Западня

      Эту партию они так и не доиграли. Анатолий будто забыл проснуться и покидать этот прекрасный сон совершенно не хотел. Там, где-то за пределами его дома, был огромный враждебный мир: строгий наставник, требовательные учителя, навязчивые родственники, хрупкая безупречная репутация. Наверняка все они, узнай что творится у него в голове, забили бы тревогу и упекли его в психушку на принудительное лечение. Любимый сын, гордость шахматного кружка, подающий надежды ученик выпускного класса… гомосексуал? Это определённо какая-то болезнь! Они слишком сильно давили на слабый подростковый разум и извратили его? А может, это происки заморских врагов? Едва Анатолий думал о том, что случится, ему становилось дурно. Однако проснуться было выше его сил.       Они спрятались в его комнате, зашторив окна и закрыв дверь на щеколду, чтобы никто не смог застать их врасплох, если вдруг родственники решат вернуться раньше времени. Анатолий не мог отстраниться от Фредди, который сам сейчас напоминал разомлевшего от ласк кота, которого наконец-то смогли приручить. Он всё целовал податливые пухлые губы, потрескавшиеся до ранок после мороза и с лёгким металлическим привкусом крови. Фредди обнимал его в ответ достаточно крепко и с первого взгляда было трудно определить, где чьи руки и ноги.       — Фредди, — Анатолий с удовольствием протянул его имя, наслаждаясь сочетанием слогов. — Фредерик.       Тот нахмурился, прищуренным взглядом ловя взгляд Анатолия. У обоих зрачки настолько расширились в полутьме, что почти заполнили всю радужку.       — Не зови меня так. Только Фредди.       — Почему?       — Мне не нравится, — он уткнулся Анатолию в шею и тихо фыркнул. — Когда я стану чемпионом мира, меня будут звать только Фредди.       — Ты настолько уверен, что завоюешь титул? — Почему-то Анатолию от этой непоколебимой самоуверенности было весело, словно он сам не грезил о победах высшего масштаба. Ему вообще было очень хорошо и именно сейчас не имело значения, что по сути он делал то, что делать совершенно не следовало и что их отношения развились внезапно и стремительно. Это казалось правильным. Анатолий напоминал себе кисель и был согласен со всем, что говорил Фредди.       — Я лучший.       — Самый лучший, — он чмокнул его в макушку.       — Разве так правильно?       — Ммм?       — «Лучший» — это самое по себе высшее… высшая форма прилагательного.       — Для тебя правильно.       — Не придумывай, — Фредди дёрнулся и случайно зарядил головой в подбородок Анатолия так, что тот взвыл, и стало уже неважно, правильно так говорить или нет.       — Осторожнее!       Вероятно, были в такой близости и свои минусы, но Анатолий честно пообещал себе с ними смириться. Он потёр ушибленное место пятёрней и улегся обратно на подушку, откровенно забавляясь растерянным лицом Фредди. Мелочи. Это всё мелочи. На улице стояла глубокая ночь, сквозь занавески просвечивали желтоватые огни фонарей, под окном что-то не поделила пара котов. Те начали вопить как ненормальные. Пора было отправляться на боковую, однако если валяться с кем-то в обнимку поверх покрывала можно было и в выходной одежде, то спать он всё же предпочитал, смыв пыль и пот прошедшего дня.       Анатолий с сожалением поднялся с постели, включил свет и пробрался к шкафу, выбирая из домашнего любимые шорты с футболкой, чтобы кинуть их своему… близкому другу?       — Пойдём, я покажу тебе, как воду включать.

***

      Фредди потянулся и зевнул, расслабляя одеревеневшие мышцы после долгого сидения. Время летело стремительнее самолёта, уносящего его из Америки. Стайка временных одноклассников пообвыкла к нему и потому воспринимала его не как сошедшего с другого мира божества, а как обычного заносчивого парня, который к своему непримиримому и надменному характеру не всегда улавливает правильный смысл слов иностранного языка. Собственно, в конкретный момент он был фактически заперт в учительской после очень некрасивой сцены.       Один из доброжелателей попробовал научить наивного американца матным выражениям, полагая, что он не заметит подвоха и опозорится перед кем-либо из старших. Фредди, достаточно хорошо знакомый с нецензурными словами русского языка, тут же полез в драку. Кто ж знал, что у Трампера мать тащилась по русским социалистам и к ним домой нередко захаживали ребята, не стеснявшиеся сказать что-нибудь крепкое?       Фредди хорошо знал мат и прекрасно умел показывать несогласие с помощью кулаков.       Пусть нос крайне неприятно тянуло и под глазами уже наливались насыщенной синевой фингалы, чувствовал он себя победителем. Сломанная рука против одного смазанного удара в нос. Определённо, «один-ноль» в пользу Трампера.       Насчёт наказания он не переживал. Само собой Молоков выест мозг по чайной ложке, но большего он сделать не мог. Ценный интеллектуальный кадр никто даже не отправит домой раньше времени, ведь несмотря на то, что Фредди стабильно чувствовал, что не дотягивал по усидчивости Толику, остальных раскидывал за десяток ходов, безжалостно разбрасывая шахи и маты оппонентам.       Его страшило предстоящее соревнование с уже состоявшимися в шахматной карьере спортсменами, однако и с ними он обязан был справиться. Чем дольше Фредди находился в Советах, тем маниакальнее цеплял крючки для страстной ненависти к этому государству. Серость, холод и мошенничество — вот чем для него был Советский Союз. Он ещё в четырнадцать заметил, как русские шахматисты договаривались на соревнованиях, вышибая из борьбы всех мало-мальски достойных соперников, чтобы уже в финале синтетически выбрать победителя и, чисто символически разыграв партию, забрать все лавры себе. Фамилии менялись, но оставалось одно — в лидерах шли Советы.       Он сыграет с каждым и докажет, что их умения и выеденного яйца не стоят.       Когда дверь открылась, Фредди хмыкнул, умудряясь свысока смотреть на Молокова. Тот скривился, будто увидел надоедливое насекомое, затем выдохнул сквозь зубы и небрежно достал платок:       — Вытрись, у тебя всё лицо кровью обляпано.       Что? Не будет никаких нравоучений? Только лицемерная забота? А как же запятнанная репутация?..       Как бы не хотелось бросить платок в лицо Молокову, он всё же его принял, смочил водой из учительского графина и начал угрюмо отскребать лицо от крови. Видок ещё тот, конечно же, но Фредди не жаловался — могло быть и хуже. Молоков тяжело уселся на соседний стул и весь его вид — тёмно-серый костюм, прилизанная волосок к волоску причёска и чистое, без изъянов на коже, лицо — показывало, насколько же он устал. Фредди не впечатлило. Он краем глаза бросал на него взгляды, не нарушая молчания, и думал о том, что КГБ-ешник не уследил за своим сокровищем, что так ревностно пытался оберегать. Было даже смешно, что Сергиевский, которым так грезил этот человек, действительно имел склонность к своему полу, однако ему всё равно не достанется — они не подходили ни по возрасту, ни по статусу, а открыться, как Фредди, Молоков права не имел.       — Ваша жизнь совершенно не такая, какой вы её хотите показать.       Он произнёс это, не подумав, просто сорвалось с языка как продолжении мысли, но Молоков застыл и его глаза опасно заблестели.       — Что ты имеешь в виду?       — Вы все серые, наивные и никто не может быть тем, кем действительно является.       — А ты-то… можешь?       — Не знаю. По крайней мере я могу делать то, что хочу. — Фредди швырнул платок на стол. — Чем могу быть полезен «товарищу»?       Молоков вздохнул.       — Скажи, зачем ты затеял драку.       — Не люблю, когда из меня хотят сделать дурачка.       — Однако тебя все равно им сделали. Через месяц у тебя будут матчи с кандидатами и чемпионами и я надеюсь, что подобных сцен ты устраивать не будешь. Зайди в медпункт, приведи себя в порядок и возвращайся на уроки, если тебе не надоело эта игра.       О нет, ему не надоело. Фредди растянул губы в заученной «американской» улыбке, насквозь приторной и фальшивой, ожидаемо увидев, как Молокова от неё перекосило. Однако срок пребывания в Советах действительно неумолимо приближался к завершению — хоть и казалось, что впереди месяц, он прекрасно знал, как дни пройдут, оставив после себя только привкус потерянного времени. Фредди не знал, хотел бы он задержаться или покончить со всем как можно скорее — и даже Толик не играл большой роли, хотя, несомненно, он к тому прикипел и не хотел бы расставаться. Было в их связи что-то непосредственное, светлое и искреннее. О таком не забывают спустя года и бережно сохраняют в сердце, пронося через всю жизнь.       Был шанс остаться на связи и после возвращения в Нью-Йорк. Письма. Если получиться, то даже звонки. Было бы очень хорошо, однако Фредди и на этот счёт иллюзий не питал. Кто даст Сергиевскому общаться с идеологическим врагом? Нужно наслаждаться тем, что есть сейчас — взять максимум, чтобы потом не о чем было жалеть.       На одном упрямстве Фредди, растрёпанный и опухший, продолжил занятия. Химия, литература и алгебра. На первых двух уроках Толик и Фредди сидели порознь, но первый то и дело крутил головой, пытаясь рассмотреть, что творилось с его приятелем. Фредди недовольно поджимал губы и на переменах успевал выйти из аудитории до того, как Толик успевал бы к нему подойти с расспросами.       В конце концов тому это надоело, и он подловил Фредди у кабинета математики перед самым звонком, требовательно заглядываю в глаза и подслеповато щурясь. Фредди флегматично обратил внимание на последнее, предрекая, что в будущем — неважно, рано или поздно — Толику придётся надеть очки и его и без того синие глаза станут возмутительно ярче.       — Фредди, — Толик скрестил руки на груди, будто бы не обращая внимание на то, что уже нужно было сидеть за партой и ждать первых слов учителя.       — Анатолий. Мне казалось, что тебе нужно получить хорошие оценки в аттестат.       Толик фыркнул, но всё же оглянулся в раскрытую дверь и поспешно отошёл, чтобы не попадаться в поле зрение Василия Викторовича. С тех пор, как Сергиевский спелся с Трампером, их парочку воспринимали неоднозначно. Считали, что они совсем потеряли связь с реальностью из-за своих шахмат, и с нетерпением ждали, когда загостившегося американца отправят восвояси.       — Ты лучше скажи мне, что это было?       — Что именно?       — Зачем ты врезал Андрею?       — Мне так захотелось.       — А если серьёзно?       — Я сам справился со своей проблемой. Не лезь ко мне.       — Ладно, хорошо-хорошо. Наверняка он сам виноват, — Толик выдохнул, улыбаясь и признавая, что он совершенно не собирался как-то задевать Фредди. Почему-то это начало раздражать только сильнее. Он сдержался, поднимая бровь и выразительно показал на приоткрытую дверь.       — Ты либо иди, либо не стой памятником самому себе.       В идеале было бы пойти на алгебру. С одной стороны это правильно и Толику итак слишком много вопросов к дисциплине, а с другой… какая ему разница? В своей учёбе у Фредди всё хорошо, если не сказать прекрасно. Пусть выбирает сам, что у него там в приоритете.       — Ходил в медпункт?       — Зачем?       — Ты уже синеглазка.       — Отстань от меня!

***

      Фредди не сумел подавить нервную дрожь в пальцах, когда его привели в помпезное — удивительно за этой страны — здание, вероятно, ещё дореволюционного времени. То ли администрация, то ли ещё какое управленческое здание, в котором Трампер никогда не бывал. Следом за ним по пятам шёл Молоков, возвышаясь сухой, но крайне угрожающей тенью. Иногда шёпотом он подсказывал, куда нужно свернуть, однако почему-то Фредди шёл первым, ловя на себя объективы камер и делая вид, что громкие щелчки его совершенно никак не трогают.       О Джизус, будто тигра в цирке показывают! В душе царил раздрай, хотелось развернуться и спрятаться там, где его не найдут, и забыть свой запальчивый вызов как страшный сон.       Собственно, вот он час икс. Здесь они проведут целый день с небольшими перерывами на отдохнуть и покушать. Десять противников.       Либо Фредди прославится, либо опозорится — и никакого компромисса. Для себя он решил раскидать всех противников, имеющий силу только в стае, а вот как расположит случай — хороший вопрос.       — Налево и пришли, — удивительно, но Молоков, словно чувствуя его настоящий настрой, пытался вложить в шёпот какой-то намёк на подбадривание. Неужели он так плохо выглядит? Казалось, что маска идеальна и сквозь никакая лишняя эмоция не проскочит.       Их встретил арбитр, недостаточно интересный, чтобы запоминать его имя — всё-таки это не высшая лига — и коротко представил первого противника. Фредди встретился с дядечкой в возрасте в потёртой выцветшей рубашке и очках на поллица с толстыми линзами, искажающее блестящие карие глаза.       Мысленно Фредди дал себе пощёчину, потом он вежливо оскалился своему оппоненту, проверил доску и уселся, ожидая команды начать. Дальше уже пошли привычные действия: ходы пешек, коней, слонов. Почти сразу он потерял половину своей доски, а уже на пятнадцатом ходе смотрел на патовую ситуацию, в которой никак не мог прикрыть своего короля.       Не нервничать.       Не паниковать.       Сохранять спокойствие.       Сердце остановилось и рухнула куда-то вниз. Желудок завязался узлом. В горле пересохло и образовался ком, мешающий дышать. Это всё?       Пару секунд Фредди с недоверием смотрел на фигуры, но наваждение не исчезло. Он проиграл.       Внутри будто оборвалась струна, и было сложно сказать, что Фредди чувствовал. Злость? Возмущение? Разочарование? Смирение? Неважно, первый шанс упущен, но впереди ещё девять.       Он выдохнул сквозь зубы и потянул руку к человеку, от которой такой подставы не ожидал, признал проигрыш.       Молоков улыбался отвратительно-снисходительно, словно именно такого исхода и ожидал. Фредди выпил воды, пожевал крекеры и к нему пригласили второго оппонента.       Ситуация повторилась, только шахматист напротив был очень полным и почти не смотрел на фигуры. С ним даже поиграли в поддавки, чтобы всё равно поставить мат и следующим за ним шах.       Третий не смотрел уже на него, всецело отдаваясь игре. Ему Фредди тоже проиграл.       Лишь на седьмой раз ему начало казаться, что он мог бы выиграть, но не удалось вывести даже на ничью. Эти взрослые люди, не раз выезжающие на общемировые матчи, игрались с ним как кошка с мышкой. И пусть Фредди был одарённым, очень умным и сообразительным, ему всё равно катастрофически не хватало опыта. Он проиграл всей десятке, раз из раза приходя к одному результату. Может быть, Фредди был слишком поспешен, не желал слишком серьёзно подходить к игре или просто не мог сосредоточиться — неважно, он опозорился.       — Крайне продуктивный день, мистер Трампер.       Молоков с удовольствием танцевал на его костях, как бы не пытался выглядеть сочувствующим. Правильно, так и надо действовать с завравшимися тинейджерами — тыкать носом в свою амбициозность и неопытность, чтобы в будущем они сто раз подумали прежде чем открывать рот. Что ж, Фредди это обязательно запомнит. Ему всего лишь шестнадцать. Через десять лет уже они будут сдерживаться от истерики, закусывая щеки до крови, а он будет на них смотреть и лицемерно соболезновать.       — Продуктивнейший, — такому оскалу мог бы позавидовать и волк, столько в нём было свирепости.       — Мне связаться с Сергиевским или отвезти вас в отель?       — Отвезите в отель. Я уверен, Толик меня уже ждёт. — В эту игру с болевыми точками можно играть вдвоём, да, товарищ Молоков?       Фредди предвкушал, как его растащат на множество маленьких Трамперов. Ещё бы. А пусть! Да, он проиграл. Да, все десять партий. Да, сам бросил вызов. Но кто смог бы похвастаться, что ради него сорвут всех этих, несомненно, известных людей, чтобы он смог потренироваться? Только на языке всё равно чувствовалась кислота, которую не перебьют сотни или тысячи слов утешений. Фредди как можно выше задрал подбородок, не смотря ни на кого, и вышел из пышной залы, рябившей перед глазами белым, золотым и красным, словно единственный возможный победитель.       Молоков ожидаемо держался чуть позади, пуская его вперёд навстречу камерам и пристальным внимательным глазкам. На улице будто стало холоднее в сотню раз, и Фредди с трудом дождался, пока он сможет запрыгнуть в машину КГБ-ешника, уже по-хозяйски устраиваясь на заднем сидении. Только сейчас он почувствовал, как его трясло. Щёки горели от унижения.       — Наигрались, мистер Трампер?       Он ничего не ответил, откидываясь на спинку и отворачиваясь к окну. В салоне витал отвратительный запах машинного масла и бензина, от него становилось дурно. Фредди смотрел в окно, с нетерпением ожидая, пока сможет отделаться от Молокова и встретиться с Толиком. Он сделает сегодня с ним то, о чём Молокову можно только мечтать. Это немного утешало, но только немного.       — Я очень рад, что терпеть всех вас осталось совсем недолго.       — Что, даже Сергиевского?       — Всех. Вы все одинаковые. И твой Сер-ги-ев-ский мне тоже проиграет.       — Хорошо, что поражения тебя мотивируют и ты не опускаешь после них руки.       — Не врите. Вы были бы рады, если бы я сдался.       — Мне всё равно.       На прощание Фредди со всей дури хлопнул дверью, но всё равно не смог её закрыть. Из мелкой мстительности он оставил всё как есть и действительно увидел одинокий силуэт Толика, который переступал с ноги на ногу в тщетной попытке согреться. Каким же удовольствием было уйти в отель и чувствовать завистливый взгляд в спину.       — Фредди, как твои дела?       — Просто прекрасно. Просто прекрасно. У меня было десять партий. Я проиграл. Все.       Толик споткнулся и чуть не рухнул на скользкие порожки. Фредди успел придержать его за локоть, не зная, страховал ли он его или держался сам, чтобы не упасть.       — Сложно было?       — Нет. Просто я… не рассчитал свои силы. Такое бывает, когда ты один, а их десять. Когда шумно, слишком светло и всё тебя отвлекает.       — Думаю, ты всё равно играл хорошо.