Не бойся, когда ты один

      Мо Жань оказался прав — Чу Ваньнин пришёл снова. Вернее, просто пошёл следом, когда Тасянь-цзюнь явил себя через несколько дней и, ухватив за руку, без объяснений потащил за собой. Последующие их встречи проходили теперь в той же самой однокомнатной квартире на окраине южного района. Только он, Мо Жань и Бугуй. С Бугуем Чу Ваньнин получил возможность познакомиться ближе, чем хотелось бы, запомнив невольно каждую щербинку гладкой блестящей стали и замысловатый тёмно-красный узор на чёрной рукоятке. Когда он пришёл во второй раз, Мо Жань с неодобрением взглянул на немного затянувшийся по краям уродливый шрам, показавшийся из-под еле державшейся завязкой на плече перевязи.  — Ты даже о таком самостоятельно позаботиться не мог? — он аккуратно дотронулся до раны горячими подушечками пальцев, причиняя саднящую боль. — Хорошо, что нет заражения. А если бы загноилось? Что бы мне тогда пришлось делать? Сиди здесь, я сейчас обработаю. Какой поразительно тошнотворной выглядела эта забота. Особенно если учесть, что несколькими минутами спустя Мо Жань с тем же сосредоточенным выражением лица принялся резать его запястья. В аккуратных, точных, словно по линеечке, неглубоких порезах, вырисовывающихся на левом предплечье, Чу Ваньнин начал узнавать черты иероглифа своей фамилии. Мо Жань не спешил и закончил выводить иероглиф только в следующий его визит, всегда после подобной работы он протирал руки мужчины обеззараживающим средством и перевязывал чистым бинтом, а впоследствии даже купил охлаждающую и утихомиривающую боль мазь. Если с первым иероглифом ещё можно было что-то более или менее понять, то на его правом предплечье появился совершенно незнакомый Чу Ваньнину иероглиф «Фэй». Мо Жань водил ножом по коже с прилежностью, подобной влюблённому мальчишке, вырезающему на коре дерева имя своей юной пассии. Боль и вред, принесённые дереву, мало интересуют озорника в такой момент, ведь что может случиться с грубой корой? Ему хочется лишь увековечить вырезанные слова, поглубже всадив нож, добравшись до мягкой беззащитной внутренности, чтобы ни дождь, ни ветер, ни время, их оттуда уже не вытравили. Чу Ваньнин почти никогда не раскрывал рта во время их странных свиданий, предпочитая сохранять лицо и предоставляя Мо Жаню возможность, если ему вздумается, комментировать свои действия и мысли. Но в этот раз он решил спросить:  — Что значит «Фэй»? Почему ты выбрал именно это слово?  — Оно красивое. Разве нет? — Мо Жань, только что закончив выводить последний штрих, всё ещё держал в своей его руку, наблюдая, как выступившие капли алой крови медленно стекают вниз по предплечью. Он взял другую руку с подзажившими и начавшими покрываться корочкой ранками и соединил их вместе, любуясь готовой работой. — Чу Фэй. Можешь считать это знаком своей принадлежности. Ты принадлежишь мне, твои мысли, твоя душа и все твои чувства. Словно раб, словно наложница — Императору. Разве тебе не нравится прекрасное имя, которое я для тебя подобрал? Каково это, тебе, привыкшему руководить и командовать другими людьми, ощущать себя под чужой властью, словно подстилкой под моими ногами? Стоит тебе сейчас дёрнуться, и Бугуй может случайно двинуться дальше, чем нужно… — Мо Жань задумчиво водил кончиком лезвия по шее и подбородку. — Не бойся. Разве могу я тронуть это место? Ведь ты никак не можешь скрывать своё лицо, даже если я того пожелаю, а мои узоры не предназначены для посторонних глаз. Только для тебя. Чу Ваньнин, испытывая злость и невероятное унижение, попытался выдернуть руки. Кисти в ответ лишь сжали сильнее, и Мо Жань, приблизившись и обдавая кожу горячим дыханием, слизал языком тонкую струйку выступившей крови. Чу Ваньнина пробрали мурашки от ощущения тёплого, влажного языка на коже.  — Сладко… — губы Мо Жаня покраснели, что вкупе с нездорово блестящими глазами делало его вид ещё более безумным. Он отпустил одну руку и дотронулся до пореза на груди мужчины. — Как жаль, что я не догадался попробовать отсюда. Может быть, в другой раз.

***

Чу Ваньнин с ужасом ждал, что следующим придёт в голову вырезать второй личности его подчинённого, но тот полностью удовлетворился своей работой. Однако по-прежнему продолжал регулярно, раз в несколько дней таскать мужчину к себе домой и ничуть не утратил садистских наклонностей. Мо Жань не хотел, чтобы шрамы затягивались, а потому, едва они начинали бледнеть, аккуратно заново вспарывал кожу по старым линиям. Чу Ваньнин свыкся с постоянной болью в руках, но те затекали и не получалось быстро печатать, что сказывалось на скорости его работы. Когда предстояло важное совещание, требовавшее полной концентрации его внимания, мужчина взял привычку принимать обезболивающее. Иногда Мо Жань делал крохотный порез на каком-нибудь участке кожи и завороженно наблюдал, как по лезвию стекают капельки крови. Но, налюбовавшись, тут же обрабатывал и оставлял в покое, давая ранке полностью зажить за пару недель. От грубых прикосновений на коже порой оставались синяки. Но больше всего он любил шрамы: обновлять их, слизывать липкую кровь и подолгу рассматривать, почти любуясь. Случались дни, когда Мо Жань не трогал его даже пальцем, но такие Чу Ваньнин не переносил больше остальных, ведь тогда ему подолгу рассказывали о том, как его ненавидят. Случаи из больничного прошлого, о странных таблетках и сутках беспамятства после, палатах с тошнотворно белыми стенами, безумных больных, каждый день забывающих собственное имя, и дежурно улыбающихся врачах, с притворным вниманием выслушивая чужой бред, рисующих члены в своих бумажках. И о Ши Мэе, которого Мо Жань упоминал редко и вскользь, но с такой болезненной улыбкой, что у Чу Ваньнина в такие моменты сжималось сердце. А что Чу Ваньнин? Разве он ненавидел себя меньше? Разве с того случая проходил хоть один день, в который он не вспоминал и не сожалел о своём поступке? Порой после подобных свиданий, возвращаясь, наконец, измученным в своё гнездо, Чу Ваньнин раздевался и становился перед зеркалом, находя своеобразное удовольствие в подобном самоуничижении. Он бы не взялся сказать, сделалось ли его тело хуже, когда грудь разрезал свежий шрам, потому что его мнение о собственной привлекательности и так находилось на нижней отметке. Только раз и навсегда утвердилась уверенность, что тело это он никогда и никому не покажет по доброй воле, и вовсе не потому, что про это говорил Мо Жань. И если бы хотя бы на работе можно было забыться, похоронив себя под кучей протоколов и статистических отчётов, как он привык делать за долгие годы, но нет, Мо Жань был и там. Другой, открытый и искренний, врывающийся в его кабинет как к себе домой и нагло указывающий, что и когда ему следует есть. По неудачному стечению обстоятельств выбравший повод, чтобы пристроиться в кресле на расстоянии двух шагов, словно собака, сторожащая порог хозяина на придверном коврике. Остающийся с ним допоздна, чтобы разобрать дела, и окружающий такой непривычной и всепроникающей заботой, что сердце невольно дрогало. И Чу Ваньнину приходилось постоянно напоминать себе, что забота эта вовсе не предназначена ему, потому что он чем-то выделяется. Потому что является для Мо Жаня особенным человеком. Нет. Так ведут себя по отношению к другим все открытые, отличающиеся характером экстраверта люди. И тактильные контакты значат вовсе не больше, чем простое похлопыванию по плечу того же Сюэ Мэна. Это только для него, привыкшего вести одинокий образ жизни и никогда толком не имевшего близких друзей, подобное внимание воспринималось слишком остро, слишком близко. Но сколько бы ни напоминал он себе об осторожности, в один момент заметил, что заглядывается на Мо Жаня, тихо печатающего что-то на своём ноутбуке, дольше положенного, а когда молодой человек приближается сильнее, обдавая жаром своего вечно разгорячённого тела, чтобы уточнить что-то в бумагах или протянуть ему кружку свежезаваренного в этом дурацком чайнике с хайтаном чая — сердце начинает колотиться подозрительно быстро. Он прятал вечно ноющие руки, пока Мо Жань находился столь близко, что шансов, что он заметит что-то неладное, прибавлялось. Растерянный и напуганный своей реакцией, Чу Ваньнин распорядился, чтобы с починкой компьютера его подчинённого поторопились, и с облегчением выпроводил того из своего кабинета. Но если бы это помогло, если бы это только помогло… Что за кандидатуру выбрало его глупое сердце? Человека, чью, вероятно, единственную любовь он убил собственными руками и стал причиной его серьёзного психического расстройства. Если бы в тот день всё пошло иначе, разве бы сейчас Мо Жань, с безумным блеском в глазах, пытался столь яростно напиться человеческой крови? Разве не остался бы он по сей день обыкновенным, талантливым и отзывчивым юношей, которого Чу Ваньнин… Но как было заткнуть сердце, сказать, что нельзя, ничего, кроме боли это не принесёт? Боли, по сравнению с которой раны от Бугуя покажутся небесным благословением. А Мо Жань опять как назло был слишком рядом и предлагал согреть ледяные болящие руки. Чу Ваньнин понял, что дело принимает совсем дурной оборот, когда рядом с Тасянь-цзюнем у него…       В тот день Мо Жань внимательно осмотрел его руки со свежими покрасневшими шрамами и, удовлетворённо улыбнувшись, провёл кончиком лезвия по груди.  — Мы ни разу не обновляли его, но мы же с тобой не хотим, чтобы такая красота безвозвратно пропала… Чу Ваньнин не взялся бы сказать, пропадёт ли след от пореза подобной глубины, но кто бы стал его слушать? Он лишь внутренне скривился, вспоминая неприятную режущую боль в груди. Мо Жань надавил на лезвие, но далеко не так сильно, как в первый раз, провёл тонкую, почти не ощутимую полоску по центру розового следа, позволив выступить нескольким алым каплям. А следом — прижался горячей щекой к его груди и повёл языком, жадно слизывая кровь. Прикосновения оказались слишком непривычными, слишком болезненно-нежными для не знавшего ласки тела Чу Ваньнина. Когда мокрый язык случайно (или нет?) задел сосок, собирая крохотную капельку крови, затёкшую на тёмный ореол, в штанах недвусмысленно зашевелилось. Безмерно напуганный реакцией своего тела, Чу Ваньнин попытался, как мог, скрестить ноги и молился, чтобы Мо Жаню не пришло в голову смотреть вниз. Ему повезло, слизав всю кровь, Мо Жань не стал задерживать его слишком долго, а, тщательно обработав рану, тут же отпустил домой. Чу Ваньнин пытался думать, понять, чем могло быть вызвано случившееся. Простая физиологическая реакция, естественная для мужского организма, или… Если мысль о том, что ему так неправильно понравился собственный подчинённый, окружавший дерзковатой заботой, ещё можно было с трудом, но принять, то подобную постыдную реакцию на действия нездорового человека даже проецировать на себя было до тошноты противно. Только вот Чу Ваньнин так и не научился разделять Мо Жаня и Тасянь-цзюня. Единственным из всех, включая даже самого юношу, Чу Ваньнин всегда считал Мо Жаня одним и тем же человеком, как бы сильно ни бросались в глаза отличия его личностей.

***

Всё могло бы обойтись, и Чу Ваньнин мог бы оставить этот эпизод тихо пылиться в собственной голове, но Мо Жань решил, что он, видимо, был ещё не достаточно унижен.  — Чу Фэй, я ведь говорил тебе, что твоя душа и все твои помыслы принадлежат мне безраздельно, — молодой человек иногда называл его этим странным, вырезанном на его запястьях именем, от которого у Чу Ваньнина сводило зубы от омерзения. — Но если хорошенько подумать, это всё ещё не так.  — На что ты намекаешь? — осторожно спросил мужчина. Взгляд с оттенком похоти, рассматривающий его как всегда почти обнажённое тело, совсем не нравился.  — Нам нужно заняться сексом… тщщ, подожди, не перебивай, — Мо Жань предупредил готовый сорваться с губ ответ о том, что Чу Ваньнин думает на этот счёт, закрыв его рот тыльной стороной ладони с зажатым в ней ножом. — Да, я мог бы взять тебя силой хоть прямо сейчас и ты не смог бы оказать мне сопротивления, но разве это интересно, смотреть на твоё вечно надменное каменное лицо и чувствовать, будто трахаешь бревно? Я хочу твоего согласия, а потому спрашиваю и даже не предлагаю сделать это сегодня. Я хочу твоего активного участия, хочу, чтобы ты стонал от моего члена и почувствовал себя моей собственностью. Что скажешь, Чу Ваньнин? Если хорошо постараешься, тебе самому будет приятно. Разве не лучше танцев Бугуя по твоей коже?  — Можешь перерезать мне горло своим проклятым ножом хоть прямо сейчас, — выплюнул Чу Ваньнин, когда рука наконец отодвинулась от его губ, — но я скорее умру, чем позволю этому случиться! Этому никогда не бывать! Грязное животное!..  — Верно, животное, — хмыкнул Мо Жань. — Думаешь, первый, кто меня так называл? Умерь свою гордыню, Чу Ваньнин. Перерезать горло я могу вовсе не тебе. Озвученное требование подобно взорвавшейся петарде перевернуло сознание Чу Ваньнина. Мо Жань постоянно твердил о своей ненависти к нему, так к чему?.. Верно, как он и сам сказал, — унизить. Растоптать окончательно его достоинство и пройтись грязными сапогами по изнанке его души. Чу Ваньнин не предавал особого значения сексу и никогда не проецировал его на себя. Но если пришлось бы честно ответить на подобный вопрос, его понятия были скорее старомодными: два любящих друг друга человека, единые душой, могли соединиться и телом, в остальном же, случайные связи, обычные у современной молодёжи — грязь и разврат. Этим изощрённым способом унижения Мо Жань умудрился попасть в самое больное место — задеть болезненную гордость, которую Чу Ваньнин так рьяно охранял. В этот раз мужчина решил не уступать, даже если его тело пронзят десять тысяч ножей. И в конце концов, разбившись лбом о каменную стену его упрямства и оставив пару болезненных синяков на руках от того, что слишком крепко их сжимал, Мо Жань был вынужден отступить. Так думал Чу Ваньнин.