Не бойся, когда ты один

      Чу Ваньнин шёл по узкому залитому белым светом коридору и пытался предугадать, с кем ему сейчас предстоит встретиться. Разрешение на посещения не так просто было выбить, но вряд ли его всерьёз остановили бы несколько оббитых порогов и упрямых обозлённых на жизнь бюрократических крыс — если было нужно, Чу Ваньнин умел быть настойчивым, ему редко кто отказывал. Только голова уже тихо гудела от этого всего. Только зачем он вообще это делает, рвётся туда? Потому что косвенно причастен, потому что если бы затолкал поглубже гордость и сказал сразу, как есть, это осталось бы между ними двоими и не привело к смерти невиновного и абсолютно постороннего человека? Потому что хотел спасти Мо Жаня? Только Мо Жаня? Или этого, второго, тоже? Нет — только Мо Жаня, которого он не научился делить на первого и второго, Мо Жаня, который был обозлённым на весь мир и хотел убить часть самого себя… «Не вздумай!» — Чу Ваньнин ускорил шаг.  — Господин Чу, постойте, мы уже пришли, — сопровождавший на два шага позади плечистый санитар остановился рядом с одной из однообразных дверей. «Комната посещений», — прочитал Чу Ваньнин табличку на двери. — Можете не обращать внимания на моё присутствие. Постарайтесь не говорить вещей, которые могут расстроить или разозлить больного. В случае чего — вставайте за мной, я смогу его задержать. Чу Ваньнин кивнул, комкая в руках выданный листок с памяткой, в которой было написано примерно то же самое. Дверь бесшумно открылась и захлопнулась, санитар встал недалеко, облокотившись о стену. Одного взгляда на скрытые под тяжело нахмуренными бровями глаза хватило, чтобы понять, кто перед ним. Но он успел измениться даже за эти пару недель, осунуться в лице и потухнуть глазами.  — Здравствуй, Мо Жань… — Чу Ваньнин опустился на стул напротив.  — Нахуя ты припёрся? Санитар бросил в их сторону обеспокоенный взгляд. Чу Ваньнин спокойно кивнул, показывая, что всё в порядке.  — Рассчитывал увидеть здесь его, да? — продолжил Мо Жань. — Только вот нихуя, обломалось ваше свидание, можешь возвращаться домой.  — Я скорее рассчитывал видеть тебя во время следствия. Почему ты оставил его разбираться с этим?  — А что, он сразу же распустил нюни, как сопливая девчонка? — Мо Жань коротко хохотнул. — Неудивительно. Стоило всего-то раз в жизни почувствовать на своей шкуре проблемы.  — Разве не ты был их причиной? — парировал Чу Ваньнин.  — Я?! — глаза Мо Жаня опасно сузились. — Конечно! Во всём виноват только я! — он вдруг наклонился и зашептал заговорщически, будто в самом деле боялся, что санитар их подслушает: — Понравилось с ним трахаться? Лучше, чем со мной? Охуеть, когда вы только успели! Пока я что-то там думал, на самом деле, выходит, всё это время был последним дураком. Как я ненавижу тебя, Чу Ваньнин! Вас обоих, в гробу я вас обоих видал!  — Мо Жань, не распоясывайся, — строго осадил его учитель.  — Покажи руки, — вдруг попросил Мо Жань, взглянув на него почти умоляюще. Делать это здесь точно было далеко не самой лучшей идеей. Увидь подобное сотрудники психиатрической клиники, и либо его запрут в соседнюю палату, либо, если он расскажет правду об их появлении, меры по содержанию Мо Жаня еще более ужесточат.  — Не говори глупостей.  — Я хочу посмотреть, — не унимался Мо Жань. — Они, наверное, уже почти сошли, столько времени прошло. Ещё немного — и сойдут совсем, тогда ты просто забудешь и продолжишь жить дальше. Только не с ним, нихуя, с хрена ли ему так просто это достаётся?!       Чу Ваньнин думал о руках, которые, действительно, перестали болеть, или он просто не замечал боли за суматохой последнего времени. И о том, говорит ли Мо Жань ещё с ним или уже сам с собой.  — Я хочу посмотреть! Всего один раз, я ведь больше никогда их не увижу! Тебе что, жалко? — Мо Жань приподнялся и двинулся ближе с намерением взять его за руку. Чу Ваньнин инстинктивно дёрнулся назад. Заметивший неладное санитар тут же оказался рядом и скрутил руки молодого человека, обездвиживая. Даже несмотря на внушительное телосложение медицинского работника, Чу Ваньнину показалось, что Мо Жань как-то слишком мягко и бессильно опал в его руках.  — Господин Чу, думаю, на сегодня посещение стоит закончить.  — Вали нахуй, Чу Ваньнин! — Мо Жань слабо дёрнулся в хватке, но закричал на пределе своего горла. — Вали и больше не возвращайся! Забудь и похорони меня рядом с Ши Мэем, да тебе уже пора выстроить собственное кладбище! Только сколько ни забывай, я приду к тебе в твоих ёбаных снах, я буду преследовать тебя после смерти, и хер ты отвертишься, хер я позволю тебе быть с кем-то ещё! Отголоски последних криков застали Чу Ваньнина уже в коридоре, где его поспешил проводить подоспевший врач.

***

Домашнее гнёздышко снова стало тихим и безопасным, только своим. Слова «уютный», которым люди имели привычку описывать свой дом, Чу Ваньнин к этому месту никогда не мог применить. Хотя, пожалуй, только в ту ночь… Впереди предстояли рабочие будни; беготня по следователям, адвокатам, полицейским участкам и судам, где раз из раза задавали те же самые вопросы, наконец закончилась, но сначала предстояло пережить долгие и отвратительно-свободные выходные. У него не было накопленной работы, то есть, совсем, наверное, Сюэ Чжэнъюн решил дать ему немного отдыха и почти не загружал поручениями. От предложения выйти в короткий отпуск и уделить время, наконец, себе, Чу Ваньнин непреклонно отказался. Времени на «себя» и пожиравшие мысли у него и так было с избытком, а работа хотя бы отвлекала. «Может быть, убраться?» — он упорно старался не возвращаться мыслями в утреннее посещение психбольницы. Но это дело совсем никак не ладилось. Он привык находить носки с утра под кроватью, и там даже было две отдельных кучи чистых и грязных, так зачем для этой цели рыться где-то в шкафу? Несколько кружек с застаревшим чайным налетом сосредоточились в самых удобных местах: на рабочем столе, прикроватной тумбочке и журнальном столике у дивана, и по самой короткой траектории относились к кухне, где их можно было наполнить чаем и изредка сполоснуть. У него и так порядок, какая к черту уборка? Пометавшись по комнате и так в итоге ни за что и не взявшись, Чу Ваньнин опустился на вновь застеленную белым бельём кровать. Старое, тёмное и совсем неприятное, зато немаркое и хорошо маскирующее следы крови, которые можно случайно пропустить при стирке — он давно сменил. Тасянь-цзюнь… Что его так разозлило в том, что Чу Ваньнин был именно с Мо Жанем? Почему они так ненавидели друг друга, будучи одним человеком? Шрамы… Если подумать, Чу Ваньнин действительно очень давно на них не смотрел, хоть они и были практически всегда перед ним. Он закатал рукава белой домашней водолазки. Шрамы по-прежнему были отчетливо видны, но оттенок их заметно изменился. Желто-коричневые истончившиеся следы вместо ярких полос цвета свежей плоти. Чу Фэй. Унизительное, отвращавшее имя. Глядя на то, с каким вожделением Мо Жань любовался этими шрамами, как любил аккуратно их обновлять, невозможно было не предположить, что они ему… нравятся. Хотел ли Чу Ваньнин, что бы унизительные следы как можно быстрее пропали с его тела? Конечно. Конечно… Но Мо Жаню они нравились… Встряхнув головой, Чу Ваньнин обратно закатал рукава. Что за дурацкие мысли лезут в голову? Мо Жань просто не хотел его видеть, и в этом не было ничего удивительного. Он смог однажды пережить это, тогда… Он жил все эти пять лет и даже забыл его лицо. Он сейчас ничем больше не может помочь Мо Жаню, ему помогут доктора. Он своим присутствием лишь усугубляет состояние. Чтобы отвлечься, Чу Ваньнин притянул к себе, кажется, последнее, что еще не пересмотрел — свой дипломат. Решив навести порядок хотя бы здесь, он вытряхнул содержимое прямо на незаправленную кровать. Среди бумаг и мелкого мусора упало что-то чёрное, сложенное компактным цилиндром. Бугуй… Нож изъяли и хранили как вещественное доказательство до окончания следствия и вступления в силу приговора, после этого по закону он возвращался Мо Жаню, а поскольку хранить такое он, конечно, права не имел, должен был быть изъят на сохранность уже медицинским учреждением, но где-то между этих инстанций немыслимым образом попал к Чу Ваньнину. Мужчина и сам не помнил, как именно Бугуй у него оказался и кто подсунул, и он должен был сдать его администрации клиники ещё давно, но даже не знал, что тот всё это время был в его портфеле.       Чу Ваньнин щёлкнул кнопкой, раскрывая лезвие. Красные прожилки сбегали по чёрной рукоятке. Действительно, кровавый клинок. «Без возврата»? Мо Жань, неужели ты действительно потерял надежду вернуться? Чу Ваньнин закатал левый рукав, снова разглядывая шрам. Сколько раз этот самый нож проходился по его плоти? Желание еще раз ощутить лёгкую режущую боль и увидеть, как плоть приобретает красный цвет, сначала почти неосязаемо появилось в мозгу, но с каждой секундой становилось всё более навязчивым. Чу Ваньнин поднёс кончик ножа к руке и аккуратно надавил, проведя первую черту иероглифа его фамилии. Выступили несколько капель крови, тут же затёкшие вниз и частично перекрывающие обзор шрама. Боли он почти не почувствовал. Мужчина взял в ванне спирт, хлоргексидин и вату, теперь постоянно имевшиеся в его доме, и протёр руку и немного запачканное лезвие. Остановиться было сложно. Это слегка неудобно оказалось делать одной рукой, вторую криво опустив на кровать под нужным углом. Но отчего-то умиротворяюще. На полчаса, которые заняло выцарапывание иероглифа, все прочие вечно тревожащие мысли вылетели из головы и осталась только собранность и внимательное наблюдение за тем, чтобы детали получились аккуратными. Куски окровавленной ваты закатными облаками рассыпались по белой постели, комнату наполнил едкий запах спирта. Последний порез Чу Ваньнин не стал сразу очищать от крови и позволил тонкой струйке медленно стечь вниз по предплечью. И только когда он, последний раз обеззаразив раны, убрал все медицинские принадлежности и достал чистый марлевый бинт, чтобы перевязать, и вновь взглянул на травмированную руку, его охватил ужас. Что он, мать твою, творил?.. Через неделю Чу Ваньнин возвращался в клинику. Ему нужно было поговорить с доктором, который за неимением у Мо Жаня более близких родственников и благодаря постоянному присутствию Чу Ваньнина рядом решил, что они в коей-то степени близки, и считал мужчину доверенным лицом. С Цзян Си, психиатром, который и был лечащим врачом Мо Жаня пять лет назад, Чу Ваньнин уже успел познакомиться. Мужчина в целом производил хорошее впечатление, хотя и раздражал порой излишней кичливостью и любил подчёркнуто демонстрировать свой статус и состояние.  — Господин Чу, рад вас видеть, — после некоторого времени, проведённого на скамейке в коридоре, Чу Ваньнин дождался подошедшего доктора. Цзян Си пригласил его в со вкусом обставленный небольшой кабинет и попросил сесть в удобное кожаное кресло. — Я только что от вашего пациента. Сегодня поведение можно назвать вполне примерным, он даже не буйствовал. Кто-то припугнул его, что если продолжит на всех кидаться, посещения запретят. Только вот нам никак не удаётся достучаться до первичной личности. В прошлый раз, чтобы его вытащить, потребовалось больше двух лет.  — Это плохо? — уточнил Чу Ваньнин.  — Не то чтобы хорошо, — Цзян Си глянул в захваченные записи об осмотре, не забыв выставить руку таким образом, чтобы хорошо можно было разглядеть украшавшие её дорогие швейцарские часы. — Нам намного проще работать с Мо Жанем, чтобы разобраться с этой ситуацией. С Тасянь-цзюнем практически невозможно разговаривать по-человечески. Но пациент во всех отношениях, не стану отрицать, интересный. Как только услышал, что он возвращается к нам, не мог упустить шанс заполучить его обратно.  — Вы хотите подавить Тасянь-цзюня? Мо Жань говорил, — Чу Ваньнин попытался вспомнить, как это звучало, — что нужно избавиться от него.  — Так мы полагали прежде. Видите ли, эти двое испытывают взаимную ненависть и отказываются вести диалог, полностью блокируя воспоминания друг друга. Поэтому самым разумным казалось оставить кого-то одного, и выбор, конечно, падал на первичную личность, во всех отношениях адекватную и не доставляющую проблем себе и обществу. Трудность заключается и в том, что мы не знаем и не можем, соответственно, прорабатывать травмирующие моменты из прошлого: Мо Жань их не помнит, а Тасянь-цзюнь наотрез отказывается рассказывать. Чу Ваньнин почувствовал смятение. Он-то как раз прекрасно знал, что это были за травмирующие моменты.  — У него погиб близкий друг. В автомобильной аварии, когда ему было четырнадцать. Прямо у него на руках.  — Эту историю я знаю, — улыбнулся Цзян Си. — Не в подробностях, конечно, но из вспышек бреда и ночных криков Тасянь-цзюня удалось более или менее сложить картину, к тому же, когда его только доставили, было указано об аварии. Но не стоит отрицать вероятность, что есть что-то ещё.  — Ещё?.. — недоверчиво переспросил Чу Ваньнин.  — Как я уже говорил, раньше мы пытались подавить вторую личность, — сменил тему доктор, — потому что иного выхода не было. Но практика показывает, что Тасянь-цзюнь рано или поздно вырывается на свободу, что приводит к не самым приятным последствиям. Гораздо лучшим решением было бы объединение личностей в одну полноценную и восстановление памяти, однако это требует долгой работы, а главное, желания их обоих.  — Вы полагаете, это возможно?  — Не берусь утверждать наверняка. К нам скоро приезжает на конференцию один очень хороший специалист из Соединённых Штатов, где же я записывал его имя? — Цзян Си порылся на столе, перевернув несколько бумажек. — Запамятовал. Ну да не важно. Я уже поделился с ним случаем Мо Жаня, и тот счёл его весьма любопытным. Может статься, у западного коллеги появятся свежие мысли, как можно помочь вашему другу. Хотите его, кстати говоря, навестить?  — Я… — Чу Ваньнин в самом деле не считал это хорошей идеей.  — Не переживайте, думаю, он не будет на вас накидываться, как в прошлый раз, а посмотреть на знакомое лицо для него даже полезно — может, придаст какой мотивации. Ну, на этом вынужден распрощаться. Хэ Фань проводит вас, — доктор быстро собрался и скрылся в коридоре по каким-то делам. Уже знакомый Чу Ваньнину широкоплечий санитар сопроводил его до комнаты посещений. Только доктор в своих предположениях, как выяснилось, ошибался.  — Обсуждали с тем надутым индюком, как поскорее от меня избавиться? — вместо приветствия мрачно бросил Мо Жань.  — Если ты не желаешь меня видеть, я не буду беспокоить твой взор своим присутствием, — Чу Ваньнин понимал, что разговаривает с нездоровым человеком, но клокочущая в груди обида заставила в этот момент крепко стиснуть зубы. Не успев толком войти, он развернулся к двери.  — Стой! — повысившийся голос заставил замереть. — Если бы это был он, ты бы остался? «Мо Жань! Ты для меня один человек! И я бы пришёл, неважно, «ты» бы это был или «он»!» — отчаянно захотелось закричать. Но какой смысл сейчас что-то доказывать. Чу Ваньнин вернулся и присел на стул. Мо Жань придвинулся, насколько позволял зафиксированный стул, и зашептал очень тихо, так, что наверняка ни слова не расслышал даже санитар:  — Расскажи мне, как он трахается. Что он делал, чтобы у тебя встал? Ты стонал под ним или так и продолжал лежать бревном?  — Замолчи! Такое не обсуждают, — прошипел Чу Ваньнин. Обида болезненным комком разрасталась в груди.  — Хотя откуда я знаю, что это был он? — Мо Жань и не думал останавливаться. — Мне не доступны его воспоминания. Может, ты мне лжёшь, а сам ебался с кем-то ещё всё это время. Может, ты только при мне строишь из себя праведного девственника, а сам задолго до нашей встречи скакал по хуям?  — Я ухожу, — свои слова Чу Ваньнин адресовал подперевшему угол санитару и тихо встал, направившись к двери.  — Ну и проваливай к хуям собачьим! Не желаю видеть твою морду больше никогда в этой жизни! Стой! Чу Ваньнин, блять, не уходи! ОСТАНЬСЯ! — на крик Мо Жаня на этот раз он даже не обернулся.

***

Чу Ваньнин спокойным шагом вышел из больницы, вежливо простился с санитаром и персоналом на входе, вызвал такси и доехал до дома под ненавязчивую музыку, и только когда закрыл за собой дверь, оказавшись в тихой пустой квартире, из глаз его потекли неконтролируемые слёзы. Он как в бреду дошёл до кровати, даже не думая утирать текущие по щекам солёные капли, и резко сдёрнул застеленное сверху покрывало. После дошёл до ванной и взял спрятанные в тумбочке свежую упаковку ваты, спирт и бинты, принёс всё это и разложил на кровати, достал так и закинутый в прошлый раз обратно в дипломат Бугуй. Хотелось отвлечься, а боль хорошо отвлекала. Нет, в прошлый раз он поклялся себе больше никогда такого не предпринимать, настолько пугающими казались его собственные действия, когда он успокоился. Но шрам на правой руке с унизительным, неприятным иероглифом «Фэй» всё ещё оставался выцветше-желтоватым. Тасянь-цзюнь давно бы его обновил. Последний раз. Он точно делает это в самый последний раз. С этими мыслями Чу Ваньнин постарался поудобнее взяться за рукоятку. Та выскальзывала и не слушалась — он не привык делать что-то левой рукой. Кое-как удалось вырезать первые три черты, потратив много времени и сил. Похоже, это продлится куда дольше, чем с левой рукой. Четвёртую черту удалось выцарапать, просидев в поту ещё минут десять, а на пятой нож соскользнул из вспотевшей ладони и разрезал вену вдоль по диагонали. Чу Ваньнин даже не почувствовал сначала особенно сильной боли и замешался, не понимая, почему из руки так обильно хлещет кровь. Он схватил большой кусок ваты, кое-как одной рукой налил на него спирта, приложив к порезу. Вата моментально пропиталась, сделавшись ярко-алой. Кровь почти не замедлила своего течения, уже образовав небольшую лужицу на белой простыни. Чу Ваньнин нервно отбросил бесполезный кусок и начал отрывать следующий, но сил внезапно стало слишком мало, что превратило даже такую малость, как отщипывание ваты, в почти непосильную задачу. Голову начала охватывать паника. Где телефон? Ему нужно вызвать скорую! Чу Ваньнин несколько раз обернулся по сторонам, но никак не мог вспомнить, куда положил злосчастный аппарат. Кое-как справившись с ватой и обмакнув её в спирту, он начал судорожно тыкать в порез. Новая вспышка боли немного прояснила сознание, но сил становилось меньше. А кровь всё текла.