Не бойся, когда ты один

      Все вокруг: от индюка Цзян Си до последней санитарки, Чу Ваньнин и даже сам Мо Жань считали, что впервые он появился после той страшной аварии, когда на его глазах погибал Ши Мэй. И только Тасянь-цзюнь знал, что в первый раз смог себя осознать, когда умерла мама. Тогда напуганный малыш слишком долго сидел в пустой квартире с начинающим разлагаться трупом, и прежде чем его нашли заволновавшиеся и почувствовавшие неприятный запах соседи, а потом и органы опеки, появился Тасянь-цзюнь. Тогда он не знал ни своего имени, ни откуда он взялся, только понимал, что он находится здесь и что он не Мо Жань. А ещё Тасянь-цзюнь понимал, что если всё время сидеть и плакать, то и самим можно помереть от голода. Но Мо Жань был слишком капризным, он не хотел вставать и бежать искать помощи, он говорил, что ждёт, когда мама очнётся. «Она не очнётся, разве ты не видишь?» — спросил Тасянь-цзюнь. «Я тебе не верю», — упрямо ответил Мо Жань и продолжил сидеть. «Поделись со мной воспоминаниями о её смерти, — попросил Тасянь-цзюнь. — Хочешь, я переживу это вместо тебя? Только не плачь. Если ты будешь реветь, ты загубишь нас обоих. Надо пойти и достать еду». Так он начал цепляться за жизнь. Тогда они с Мо Жанем говорили, спорили. Только этот жалкий хлюпик продолжал оставаться пятилетним ребёнком, ревущим по куда-то ушедшей матери, слишком мягким для этого жестокого мира. То что мир жестокий, Тасянь-цзюнь понял очень быстро, как и то, что надо отвечать ему жестокостью взамен, хватать зубами и не отпускать, кусать до мяса того, кто вздумает позариться на твою кость. А Мо Жань готов был реветь из-за любого пустяка, и тогда Тасянь-цзюнь начал забирать плохие воспоминания. Сперва он забрал день, когда мама умерла. Сколько же боли было спрятано в этом крохотном отрезке времени. Но Мо Жань продолжал грустить о ней, и Тасянь-цзюнь продолжал забирать день за днём, когда кончились все, хоть чем-то омрачённые, он перешёл к хорошим, наполненным ласковой женской улыбкой и согревающими объятиями. Тасянь-цзюнь был жаден и не остановился до тех пор, пока не присвоил все до одного. Мо Жань теперь не знал, кто такая его мать, и не плакал из-за неё. Только хоть Тасянь-цзюнь и заграбастал себе всё, что смог, он завидовал Мо Жаню, так отчаянно завидовал: в то время как у него остались только воспоминания, у Мо Жаня была мать. Столько светлых дней, столько искренней любви, которой Тасянь-цзюню за всю его недолгую жизнь ещё не дарил никто. Как мог этот сопливый хлюпик такое не ценить? Однажды Тасянь-цзюнь прочёл книжку про древних сказочных заклинателей, которые носили расшитые золотом парящие одежды, летали на волшебных мечах и могли жить сотни лет, после чего, в конце концов, возносились на небеса. Тогда он придумал себе до сих пор отсутствующее имя. Если бы он жил в те времена, мечтал мальчишка, стал бы Императором над бессмертными и подчинил всех до одного своей власти, заставляя себя признать. А потом построил огромный дворец и взял в жёны самую красивую девушку в мире, и… Этого ведь достаточно было для счастья? Так проходили годы, и Тасянь-цзюнь продолжал оберегать Мо Жаня от боли: его предназначением стало нести в себе все мрачные и унизительные воспоминания. А потом в их жизни появился Ши Мэй — неземной красоты юноша с большими персиковыми глазами и таким же огромным добрым сердцем. Ши Мэй понравился им обоим. Он был первым, кто отнёсся к Мо Жаню (и Тасянь-цзюню), как к человеку, а не шелудивой уличной собаке. Он был первым, кого можно было назвать другом в этом огромном жестоком и враждебном мире. И Мо Жань (и Тасянь-цзюнь) привязался к нему всем своим огромным собачьим сердцем, потому что не умел чувствовать вполовину, потому что не к кому в тот момент больше было привязываться, чтобы однажды… смотреть в его проколотые и залитые кровью прекрасные персиковые глаза. «Как ты мог не уберечь его? — в ярости беззвучно закричал Тасянь-цзюнь. — Но в этот раз ты ничем не превосходишь меня! Ты его даже не вспомнишь, а у меня он тоже был». «Не забирай у меня память о нём», — в первый раз попросил Мо Жань. Но Тасянь-цзюнь забрал. С тех пор они с Мо Жанем перестали говорить и делиться воспоминаниями. Тасянь-цзюня обнаружили, заперли и заявили, что его нужно убить. Конечно убить, что ещё делать с бракованной побочной личностью, даже не человеком, всю жизнь жившей ненавистью и болью? Только вот хрена с два Тасянь-цзюнь собирался так просто сдаваться. Он не мог никому отомстить за смерть матери, но точно знал, кого стоит винить в смерти Ши Мэя. О, он никогда не забудет лица того, кто был за рулём. Когда колёса тяжёлой машины сбили с ног Ши Мэя. Он смотрел прямо в эти чёртовы глаза, умоляя спасти его друга. Как он мог забыть? Хоть вся жизнь пройдёт, он должен был рано или поздно выйти и отомстить, добиться, чтобы этот самый человек испытал боль в сотню раз страшнее его собственной. Это стало, можно сказать, целью в жизни, которой до сих пор не было. Жить — ради него. Ради ненависти к нему.

***

Чу Ваньнин… Какого, блять, хуя он не приходил? Тасянь-цзюнь согласен был ещё ждать неделю до субботы, хотя Ваньнин вполне мог бы раз отпроситься с работы и прийти в среду, которая тоже являлась приёмным днём. Но уже вторая неделя прошла, а от него не было ни слуху, ни духу. Да, Тасянь-цзюнь сказал в первый раз, что он может валить к чёрту и больше не возвращаться, но он в тот момент был слишком разгневан и, вообще-то, он не отзывал своё право собственности на этого человека, так что Ваньнин до сих пор принадлежит ему и должен сейчас быть здесь! Хорошо, в первый раз он всё понял и действительно пришёл снова. Но что во второй Тасянь-цзюнь сказал не так? Или Чу Ваньнин ждал, что Тасянь-цзюнь упадёт перед ним на колени и будет облизывать ноги, как это наверняка делал Мо Жань? Этот Чу Ваньнин был слишком должен ему и ещё смел не подчиняться, смел сбегать от боли, которую Тасянь-цзюнь ещё не до конца ему возместил! Блять, Ваньнин, где ты?! Где?..  — Эй ты, император сраный, к тебе посетитель, — к его койке направился этот грубиян-переросток Хэ Фань, который любил тыкать в его руки какими-то шприцами, после чего не хватало сил даже толком повернуть голову или сознание атрофировалось до состояния амёбы, но сейчас Тасянь-цзюнь почувствовал прилив возбуждения при его виде. Ведь это значило, что… Пришёл?.. Его завели в привычную тесную комнатушку.  — Попробуй только что-нибудь выкинуть, жизнь малиной не покажется, уж я тебе обещаю, — процедил противно на ухо санитар.  — Я тебе хуй отрежу и в глотку засуну, помойная ты крыса, — не сумел остаться в долгу Тасянь-цзюнь. А потом вошёл посетитель.  — Ты? — глаза Тасянь-цзюня невольно округлились. У двери, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял Сюэ Мэн.  — Мо Жань… Ой, то есть… Как к тебе правильно обращаться? Мы, наверное, не знакомы? Меня зовут Сюэ Мэн.  — Да я знаю, придурок, — этот парень казался настолько до смешного наивным, что даже не возникало желания по привычке ссориться с ним.  — Сам придурок! То есть… — Сюэ Мэн явно не знал, что сказать, и немного его побаивался. — В общем, как ты тут?  — Не то чтобы очень шикарно, — Тасянь-цзюнь уже не в силах был смотреть на этого трясущего поджилками павлина. — Да сядь ты уже! Не бойся, сейчас я тебя точно не трону. И вообще, что бы тебе там обо мне ни наговорили, но я не всегда, как они это называют, «буйный».  — Вот ещё, стану я тебя бояться! — Сюэ Мэн тут же, гордо выпятив грудь, сел на предложенное место. Разговор клеился немного неловко, но всё равно кое-как проходил. Сюэ Мэн рассказывал о работе, о коллегах, которых Тасянь-цзюнь толком даже и не знал, даже о своей жирной ленивой кошке, которая капризно отказывалась есть новый вид сухого корма, только о единственном интересовавшем человеке как назло не упоминал ни слова. В конце концов Тасянь-цзюнь, решив, что если сейчас не спросит, больше не от кого будет узнать, прервал на середине четвёртый, подразумевавшийся смешным, рассказ о кошке и спросил:  — А что делает Чу Ваньнин?  — А, учитель… — парень как-то резко стушевался и замялся. — Ну, вообще-то меня просили не упоминать об этом. Ты только не волнуйся… Учитель, он… сильно порезал руку… и сейчас отец отправил его в отпуск. Он отдыхает дома. Думаю, когда восстановится, он тебя навестит. Наверное… Так вот, я рассказывал про Цайбао. Порезал руку? Слова заели в голове повторяющейся пластинкой. Как порезал? Где? Они… видели? Они знают? Он не обновлял шрамы уже очень давно, наверняка те уже стёрлись так, что ничего толком не рассмотреть. Хорошо, пусть так. Они не должны видеть, эти шрамы были не для посторонних. Чу Ваньнин, какого хуя ты суёшь куда ни попадя свои руки и режешь их, неужели не знаешь, кому эти самые руки принадлежат?! Он же случайно её порезал? Да? Да?! Ни одного слова из того, что говорил Сюэ Мэн дальше, Тасянь-цзюнь уже не слышал, и гость его, заметив, что вещает в пустоту, потихоньку закруглил очередной рассказ и начал собираться.  — Ну… выздоравливай? Хоть познакомились по-человечески. Как-нибудь приду ещё раз. Тасянь-цзюня сопроводили обратно в палату, но даже после ухода Сюэ Мэна до конца этого проклятого дня в голове продолжало звучать раздражающе: «Порезал руку… Порезал руку…» Ну порезал и порезал, ему-то какая нахер разница? Пусть хоть весь кровью изо рта и задницы изойдёт, Тасянь-цзюнь именно об этом и мечтал все эти годы. О его долгой и мучительной смерти в качестве расплаты за жизнь Ши Мэя. Он наверное придёт? Почему он позволяет себе это «наверное»? Он должен прийти! Он должен прийти!

***

Через несколько дней Цзян Си соизволил самолично появиться в палате и прошёл к его койке. В фальшивом обмене любезностями Тасянь-цзюнь предпочел не участвовать, с интересом разглядывая вместо этого расцарапанный коричневый пол.  — К нам приехал очень хороший специалист из Соединённых Штатов, — продолжал вещать индюк, — чей профиль как раз психиатрия. Я уже дал ему ознакомиться с твоим личным делом, и сейчас он собирается тебя навестить. Постарайся с ним подружиться, будь так добр. Тасянь-цзюнь, ты можешь на меня хотя бы посмотреть?  — Будь так добр, иди нахуй, и забери с собой своего очень хорошего специалиста, — Тасянь-цзюнь всё-таки соизволил оторвать взгляд от заинтересовавшей его причудливой трещинки.       Цзян Си тяжело вздохнул:  — Хотя бы попробуй дать ему шанс. Я сейчас его приглашу. Тасянь-цзюнь проводил глазами скрывшегося доктора. И к чему был этот фарс? Если уж его собрались демонстрировать кому ни попадя, как цирковую обезьяну, нахуя спрашивать, будто от его мнения что-то изменится? Чертовы лицемерные жополизы, напишут потом с чистым сердцем в своих бумажках, что «мнение пациента учитывается в первую очередь» или еще какую подобную хрень, и сами же будут верить. И Чу Ваньнин, поистине, мог бы возглавить это шествие фарса…       Дверь открылась, и он расслышал несколько тихих шагов. Сперва Тасянь-цзюнь решил не удостаивать даже взглядом паршивого забугорного докторишку, но любопытство взяло верх. Он поднял глаза, и… Что?..  — Здравствуй, А-Жань.