Не бойся, когда ты один

      Этот голос в голове пугал, но не казался совершенно незнакомым. Он прозвучал лишь одним коротким предложением, и Мо Жань мог поклясться, что это не было его мыслями. Отчего-то он был уверен, что тот, кто это сказал, испытывает боль, такую сильную, какой он ещё ни разу не ощущал в своей жизни. «Верни мне воспоминания о Ши Мэе, — снова попробовал Мо Жань. — Я хочу знать, кто он такой. Я хочу знать, как мы связаны и почему он пришёл и начал говорить такие жестокие слова».       Но чуда не произошло — ответом послужила звенящая тишина. Однако несколько часов спустя, когда он, почти забывшись беспокойным сном, лежал на своей жёсткой кровати, перед закрытыми глазами вспыхнуло странное видение, совсем не касающееся Ши Мэя. Чу Ваньнин, крепко стиснув зубы, тихо шипел в попытках сдержать болезненные ощущения. Кровь залила половину его белоснежной груди, которую Мо Жань ни разу в жизни ещё не видел, а с левой стороны по центру этой кровавой лужи находилась неглубокая резаная рана. В чьих-то руках он заметил нож, очень знакомый нож. Как ни странно, но Бугуй он помнил — нырял как-то мальчишкой в озеро, и на дне заметил красноватые отсветы. Найденный предмет лёг в руку гладким чёрным камнем с изящными бордово-красными узорами, а когда Мо Жань случайно нажал на какую-то кнопку, из камня выпрыгнуло острое как бритва лезвие. Такой нож наверняка стоил огромных денег, да и хранить его было запрещено, потому Мо Жань надёжно спрятал находку и никому не рассказывал. А после Бугуй куда-то запропастился. Или нет?       Мо Жань в холодном поту раскрыл глаза — видение исчезло. Это правда? Это его рука сжимала нож? Этот эпизод чьей-то памяти стал первым, но далеко не последним. Они настигали внезапно, мучая и скручивая сердце сильнее слов Ши Мэя, которым он не смог вот так сразу поверить. Как будто какой-то сосуд с горькой желчью переполнился до краев и всё, что не поместилось, выплескивалось остатками прямо в его голову. Теперь он не мог не верить. Обрывки были разрозненными, но складывались в единую картину, которая при всём его желании не могла являться плодом его больного воображения. Чу Ваньнин стоит рядом в переполненном вагоне метро, и тонкое его запястье крепко сжимает, не отпуская от себя ни на шаг, Мо Жань. Чу Ваньнин незаметно косится на него, а Мо Жань замечает это всё равно боковым зрением, но внимание его занято разглядыванием стен ненавистной больницы, на этот раз, с внешней стороны. Чу Ваньнин бесстрашно и своевольно глядит ему в глаза, прижатый с ножом у горла в каком-то забытом богом переулке. Чу Ваньнин медленно и неуклюже раздевается под его тяжёлым взглядом. Чу Ваньнин сжимает зубы и упрямо смотрит на него, не дрогнув ни единым мускулом на лице, пока Мо Жань вырезает ножом прямо по живой плоти. «Чу». «Фэй». Чу Ваньнин встречается с ним глазами, и зрачки его расширяются от ужаса, потому что Бугуй в этот момент в опасной близости от горла ничего не подозревающего Сюэ Мэна, и минуту спустя Чу Ваньнин отчаянно говорит ему: «Я согласен. На всё согласен…» Чу Ваньнин утыкается лицом в его пах, прижатый крепко за затылок, трепет крыльев носа невыносимо дразнит даже через одежду, и Мо Жань даже сквозь дымку воспоминаний чувствует, как хочет его в тот момент, давно и очень сильно, так, что невозможно дальше терпеть. Чу Ваньнин двигается на его члене, в нём тесно и горячо, даже слишком, так не должно быть. Мо Жань всё ещё в нём, когда Чу Ваньнин теряет сознание, не движется и не реагирует, и он чувствует такой страх, будто из его груди собираются живьём вырвать сердце. Бесконечно долгая поездка с раздражающим таксистом, который плетётся как полудохлая черепаха, и хочется приложить его кирпичом и самому сесть за руль, но у Мо Жаня нет под рукой кирпичей, только один неподвижный, но дышащий свёрнутый в клубочек человек. Кровь Чу Ваньнина смачивает его губы, она тёплая и сладкая (Мо Жань откуда-то точно знает). Чу Ваньнин снова под ним, принимает его, сдерживая редкие стоны, а лицо его такое ледяное и равнодушное, что хочется затрахать до полусмерти, лишь бы увидеть хоть какую-то эмоцию. И он заставляет Чу Ваньнина глотать таблетки, каждый раз незаметно уменьшая дозу и разбавляя остатки простым сахаром, и с удовлетворением отмечает, что эрекция не теряется, хочет в следующий раз попробовать дать совсем пустышку, но Чу Ваньнин… Изменяет ему… Нет! Чу Ваньнин ведь в тот раз был с ним… Из-за этой глупой вражды между двумя личностями столько времени страдал его любимый человек. Чу Ваньнин, почему он столько времени терпел, почему не заявил в полицию после первого же раза подобного обращения с собой? Такой гордый, готовый скорее поступиться собственным комфортом ради благополучия других. Может быть, Ши Мэй прав, и он способен причинять только боль этому человеку? Только зачем Тасянь-цзюнь делал всё это? Мо Жань мог ощущать обрывки чувств: ненависти, желания, смятения, но всё равно не понимал. Он не помнил Ши Мэя и не знал, что тому вдруг понадобилось от Чу Ваньнина. Воспоминания возвращались кусками, в конце концов он вспомнил и то жестокое убийство, за которое был осужден. И наконец понял, какими мотивами руководствовался в тот момент Тасянь-цзюнь. Только Сюй Шуанлинь был ещё одной случайной жертвой его порочного эгоизма.

***

Цзян Си, посетивший его через несколько дней, случайно стал свидетелем одного из этих мучительных приступов, когда Мо Жань сидел, обхватив голову руками, и из распахнутых расфокусированных глаз его падали редкие слёзы. Доктор что-то взволнованно говорил, Мо Жань не смог разобрать его слова, но когда приступ немного отпустил, постарался, насколько мог, собрать свои мысли и спросил:  — Господин Цзян, в прошлый раз вы говорили, что не стоит спешить с подавлением Тасянь-цзюня. Значит ли это, что есть какой-то другой способ лечения?  — Во всех отношениях было бы лучше слить ваши личности в одну полноценную, — с интересом посмотрев на него, ответил доктор. — Только это будет очень…  — Я вспомнил некоторые действия Тасянь-цзюня, — перебил Мо Жань.  — А вот это уже интересно. Не поделитесь? — Цзян Си приготовился что-то записывать в свой излюбленный обитый кожей блокнот.  — Не поделюсь. Но я не хочу подавлять его, я хочу вспомнить все остальное. И избавиться от ощущения, что половина моей жизни прошла мимо меня.  — Всего два визита нашего западного коллеги произвели такой потрясающий результат, — доктор задумчиво почесал карандашом за ухом. — Если господин Ши как-его-там продолжит заниматься этим делом, можно написать такую выдающуюся статью… И американские издания, кто знает. Молодой человек, вам следует…  — Ши Мэй не будет заниматься моим делом, — в очередной раз перебил Мо Жань, — он сам об этом сказал. Но вас, господин Цзян, я действительно прошу помочь.  — Очень жаль, но этот юноша такой занятой, его тоже можно понять. Что ж, я очень рад, что у тебя наметился прогресс, будем работать в этом направлении, — Цзян Си похлопал по плечу на прощание и поспешил куда-то по своим вечным делам. Последние имеющиеся в запасе силы Мо Жань потратил на этот разговор, а после сознание его затуманилось, и он уже не понимал, сидит ли сейчас на больничной койке или в своей тесной конуре рядом с раздетым и обессиленным, но таким же неприступным Чу Ваньнином.

***

И в своей мучительной агонии, погруженный в водоворот всплывающих воспоминаний, он оказался совершенно не готов к тому, что Ши Мэй, обещавший больше его не навещать, придёт снова. Мо Жань всё ещё не помнил, кто такой Ши Мэй, но смутно чувствовал, что когда-то он очень много значил, как для Тасянь-цзюня, так и для него самого. Об этом же говорил и сам молодой доктор, и не было причин ему не верить.  — Я пришёл попрощаться, А-Жань, — мягко заговорил Ши Мэй, присаживаясь рядом. — Через несколько дней я улетаю в Штаты. Полагаю, ты всё ещё не помнишь меня — очень жаль, что нам так и не удалось нормально поговорить и вспомнить былые дни, но я действительно рад, что встретил тебя ещё раз.  — Я действительно не помню тебя, — признался Мо Жань. Говорить о том, что вспомнил свои действия, подтверждающие слова старого друга, отчего-то не захотелось. — Но спасибо за заботу.  — Ты не вспомнил совсем ничего? — проницательно спросил Ши Мэй. — Я лишь хочу предупредить тебя ещё раз — не трогай Чу Ваньнина. Даже если сейчас ты не помнишь ничего и тебе кажется, что ты испытываешь самые благие намерения, неизвестно, чем закончится всё в следующий раз, если ты снова встанешь у него на дороге. Мо Жань на этот раз не мог подобрать слов возражения. В том-то и дело было, что он помнил… Помнил боль, исказившую лицо любимого человека, причиной которой был он сам, его руки и его слова. В этот же момент, будто сознание решило над ним поиздеваться, в памяти всплыл момент, когда Чу Ваньнин посещал его в больнице и что Мо Жань ему в тот раз наговорил. Захотелось прямо сейчас дать себе пощёчину — разве удивительно, что с тех пор учитель перестал приходить? Но сказать, что готов отпустить Чу Ваньнина, он всё равно не мог. Каждая клеточка внутри противилась этому, стремилась остаться рядом, смотреть на возвышенную неприступную фигуру учителя хоть издалека, только никогда не покидать насовсем.  — У тебя нет причин слепо верить мне, но… — в этот момент речь Ши Мэя прервал телефонный звонок. Молодой доктор поспешно извинился и вышел из палаты, на ходу проводя рукой по экрану смартфона. Мо Жань плохо отдавал отчёт своим действиям, но в этот момент поведение Ши Мэя интуитивно показалось странным, и он, превозмогая разлившуюся головную боль и мелькавшие в мозгу видения, босиком пробежал до двери и остановился у входа, напрягая слух.  — А-Нин, — услышал он приглушённый голос Ши Мэя — тот, похоже, не отходил слишком далеко от двери. — Не нужно. … Да, в порядке. … Там вам будет лучше. Есть хорошая работа. … Стоит начинать собираться. … Да, в пятницу рейс… Больше Мо Жань ничего услышать не смог из-за ставшего слишком тихим голоса, он неторопливо вернулся к своей постели, не страшась быть пойманным на подслушивании. Но такого не случилось — когда Ши Мэй вошёл, он уже сидел в прежней позе, глубоко задумавшись.  — А-Нин… То есть, Чу Ваньнин, поедет со мной в Соединённые Штаты, — сказал доктор. Нет. Он до последнего надеялся, что ослышался с именем и Ши Мэй говорил с кем-то другим. А-Нин. Ласковое сокращение имени жгучей уксусной кислотой осело на языке. Ему так не идёт. Ваньнин. Лучше просто называть его Ваньнин. Ши Мэй сказал что-то ещё и попрощался, пожелав поскорее выбраться отсюда и начать жизнь заново. И только когда дверь палаты вновь захлопнулась, Мо Жань понял, что уходя сейчас, этот внезапно свалившийся на его голову человек забирает самое дорогое, что когда-либо было в его жизни. Мо Жань проводил часы, лёжа на кровати и прокручивая в голове эпизоды, которые уже удалось вспомнить, будто желал подтвердить таким образом правдивость слов Ши Мэя, доказать самому себе, что вдали от него Чу Ваньнину действительно будет намного лучше. И среди всего этого в голове вдруг вспыхнул один, новый. Не просто новый — такого еще не случалось. Он был из далёкого прошлого, о котором Мо Жань почти ничего не помнил — тогда ему исполнилось четырнадцать. Это воспоминание не принадлежало Тасянь-цзюню — Мо Жань почувствовал, как вторая личность напряглась и заволновалась. Ни он, ни Тасянь-цзюнь не знали об этом до сих пор, этот крошечный кусочек времени затерялся в их жадной дележке, а между тем… В тот день приближалось его пятнадцатилетие, и он впервые встретил Чу Ваньнина…