Не бойся, когда ты один

      Прошла пятница и наступила суббота — день посещений. Никто не пришёл. Да и кто мог прийти, если вчера в далёкие Соединённые Штаты улетел Ши Мэй, а вместе с ним и Чу Ваньнин? Мысль о том, что учитель отправляется в новую жизнь не один, а с другим человеком, точила сердце ревностью. Он даже не зашёл попрощаться, не передал через Ши Мэя или Цзян Си ни единого слова. Он… на этот раз правда уходит навсегда. После первого воспоминания из прошлого потихоньку, редко начали приходить остальные. В тот раз Мо Жань думал об их первой встрече и не понимал, как он мог забыть такое. Забыть человека, показавшегося неотесанному мальчишке небожителем, даже взгляда украдкой на которого нужно было заслуживать, стоя семь дней к ряду на коленях, но всё равно небожителя этого хотелось не отпускать, во что бы то ни стало остаться рядом и беречь, как самое дорогое в жизни. А потом стали возвращаться некоторые воспоминания о Ши Мэе. Первое знакомство и протянутая дружественно рука, когда Мо Жаня за постоянное хулиганство и драки переводили уже в третий приют. А что он должен был сделать? Покорно признаться, когда его обвинили в убийстве кем-то отравленной любимой директорской собаки? Он любил собак и не подумал бы причинять непоседливой овчарке вреда, но слушать никто не стал. Дрался с обидчиками не он. Мо Жань хорошо понимал чувства того, кто ввязался в драку, и разделял их, они принимали решение обоюдно, но он осознавал, что действовал кто-то другой. Значит ли это, что Тасянь-цзюнь был с ним ещё тогда? Разве он не появился после той аварии? Попутно вспомненный эпизод, понял Мо Жань, тоже не отложился до того в голове. До сих пор он не помнил практически ничего из своего детства, а до пяти лет и вовсе была кромешная мгла. С тех пор, как Ши Мэй появился в его жизни, желание идти наперекор всему миру отступило, сменившись стремлением защитить единственного отнёсшегося к нему с теплотой человека. Они стали хорошими друзьями, какими бывают мальчишки-подростки, но иногда Мо Жань позволял себе заглядываться украдкой на нежные черты и прикоснуться, если выпадет удача, к руке, а потом долго вспоминать мягкость кожи. Никогда он не мечтал о большем, лелея дорогой образ и не позволяя себе его осквернять.  — Ты чем-то похож на Фэй-Фэй, — сказал ему как-то Мо Жань, рассматривая с другом любимую книжку. Ши Мэй странно посмотрел на него и заговорил совсем о другом. Тогда Мо Жань понял, что даже нежного и немного женственного мужчину невежливо сравнивать с женщиной.       Чу Ваньнин не был похож на милую красавицу Фэй-Фэй, ни разу. Хорошо, что он не знал, какой унизительный смысл на самом деле вкладывал Тасянь-цзюнь в придуманное им имя. В прилегающем к клинике дворике отцвели яблони, близилось лето. Мо Жань думал о том, какие планы строил на это лето и долгожданный первый отпуск. Поднакопить денег с зарплаты и поехать с учителем куда-нибудь: если удастся, то к морю, а можно и в небольшой загородный домик где-нибудь в тишине, вдали от шумного города, рядом с речкой. Второй вариант даже казался более заманчивым — только он и Чу Ваньнин. Но лето закончилось, а Мо Жань мог судить о перемене времен года только по виду на небольшой дворик, обнесённый высокой бетонной стеной, открывавшемуся за давно не мытым окном его палаты. Застучал дождь, всё чаще Мо Жань мог наблюдать, как склоняются тонкие ветви яблонь под холодными ветрами. Интересно, тепло ли там, где он? В какой город он уехал или хотя бы штат? Хорошо бы южный, с его-то боязнью холода. Купил, наверное, себе новый термос, чтобы заваривать чай с мятой и цветками яблони, и хорошо, если более качественный и не так пропускающий тепло — не везти же в самом деле ему дурацкий подаренный Мо Жанем чайник с хайтаном. Изредка его навещал Сюэ Мэн. Коллега порадовался, что Мо Жань снова стал самим собой, мнение же о Тасянь-цзюне он выразил: «Псих, конечно, но временами забавный. Прямо как ты». Мо Жань был искренне рад этим визитам и возможности поговорить с кем-то кроме равнодушного ко всем и всему медперсонала и даже готов выслушивать нескончаемые истории о рыжей ленивой кошке, бессовестных выходках братьев Мэй и очередных любовных интрижках Ло Сяньсянь. Только об учителе, таланты которого прежде готов был обсуждать без остановки, Сюэ Мэн не упоминал ни единым словом, стараясь как будто не зацепиться даже ненароком за эту тему. А Мо Жань — он хотел спросить, очень хотел, узнать хотя бы, всё ли у него хорошо. Но каждый раз в последнюю минуту что-то останавливало. Если бы Чу Ваньнин хотел что-то передать или дать о себе знать, Сюэ Мэн ведь сам об этом бы сказал.       Как-то раз пришёл Наньгун Сы и сообщил, что у них с Ванси в будущем месяце свадьба. Мо Жань был рад, что хоть у кого-то с любовным интересом намечается счастливое будущее — двое его коллег действительно смотрелись замечательной парой. Наньгун Сы и сам сиял, как начищенный таз, смущённо рассказывая, как идёт его невесте белое платье, так необычно смотрящееся на контрасте с привычными унисекс джинсами и футболками. Попросил только не рассказывать Е Ванси о его визите (как будто Мо Жань мог) — девушка до сих пор не готова была простить его за смерть Сюй Шуанлиня. Постепенно Мо Жань вспомнил всё, что с ним происходило до пяти лет. Было ли что-то важное до тех пор или эти воспоминания просто стерлись безвозвратно из-за слишком раннего возраста, он не знал. Должно быть, подкинули младенцем к крыльцу приюта, как многих других детей. Вместе с возвращавшейся памятью в голове что-то переворачивалось — он пытался понять Тасянь-цзюня. Не мог — тот всё-таки был другим, но это были не просто рассказанные воспоминания постороннего человека — всё это он переживал сам.

***

Цзян Си зашёл с привычным кожаным блокнотом для очередного осмотра.  — Кажется, твои личности потихоньку объединяются, — доктор говорил эти слова уже не в первый раз. — Как действуют таблетки? Голова стала меньше болеть? Я пропишу тебе, пожалуй, ещё одни — раньше я боялся их давать, но сейчас будет хорошей поддержкой гормонального баланса.  — Господин Цзян, я хочу вам кое-что рассказать. Возможно, это стоит, как вы называете, проработать, я не буду возражать. Это касается раннего детства и моей матери.  — Ты вспомнил что-то новое? — Цзян Си вооружился ручкой и приготовился записывать. — Мо Жань, расскажи поподробнее.  — Я это никогда не забывал. И я не Мо Жань. Тасянь-цзюнь счёл забавным, как Цзян Си, почти подсевший до этого к нему на кровать, отшатнулся и уставился недоумевающим взглядом. Неужели он, накаченный транквилизаторами, способен напугать уважаемого врача одним упоминанием своей личности? Кое-чего, похоже, в жизни он всё же достиг.  — Всё же шло хорошо, — растерянно пробормотал доктор. — Что стало триггером?  — Ничего. Он в общем-то не против моего появления сейчас. Пойми… те, господин Цзян, наши личности вряд ли когда-то до конца объединятся, и дело даже не в том, что я не хочу — если бы не хотел, мы бы сейчас с вами так любезно не беседовали. Мы просто слишком разные. Я почувствовал это ещё тогда, когда этот сопляк сидел и ревел, а я пытался привести его в себя и не дать сдохнуть с голоду. Кое-что произошло и… Я готов признать, что мы оба жили некоторое время не совсем правильно. И я согласен отдать ему все воспоминания, что у меня есть, даже… о маме. Надеюсь, он немного обзавёлся мозгами с тех пор и поймёт, как нужно с ними обращаться. Я не обещаю, что мы станем одним человеком, то есть, одной личностью, но я не буду препятствовать. В конце концов, не так уж плохо мы жили в те годы. Цзян Си смотрел всё более и более распахивающимися глазами, и когда Тасянь-цзюнь начал уже опасаться, что те ещё немного, и выскочат прямо на его кровать, доктор принялся что-то торопливо строчить в своём блокноте.  — Если ты готов к сотрудничеству — это феноменальный прогресс! — провозгласил Цзян Си, закончив писанину. — Продолжай, пожалуйста. Что ты хотел рассказать?       Тасянь-цзюнь заговорил.

***

На яблонях снова распускались цветы, Мо Жань смотрел через окно на их нежно-розовые лепестки и думал о Чу Ваньнине. Он слышал о крабовых яблонях, хайтане, чьи цветы имели красноватый оттенок, и почему-то сейчас представлял учителя под цветущим хайтаном. Ему бы пошло. Мысли о Чу Ваньнине горечью оседали на сердце, но сейчас не хотелось думать о чём-то другом. Не хотелось представлять, например, как Ваньнин может быть счастлив с Ши Мэем, ласковым и таким заботливым, где-то далеко-далеко отсюда. Наоборот — лучше вспоминать счастливые проведенные вместе моменты. Так же Мо Жань поступал, когда Тасянь-цзюнь вернул ему воспоминания о маме. Он и не подозревал, насколько счастлив был в те дни, пусть порой голоден и одет в лохмотья, но так искренне любим. Но только Чу Ваньнин даже в те моменты, когда Мо Жань был неимоверно счастлив в своей любви, на самом деле испытывал душевную и телесную боль и тщательно прятал её, так, что даже Мо Жань не смог вовремя разглядеть. Чу Ваньнин спас его жизнь, и чем он отплатил? «Я тебя не достоин, — прошептал Мо Жань, проводя пальцем по чуть запотевшему от его дыхания стеклу. — Я тебя не достоин, не достоин твоей любви, твоей заботы, твоего наставничества, даже мыслей о тебе. Я надеюсь, сейчас ты живёшь счастливой жизнью и сможешь когда-нибудь притупить воспоминания, что шрамы, которые я оставил на тебе, со временем исчезнут. Я недостоин был даже пальцем прикасаться к тебе, но… я не могу отпустить тебя в своём сердце. Если бы я только знал, что можно подождать… хоть тысячу лет, и ты однажды вернёшься. Я буду ждать, даже если не знаю, даже если ты никогда так и не придёшь. Ты всё, что у меня осталось». Мокрая капля упала на тыльную сторону ладони. «Опять ревёшь? Если будешь вслух разговаривать сам с собой, мы ещё долго отсюда не выйдем», — порой Мо Жань с трудом понимал, говорит ли с ним сейчас Тасянь-цзюнь или это его собственные мысли.

***

Недавно с него сняли постоянный надзор и разрешили выходить в коридор без сопровождения. Мо Жань активно пользовался новыми привилегиями — хоть на улицу пока не пускали, любая смена обстановки была ценным подарком. В этот раз он решил прогуляться довольно поздно: врачи, скорее всего, уже разошлись по домам и оставался только дежурный персонал. Не хотелось наткнуться на кого-то из них и получить втык за шастанье в такое время, но в палате сидеть было слишком тошно. В одном из пустых коридоров Мо Жань заметил прикорнувшего на стуле санитара. Паренёк, наверное, недавно устроился на работу или забрёл из другого корпуса — Мо Жань не мог вспомнить такого из числа знакомого ему персонала — и сейчас спал, опустив голову и почти зарывшись носом в небрежно накинутый медицинский халат. Плечи его порой зябко подрагивали — в коридоре было довольно прохладно. Мо Жань сжалился над замерзшим санитаром и тихо, стараясь не разбудить, направился в его сторону, стягивая на ходу толстовку. Там всё равно имелась бирка с именем и ему потом наверняка вернут, может, и сделают втык, но он хоть чем-то поможет этому бедолаге. Мо Жань подошёл и расправил в руках толстовку, собравшись накрыть ей сидевшего, и взглянул тому в лицо. Руки замерли, продолжая сжимать предмет одежды. Не может быть. Этого не может быть, это не может быть он… Глаза Чу Ваньнина, почувствовавшего чужое присутствие, медленно открылись. Мозг его, очевидно, ещё не до конца отошёл ото сна, и глядя на человека перед собой он проговорил хриплым заспанным голосом:  — Мо Жань? Из рук Мо Жаня выскользнула толстовка и упала к ногам сидевшего. Ему казалось, что видение перед его глазами вот-вот должно раствориться, словно дымка над водой. Он не мог поверить, действительно не мог, что столько времени спустя видит перед собой этого человека. Что Чу Ваньнин мог здесь делать? Зачем-то вернулся из Штатов? Почему он сидит здесь так поздно? К кому он приходил? Мо Жань попытался собрать мозги в кучу и сказать хоть что-то, пока видение в самом деле не исчезло.  — У… Учитель, — он так и не смог придумать более подходящего обращения, хотя называть Чу Ваньнина учителем сейчас было странно. — Разве вы не должны быть в Америке?  — Я никуда не уезжал. Постой, откуда ты об этом знаешь? — Чу Ваньнин растерянно посмотрел на валявшуюся под его ногами толстовку. — Ты всё ещё помнишь меня? Нам не стоит видеться, тебе может стать хуже. Я наверное пойду. И… зачем ты её снял? В коридоре холодно, простудишься. Чу Ваньнин нагнулся, собираясь поднять с пола предмет одежды, и Мо Жань сам опустился на колени и выхватил толстовку из-под его рук, закинув себе на плечо, и сжал легонько оказавшиеся поблизости кончики тонких пальцев, чтобы тут же, будто испугавшись своих действий отпустить. Он поднял одежду, но не собирался сам вставать с колен.  — Ты… Вы ещё заботитесь обо мне? После всего? Этот мир не заслуживает вас. Нет, это я не заслуживаю вашей заботы! Ведь это вам холодно! Я хотел накрыть вас ей, чтобы вы не замёрзли, но я не должен это делать, не должен близко стоять с вами, но прошу, всё равно возьмите, даже если это из моих рук, ведь здесь нет ничего другого и иначе вы простудитесь! — вопреки своим словам, Мо Жань продолжал рассеянно сжимать ворот толстовки, так и висевшей на его плече. — Что значит, помню ли я вас? Разве могу я вас забыть? Я был не прав, да, я делал чудовищные вещи, но я не лгал вам, когда говорил, что люблю вас. Еще тогда. Я… Я вспомнил всё, что делал когда-либо в жизни, и тот день, когда мы впервые встретились… Может быть, вы уже давно забыли, учитель, и он был похоронен где-то глубоко в моём подсознании, но сейчас я помню так отчётливо. Я не лгал вам тогда. Вы такой умный и красивый, как будто небожитель, а я… Вы мне так понравились в тот день, а я совершил чудовищную ошибку, я думал, что вы убили Ши Мэя…  — Ши Мэй жив, — тихо ответил Чу Ваньнин, как будто забыв, что Мо Жаню об этом давно известно.  — Я знаю, знаю! Вы спасли его жизнь, и мою тоже. Почему вы мне не рассказали, как всё было на самом деле? Почему терпели такое отношение с моей стороны? До гробовой доски я вам обязан своей жизнью, а чтобы расплатиться за всё совершённое мной зло, не хватит и последующих перерождений, — слёзы текли по его щекам и голос то и дело захлебывался и прерывался. Мо Жань ненавидел это своё проявление слабости на глазах у любимого человека, но не в силах был остановиться. Лучше всего сейчас уйти. Своими откровениями он только вновь причинял Чу Ваньнину боль, напоминая о прошлом. Мо Жань почувствовал нерешительное поглаживание пальцев, опустившихся на его понуренную голову. Он перехватил чужое запястье и сжал в руке, одновременно другой рукой дотянувшись до второго.  — Я не должен был их оставлять, — подушечки пальцев огладили нежную кожу запястий, не доходя до начала шрамов, — я был неправ. Вся моя жизнь была ошибкой, но есть воспоминания, о которых я не жалею, как бы тяжелы ни были последствия, и одно из них — это ты. Встреча с тобой. Как я мог о таком забыть? Я так ошибался…  — Мо Жань, — Чу Ваньнин осторожно шевельнул захваченными в плен руками. — Ты изменился? Только что…  — Некоторые уже не замечают, — Тасянь-цзюнь заглянул снизу в глаза и осторожно разжал свои руки. Император, наступающий на бессмертных, не стёр с щёк дорожки невысохших слёз, набежавшие из глаз Мо Жаня, и влага в них не иссякала. — Ты заметил. Я был неправ. Мне никогда не искупить вины перед тобой. Прости, пожалуйста, если сможешь, если когда-нибудь найдёшь в себе силы, прости меня, Ваньнин. Мо Жань ошибся — я солгал тебе. Солгал в тот раз, когда сказал, что не хочу больше тебя видеть. Этот мир стал чёрной мглой без тебя. Почему ты оставил меня одного так надолго? Я хотел… Я каждую минуту ждал, когда ты придёшь. Даже если где-то там тебе будет лучше без меня, я не смогу отпустить тебя в своём сердце.       Покоившаяся на колене рука Чу Ваньнина вновь легко прошлась по волосам.  — Мне не будет лучше без тебя, — совсем тихо, едва слышно, но Мо Жаню… Тасянь-цзюню ведь не померещились эти слова? Ваньнин на самом деле их произнёс? Он встал и накрыл всё-таки сгорбленную фигуру своей толстовкой, а потом вновь опустился, как послушная собака, к чужим ногам.  — Учитель, пожалуйста… позаботьтесь обо мне.