Не бойся, когда ты один

      Мо Жань положил голову на грудь учителя, крепче сжимая в объятиях и переплетая под одеялом их ноги. Чу Ваньнин лежал на спине, прикрыв глаза, и на щеках его до сих пор играл слабый румянец. Сегодня первый раз учитель согласился делать это, не выключая свет, и можно было хорошо рассмотреть каждую деталь, каждую глубоко запрятанную эмоцию на его лице. Мо Жаня выпустили полгода назад. Он помнил, как Чу Ваньнин встречал его тогда, в своей обычной сдержанной манере холодно поприветствовав, но позже, когда они остались наедине, позволил наконец впиться в свои губы столь долгожданным поцелуем. Чу Ваньнин рассказал ему потом, что никуда не уезжал на самом деле. Он не желал долго обсуждать это и всякий раз отмахивался от темы, поясняя, что не на кого было оставить свой отдел и он не получал специального образования, потому не смог бы должным образом преподавать, да и в целом не любит перемены. Но Мо Жань смотрел на розовевшие мочки ушей и тайком лелеял надежду, что может быть, хоть самую малость, одной из причин перемены решения учителя был он сам. Врачи, как сообщил Чу Ваньнин, не рекомендовали им видеться и сохранять какие бы то ни было контакты — это негативно сказывалось на его состоянии, потому даже Сюэ Мэн и Наньгун Сы по его просьбе ни словом не упоминали об учителе. Мо Жань не знал, не мог спорить с врачами, может, что-то там и сказывалось негативно, чёрт его знает. Он мог судить только по своим ощущениям, по забившемуся сердцу и вернувшемуся желанию жить, чтобы когда-нибудь искупить свою вину и заслужить прощения, когда увидел сгорбленного на одиноком стуле человека. Почему Чу Ваньнин в тот день так поздно находился в больнице и первый ли раз он пришёл или такое случалось и раньше, учитель не говорил, сколько бы Мо Жань ни спрашивал. Мо Жань почувствовал щекой маленькую неровность и чуть приподнял голову. Шрамы на руках учителя зажили, практически не оставив после себя следов, но этот, на груди, до сих пор хорошо просматривался и вряд ли когда-нибудь уже совсем сойдет. В тот раз Мо Жань слишком глубоко вспорол его кожу. Он не мог также просто вычеркнуть из жизни всё, что натворил собственными руками, но был рад по крайней мере тому, что Бугуй, его кровавый клинок больше в них никогда не появится. Теперь он находился там, где ему и надлежало быть. Чу Ваньнин в тот раз полез за ручкой в свой дипломат в его присутствии и долго шарился по дну в её поисках, пока рука его не замерла и в глазах не отразился страх. Почувствовав неладное, Мо Жань обхватил его запястье и осторожно потянул вверх. Тонкие пальцы некрепко сжимали чёрную рукоятку складного ножа. «Я забыл вернуть его тебе», — пальцы Чу Ваньнина дрожали, грозясь вот-вот выронить нож. Мо Жань не мог заставить себя прикоснуться к Бугую, чудилось, стоит дотронуться, и вся кровь, что повидал клинок, зловонной жижей осядет на его руках. «Он мне больше не нужен. Я хочу вернуть его туда, откуда взял. Ты… поедешь со мной?» Чу Ваньнин согласился, даже не спрашивая, где это место, но на лице его отразилось явное удивление, когда он смог узнать знакомую городскую окраину и обветшалую ограду приюта. Самого приюта, к слову, больше не было. Территорию, по-видимому, продали, и высотные новостройки подбирались всё ближе к тихой зелёной местности, но ещё не потопили её под своей волной. Полуразрушенное здание окружила разросшаяся во дворике трава, а тихое озерцо за дальней оградой под сенью начинающих зеленеть ив было всё так же прекрасно. Чу Ваньнин сглотнул, посмотрев на узкую дорогу, засыпанную мусором и прошлогодними листьями. Очевидно, здесь уже очень давно не проезжало машин. Мо Жаню и самому было не по себе от взгляда на это место, он крепко взял учителя за руку и повёл вниз, к спуску, от которого ближе всего можно было подойти к озеру. «В детстве я нырял и случайно нашёл здесь Бугуй», — поясил Мо Жань, доставая завёрнутый в белый платок нож — касаться его напрямую по-прежнему не хотелось. Чу Ваньнин, посмотрев на него, кивнул головой. Бугуй был с ними с детства, но в действительности нож нашёл не Мо Жань и выбрасывать должен был не он. Тасянь-цзюнь развернул тряпку и взял в руки поблёскивающую красным узором рукоять, раскрыл, любуясь гладким сияющим лезвием. Бугуй был защитой, на которую всегда можно положиться, тайной, бережно охраняемой ото всех, и другом в моменты, когда он чувствовал себя совершенно одиноким. Но сейчас рядом с ним стоял тот, кто был гораздо ценнее самого лучшего в мире клинка, и не имелось больше надобности в куске металла, чтобы согревать его зачерствевшее сердце. Тасянь-цзюнь поднял с земли тяжёлый камень и ударил им по изящной рукоятке несколько раз, раздробив и напрочь испортив складной механизм. После он на несколько шагов зашёл в воду и зашвырнул остатки ножа насколько сил хватило вдаль, наблюдая глухой всплеск и круги на воде. «Спасибо, что пошёл со мной», — Мо Жань обернулся, широко улыбнувшись стоявшему в отдалении от берега учителю. В тот миг, он помнил, он почувствовал, как часть тяжёлого груза падает с плеч. Мо Жань коснулся губами виднеющегося следа рядом с сердцем и погладил его пальцами. — Мне так жаль. Я стал причиной этого шрама на всю жизнь. Чу Ваньнин развернулся на бок в кольце рук, встретившись с ним лицом к лицу. Он нежно провёл пальцами от виска до челюсти. — Ты стал причиной его на всю жизнь, но раньше, чем ты думаешь. — О чём говорит учитель? — удивлённо переспросил Мо Жань. — В тот день, когда произошла авария, меня отбросило из-за резкого торможения, и я ударился о руль. С тех пор на груди остался небольшой след. Ты умудрился попасть ножом именно по нему. — Это… действительно так? Я уже тогда причинил тебе боль. — Если эта боль стоила сохранения твоей жизни, как я могу о ней жалеть? — ответил Чу Ваньнин. Ещё некоторое время полежав в тишине и любуясь красивым точёным профилем, Мо Жань снова заговорил: — Жаль, что весна уже на исходе. Я хотел показать тебе цветущий хайтан, но нам так и не удалось выбраться в подходящее время. — Даже если эта весна закончилась, — Чу Ваньнин на этот раз говорил, не открывая глаз, — мы можем посмотреть на него в следующую. Их ещё много впереди. — Прости, что снова заставляю тебя ждать, — в уголке глаз феникса он заметил крохотную лучистую морщинку. — Ты прав, впереди много времени, но я больше не позволю ему теряться. Он обхватил находившиеся так близко от его собственных тонкие губы и настойчиво поцеловал, долго изучая языком чужой рот. — Здравствуй, — произнёс Чу Ваньнин, когда его наконец отпустили и позволили немного отдышаться. — Всё жду, когда ты не заметишь, — Тасянь-цзюнь улыбнулся. Никто, даже доктора, их с Мо Жанем уже не могли отличить, только он, который говорил, что не считает их разными людьми, умудрялся узнавать с первого взгляда. Тасянь-цзюнь не знал, может быть и получится стать с Мо Жанем единым целым когда-нибудь, они научились понимать друг друга намного лучше, чем это было раньше, может, даже лучше чем в детстве. Но если бы Тасянь-цзюня спросили, он бы предпочел оставить всё, как есть. Он снова поцеловал любимые губы, прикусив нижнюю и чуть оттягивая. — Ты скучал по мне хоть немного или тебе прямо так хорошо и с ним? — от укоренившейся ревности было не так просто избавиться. — Мо Жань, прекрати нести вздор, — строго взглянул на него Чу Ваньнин. — Единственный, кто нас различает, но так ни разу и не назвал меня именем, которое я просил, — обиженно буркнул Тасянь-цзюнь. — Странное имя. Какой же из тебя Император? — Чу Ваньнин слегка улыбнулся. — Я в детстве хотел стать Императором, — пояснил Тасянь-цзюнь. — Подчинить себе всех людей, построить огромный дворец и иметь самую красивую жену. — Полагаешь, был бы счастлив? — Если бы тебя там не было, наверное, не очень, — Тасянь-цзюнь задумался. — Хорошо, тебе можно называть меня Мо Жанем. Император, повелевающий заклинателями, или простой смертный, сейчас Мо Жань был уверен, его жизнь никогда не стала бы по-настоящему достойной, если бы он не ступал по ней рука об руку с Чу Ваньнином.