Глава II
5 января 2022 г., 13:52
Чуя нервно отряхнул грязь с туфель. Он готов был накричать на некрасиво лежащий камень из-за ужасного настроения. Сегодня босс выбрал его в качестве офисного червя, а больше всего Накахара ненавидел разбираться с бумажками.
Чуя со злостью пнул старый трухлявый пень. Он ненавидел чертову работу. А особенно — чертового босса.
Смахнув невидимую пыль с плеча, Накахара не стал церемониться и фактически взлетел на свой этаж, перескакивая по три ступени за раз. Яростно рванув дверь на себя, Чуя громко выдохнул и кинул рюкзак в комнату.
— Бесит, — мужчина на секунду замер, принюхиваясь. В квартире приятно пахло чем-то свеже-нарезанным. — Дадзай. Ты живой? — сердито спросил Чуя, переступая порог спальни. Света нигде не было.
Накахара включил лампы, прикрыв рукой глаза. На кровати подскочил, видимо, разбуженный Дадзай. Чуя ухмыльнулся, заметив свою старую футболку на парне. Не ту, что он давал, другую.
Улыбка Чуи пропала, когда он разглядел красные глаза и матово-блестящие щеки Осаму. Настроение убивать всех резко ушло на задний план.
— Ты ревел? — Накахара сам содрогнулся от своего безразличного тона.
— Н-нет, — Дадзай стал растирать лицо, наверняка, холодными, как вчера, руками. — Просто устал.
— И расплакался из-за этого? — скептически поднял бровь Чуя. — Не ври.
— П-прости… — Осаму опустил голову.
— Проехали. Ты готовил что-то? Чем пахнет? — мужчина вышел из комнаты, понимая, что надо успокоить Дадзая. В квартире было убрано. Он его ждал?
Дадзая пробирала крупная дрожь. Он до боли в пальцах зажал себе рот рукой, пытаясь молча заглушить истерику.
— Я не обижу тебя, Дазай. Все нормально, — зазвучал в голове голос отца. — Это боль для нас обоих… Твоя мама была моей любовью. — «Почему… почему ты тогда ушел?!» — едва не крикнул Дазай. — «Все было бы хорошо! Мама бы не… не...»
Тут же голос старшего приобретает яростный окрас:
— Почему, я тебя спрашиваю, ты нихрена не приготовил?! Я что, должен буду сдохнуть тут от голода?! Да еще и с таким уродом, как ты?! — резкая боль прошибла поясницу — мальчика толкнули в столешницу, прижимая к ней все сильнее. Затем прилетает пощечина, от которой в ушах настолько гудит, что последующие слова доносятся, как через толщу воды. Дазай с ужасом смотрит на то, как отец снимает ремень со своих джинс. — Щенок… — рычит он. Дазаю хочется спрятаться и заорать во всю глотку, потому что ему страшно, ему чертовски-чертовски страшно и он ничего не может с собой поделать.
— Ты есть-то будешь? — спокойный голос Чуи вырывает Дадзая из ярко-вспыхнувшего воспоминания.
— Н-н-нет, — Осаму приходится часто-часто дышать, потому что воздуха совсем не хватает, а от этого кружится голова и, черт, ощущение соли в глазах колет и просто…
Парень благодарит кого-то всевышнего за то, что ванная находится далеко от кухни.
— Уродуродуродурод… — шепчет он в зеркало. — Лучше б ты сдох, сдох, сдох! От тебя одни проблемы… Урод, урод, урод…
На полочке маняще поблескивает бритва Чуи.
***
— Эй, Дадзай! Чуя мнется перед тяжелой дверью в ванную. Он забыл кое-что сказать. Одно приятное слово из семи букв. За свитер. За уборку. За завтрак и ужин тоже. За то, что выкинул сигареты. Дверь медленно открывается. Накахара на момент забывает, как дышать, потому что перед ним стоит натуральная мумия, обмотанная с ног и до правого глаза. — Ты… зачем ты это напялил? — серьезно спрашивает, хотя он знает ответ. — Просто… привычка. Это мои бинты. Они у меня еще остались. Я не трогал твои вещи. Чуя слегка пошатывается, потому что на Дадзае нет той старой футболки, в которой он ждал его. — Я тебе мешаю, да? Я уйду. Я знаю, куда мне идти. Я пойду к старому другу и… ты меня больше не увидишь. Нихрена он не знает — понимает Чуя. Просто он не понял, что Накахаре одиноко жить без кого-либо в пустующей квартире. Может, это эгоистично, но, черт, у Дадзая нет дома, у Чуи друзей, все честно. Или нет? Чуя осознает ситуацию: люди, когда ищут себе новый дом, выбирают его со всей тщательностью. Факторов, влияющих на выбор, много: соседи, район, уют, размер и, конечно, цена. Дадзаю этот выбор сделать не дали. По факту, Чуя за руку привел его в эту несчастную квартиру и бросил здесь. Как будто людям есть разница, где умирать. С кем — да, но, если бы тебя спросили, где бы ты хотел расстаться с жизнью, первый ответ — рядом с родными (смерть пугает) или далеко от всех (страшно за чувства близких людей). И, серьезно, Чуя, думаешь, после этого он захочет остаться с тобой? Чуя опустил глаза в пол. — Дадзай… Тот молча поднял взгляд. Страшно. Страшно произносить эти слова, страшно озвучивать эти мысли, страшно просить прощения. Прощаться — страшно. Но Чуя сглатывает ком подступившего бреда — однажды он уже не смог сказать этих слов. И остался совершенно один, едва поддерживаемый разозленными родителями. Этому мальчику некуда идти. Я внушил ему призрачные надежды — но что с того? Я лишь продлил ему горькую жизнь. Быть может, цвет его эмоционального состояния и посветлел от наших моментов, но, черт возьми, что с того? Теперь он думает, что я больше не хочу его видеть. Не хочу, чтобы он находился рядом. Что он — моральный урод. Но, выходит, урод — это я, правда? Обманул и выкинул вот так, словно взял «на пожить». С людьми так нельзя поступать никогда. А с животными — тем более. Любое живое существо может привязаться к человеку, который его спас. Брошенная собака скулит по ночам, выгнанный кот по привычке мурчит перед дверью. Птица, что может улететь далеко от этого неприятного места, наматывает круги вокруг. Абсолютную свободу, в конце концов, имеет не умеющий летать — а бесчувственный. Тот, что никак не реагирует на эмоциональное состояние людей вокруг, тот, кому совершенно плевать на все. Он и может все. Эта свобода опасна. Однажды, не побоявшись, ты прыгнешь с оврага, надеясь узнать суть смерти. Дадзай в этом плане имел еще меньше свободы, чем Чуя. Чуя не простил предательство друга не потому что ему было больно — хотя это причина — ему было все равно на поздние извинения. На раскаянность. Этот человек причинил мне боль. Он причинил ее один раз, значит, будет и второй. А я не мазохист. Поэтому такие чувства, как доверие или, там, ну, любовь — он мог держать в узде. Снимай шляпу — которая в какой-то момент стала символом защиты для Чуи — только при родителях; смотри только на ту девушку, что знаешь. На ту, что когда-то была твоей (да, глупо, но Чуя тоже человек). Чуя бросил быстрый взгляд на шляпу, аккуратно лежащую на полке. — Дадзай. Я человек. Ты человек. Все мы люди. Я не могу гарантировать того, что, оставшись со мной, ты будешь безмерно счастлив, удача будет твоей спутницей и вся эта фигня из сказок. Я признаюсь, что буду причинять тебе моральную боль. Буду, возможно, оскорблять, буду ругаться. Но никогда это не будет адресовано конкретно тебе. Я был сегодня зол. Я был зол на работу, на босса, на мороз. Но благодаря тебе я не замерз, благодаря тебе я больше не голоден, благодаря тебе я многое переосмыслил. Спасибо, Дадзай. Спасибо, спасибо, спасибо и спасибо. Я благодарен, честно. Я не могу пообещать тебе полного комфорта, но могу лишь сказать, что, останься ты, мы могли бы, как вчера, заходить в кафе, пока идет дождь, греться вместе, читать много интересных книг на диване и так далее. Мне одиноко жить одному. Я не собираюсь заводить семью, родителям я буду мешать, а приводить домой питомца после недавней смерти моей любимой собаки мне тяжело. Но ты скрасил это одиночество. Когда я возвращался сюда, квартира была пустой и холодной. Даже собака, так рьяно любившая меня, не смогла быть со мной. Поэтому я хочу сказать спасибо, правда. Дадзай стоял, окидывая глазами невысокую фигуру мужчины перед ним. Рыжие волосы, голубые глаза, эта внешность — этот человек был достоин того, чтобы про него сочиняли, но она наводила на мысль яркого парня, который любит жизнь. Который всегда смеется, брынчит по вечерам на балконе на старой гитаре и любит. Коротко говоря, Чуя не был похож на философа. Дадзай скорее бы поверил в то, что небо на самом деле желтое, а он сам — голубой. Но явно не в это. Однако Чуя говорил совершенно серьезно. Улыбка не проскальзывала на его губах, глаза смотрели прямо и… с мольбой? Они извинялись? Вместо ответа Дадзай всхлипнул и кинулся прямо на мужчину. Чуя от неожиданности покачнулся, но вовремя выставил назад левую ногу. На душе стало спокойно, как если бы Дадзай вслух подтвердил это: я остаюсь.***
— Чу-чу-чу, — рассмеялся Осаму, дергая за волосы Чую. — Осаму, блин, ты же говорил, что взрослый, а. Чуя скривился, но предпочел не продолжать жалобы. — Ну Чу-сан, у тебя такие волосы… такие… — Дадзай застыл, что-то вспоминая. — Какие же? — Пушистые…
