Неоновая рапсодия

      Остаток пути ехали в холодной тишине. Леви отвернулся и, сложив руки на груди, апатично смотрел в окно. Расслабленный, он старательно прикидывался олицетворением дзена, — безмятежный, как поросшая мхом статуя древне-восточного мудреца в горах, — он как бы врос в сиденье, хамелеоном слился с местностью и ему почти удалось создать такое впечатление, если бы не одно «но». Гимнаст пальцами теребил, пощипывал ткань рубашки на рукаве. Копошение привлекло внимание Эрвина. Боковым зрением он уловил еле заметное движение и поджал губы. Всю оставшуюся дорогу он бросал косые взгляды украдкой и вежливо хранил молчание, стараясь не беспокоить Леви чрезмерным вниманием, но его так и подмывало спросить: «Обиделся?», а это было чревато.       Тихое наказание изводило его. Как бы Эрвин ни старался отвлечься на дорогу, присутствие недовольного Леви рядом, воспоминание о недавнем недоразумении гадостно и протяжно скребло где-то за грудиной. Попытки отвлечься не увенчались успехом. Так или иначе он снова возвращался к разговору. Ощущение было такое, что виниловую пластинку заело в проигрывателе, и она продолжала напевать одни и те же два слова. Старайся — ни старайся, а поделать с этим ничего не мог. Снедающая тревога сковала спину, плечи, руки, но нашла выход, скапливаясь на кончиках пальцев. Не отдавая себе отчёта, Эрвин начал отбивать об оплётку руля незатейливый ритм.       — «Переусердствовал?» — он завёл диалог с самим собой.       — «Похоже на то».       — «Аккуратнее нельзя было?»       — «Можно, но так целесообразнее. Он скорее стерпит боль, чем жалость. Всё, что угодно, но только не жалость».       — «Верно, но ему больно. Он, кажется, зол. Ты этого добивался?»       — «Конечно нет. Но… неправильно сросшуюся кость ломают снова, чтобы она зажила как надо».       — «Во имя высшего блага. Но во имя чьего блага?»       — «Его».       — «А может своего? Твоя надежда, что после — он останется с тобой, не более, чем пошлая фикция, жалкий эгоист».       — «Пусть. Я сделаю всё, чтобы это случилось, но выбор всё равно за ним».       — «Неужели ты действительно влюбился?»       — …       Откуда-то сбоку раздался кашель. Эрвин так глубоко ушёл в себя, что вздрогнул от неожиданности. Он совершенно забылся, утонул в мыслях, и не заметил не то, что они уже почти приехали, а он что продолжал стучать по рулю. Кашель послужил сигналом к тому, что Смит играл мелодию не на руле, а уже на нервах Леви. Он немедленно прекратил и, осматривая двор в поисках парковочного места, начал крутить головой. Это позволило украдкой рассмотреть лицо больного недовольника. Тот сидел нахмуренный, а губы, и без того тонкие, сжались в ниточку. За отсутствие терпения Эрвин осуждать его не мог, ведь его самого — оставалось с напёрсток.       Машина плавно замедлила ход и остановилась. Эрвин повернулся к Леви, но тот уже отстегнул ремень безопасности, выбрался из салона и поковылял к травмпункту, чья зелёная вывеска была заметна издалека. Смотря гимнасту вслед, Эрвин понял, что день будет длинным. Потёр переносицу. В висках загустел дискомфорт. Служащий предвестником, он мягко подводил к тому, что скоро начнутся спазмы сосудов: мигрень. Времени не было, чтобы его терять, поэтому Эрвин открыл бардачок, схватил баночку с сильным обезболивающим и помчался за Леви.       Приёмное отделение оказалось потёртым, немного обшарпанным, но чистым помещением с кучей зелени. В воздухе витал еле уловимый запах хлорки, чем Эрвин оказался доволен. Комнатные растения занимали всё свободное пространство, но не мешали работе пункта и посетителям. Стерильно (насколько это возможно), аккуратно — всё, как говорила Ханджи. Именно она посоветовала поехать сюда. Напротив стойки регистрации стояла пара лавочек, а на саму стойку упёрся локтями Леви, недовольно пыхтя в лицо белокурой медсестре.       — Я понимаю, — вежливо, но нетерпеливо улыбалась та ему, — но доктор не может принять Вас без страховки.       — Слушай ты, — рыкнул он, но Эрвин сейчас же его перебил:       — Солнышко, ты её в машине выронил! — прокричал он, вынув из кармана пластиковую карту.       Охуевшее (Эрвин не одобряет использование обсценной лексики, но другого слова не подобрать) лицо Леви надо было видеть.       — А? — уставился он на Смита, точь-в-точь как овчарка, что наклонила голову в недоумении.       — Выронил, говорю, — повторил Эрвин и подошел к регистраторше. — Вот.       Вооружившись самой своей соблазнительной улыбкой, Эрвин протянул пластиковую карту медицинской страховки и посмотрел на медсестру так, будто та была переродившейся в настоящем времени античной богиней, отчего девушка залилась румянцем и нервно заправила светлую прядь за ухо.       — Что ж Вы сразу не сказали? — обратилась она к Леви и застучала по клавиатуре, делая запись.       — Выронил, — буркнул тот, злобно зыркнув на Эрвина. Он отвернулся от блондинки и принялся демонстративно рассматривать плакат о первой помощи при тепловом ударе.       Насупленный, в панаме, он походил на подростка, который только учился справляться с перепадами настроения. Он выглядел настолько мило в своём пассивно-агрессивном бунте молчания, что Эрвину захотелось помять его алые от жары щёки и расцеловать эту недовольную моську, пока тот не сдался бы и не начал отвечать на поцелуй. Но делать этого он, конечно же, не стал.       Вместо этого, Смит сам облокотился на стойку и полностью сосредоточился на медсестре. Та села прямо, расправив плечи, её грудь от этого стала более заметной, что не укрылось от Эрвина, и продолжала заполнять бланк, поглядывая на него с загадочной полуулыбкой. Эрвин улыбнулся в ответ. Переглядки продолжались некоторое время, пока некто негодующий рядом не шмыгнул носом. Шумно шмыгнул. Периферийным зрением Смит заметил, что Леви снова сложил руки на груди. Вид у него был до того недовольный, что казалось, ещё секунда и бедный плакат вспыхнет, воспламенённый силой горящей гимнастовой попы.       — Одну минуту, — поднялась медсестра и пошла, покачивая бёдрами, куда-то внутрь травмпункта. Стоило ей скрыться, как Леви внезапно снова заговорил.       — Чья страховка? — голос был сухим и блёклым, словно гимнаст молчал всю жизнь до этого момента.       — Моя, — ответил Эрвин. Фото на карте не было предусмотрено, а значит Смит смог запросто одолжить её Леви. — Всё в рамках нашего договора, — добавил он, пожав плечами.       Всё ещё стоявший к Эрвину боком, не смотря в его сторону, Леви издал непонятный звук — то ли цыкнул, то ли хмыкнул. Смит никак на это не отреагировал, уже привык к неоднозначным реакциям гимнаста. Чуточный изъян стал визитной карточкой, изюминкой, который сначала раздражает, а потом понимаешь, что жить без него не можешь. Без него, — изъяна, — без едкой, ёмкой язвительности Леви из единственного превращался в очередного. Подумав об этом, Эрвин улыбнулся.       — Следуйте за мной, — пригласила Леви появившаяся из ниоткуда медсестра. Тот оттолкнулся от стойки регистрации и бросил короткий взгляд на Эрвина. Заметив, что тот задумался с глуповатой полуулыбкой, буркнул:       — Бесишь, — и последовал за блондинкой.       Звуки шагов раздавались всё дальше и дальше коридору: мягкие — медсестры и шаркающие, прихрамывающие — Леви. Хлопнула дверь, и Эрвин уронил голову в распахнутую ладонь, закрывая глаза. Эмоции переполняли. На фоне досады, иной раз переходящей в моменты отчаяния, в моменты, когда Эрвин думал, что его действия бесполезны, что он, поступая «правильно», намеренно заводит себя в тупик, его сердце возликовало. Внутри будто тысячами залпов взорвались конфетти, по венам вместе с кровью толкалась квинтэссенция кристально чистой радости. «Он ревнует. Он ревнует. Он ревнует», — отстукивал пульс в висках, и Эрвин тихо рассмеялся.       Его догадка, ключ, который так неосторожно вручил ему Леви, был верным: его слова — кривое зеркало, и если Эрвин истолковал правильно, то «бесишь» приравнивалось к «моё». Это если кратко. А если пуститься в пространные рассуждения, что же значило левино «бесишь», то можно, как минимум, эссе написать. В обоих случаях одно слово, два слога, но уйма значений от «хули ты тут при мне заигрываешь со всякими? — уебу!» до «ты мне правда нравишься, но я не знаю, как об этом сказать, поэтому и веду себя как уебан». Уверенности в правильности перевода с левиного было ровно наполовину, надежды — ещё меньше, зато шансов проверить — миллион. Радость множилась, переполняла, кружила голову, захотелось (внезапно!) танцевать, но Эрвин лишь тихо посмеивался, всё так же закрывая глаза ладонью.       — С Вами всё в порядке? — внезапно раздался голос медсестры. Как она так незаметно появилась, Эрвин не слышал, да и ему было плевать. Недавнее открытие осенило его, прямо как в тот вечер, когда он впервые увидел выступление Леви.       — Абсолютно! — просиял он в ответ. — Всё изумительно прекрасно.       — Хорошо, — вторила та, очевидно, думая, что улыбки и внимание предназначались ей.       — Угу, — кивнул Эрвин и упёр руки в бока, довольный. Зрительный контакт продлился секунды две, а потом, он завертел головой в поисках кулера, графина или вендинга с напитками: радость радостью, а мигрень никто не отменял, таблетку нужно было чем-то запить, да и в горле пересохло от такой жары. — Извините, а где тут у вас можно воды попить? — всё ещё озираясь, уточнил он.       — Кулер вон там, за углом, — указали ему направление движением ладони.       — Спасибо, — Эрвин широко улыбнулся и пошёл, куда сказали. Аппарат для раздачи воды действительно прятался прямо за углом, даже ходить далеко не надо было. У кулера Эрвин вынул баночку из кармана, взял одну таблетку и закинул в рот, затем взял одноразовый стаканчик и наполнил его водой. Запил лекарство. Пока он выполнял эти бесхитростные, рутинные манипуляции на автомате, мыслями Эрвин был далеко в прошлом, где в свете лилового неона Леви был так ненасытен и вместе с тем так ласков.       Многого он уже не помнил, но извлечь, изгнать, искоренить некоторые отрывки той ночи уже никак нельзя было. Они так прочно засели на подкорку, что стали частью самого Эрвина. Хриплые стоны, разметавшиеся по подушке тёмные пряди, крепкие, мозолистые от полотен ладони, скользящие по спине, аромат его тела и бессвязные мольбы, влажно нашёптанные на ухо, по очереди всплывали в памяти, кружили в сладостном калейдоскопе, завлекали так, что Эрвина бросило в жар.       Смочив холодной водой ладонь, он приложил её к зашеине и выдохнул. Сколько бы раз он ни думал о Леви, сколько бы ни размышлял, пытаясь договориться с собой, урезонить свои желания, — кристально ясным оставалось одно — никто и никогда так не бередил его сердце, как он, — воздушный гимнаст. Олицетворение противоречия, — Леви, — оказался самой сложной загадкой на эрвиновом пути. В нём поразительно уживались скрытность и искренность: Леви часто недоговаривал, уходил от ответа, отшучивался, но его чистые эмоции говорили правду громче слов, и Эрвину не терпелось узнать, что же прячется за осторожностью и подозрительностью, которыми Леви укрывался будто щитом.       Колкости же служили внешним оплотом обороны. Чем острее и злее шутка, тем ближе нарушитель спокойствия к уязвимому месту. Думая об этом, Эрвин пришёл к выводу, что не боится уколов. Подобно птице из легенд, он готов броситься грудью на шип терновника, рискнуть всем, чтобы у него появился шанс стать ближе, день за днём испытывать на себе пронзающий взгляд жестоких, но умных глаз, резкость слов или же радоваться редким улыбкам. Поставить на кон всего себя взамен на один лишь шанс.       «Я смогу. Я вынесу. Боль, оскорбления, — всё это незначительно. Истинную боль мне принесёт его несчастье. Если это не любовь, то я старый дурак, который ничему в жизни не научился».       Светлая грусть отразилась на лице Эрвина. Он прикрыл веки, улыбаясь уголками губ. Как же всё-таки было хорошо признаться хотя бы самому себе, понять, что им двигали отнюдь не эгоистичные мотивы, хотя внутренний собственник сопротивлялся и крайне негативно воспринимал рыцарство Эрвина, тот его неизменно игнорировал, но признавал его присутствие. Дальше отрицать чувства, бороться с собой было бесполезно, более того — противоестественно, поэтому Эрвин сдался, признавая полную свою беспомощность перед чарами гимнаста и поднял белый флаг, надеясь, что как можно скорее увидит такой же по ту сторону баррикад.

***

      — Что ж, господин Смит, перелома нет, — прохрипел преклонного возраста травматолог-одуван (копна кудрявых седых волос выглядывала из-под шапочки). Он отложил рентгеновский снимок в сторону и, взяв ручку, начал записывать что-то в медицинской карте. Леви облегчённо выдохнул: серьезной травмы удалось избежать, а к ушибам или растяжениям он привык. — Присаживайтесь на кушетку, я позову сестру, и мы наложим вам лангетку для скорейшего восстановления.       А вот этого гимнаст никак не ожидал.       — Может, на тугой повязке остановимся? — хмуро предложил он.       — Доверьтесь профессионалу, голубчик. Так вернее, — доктор захлопнул пухлый журнал, чьё существование в век электронных технологий смущало Леви с тех пор, как он его увидел. — Позвольте помочь.       Леви поднялся, и доктор подхватил его под локоть, сопровождая через комнату к кушетке. Травматолог был высокого роста, на голову выше Леви, поэтому передвигаться с ним под ручку было, мягко говоря, неудобно. От отчаяния гимнаст уронил голову на грудь и плотно сжал губы, чтобы ненароком не обматерить услужливого доктора.       — Последний рывок, — воодушевлённо огласил тот и, крепко держа, помог Леви усесться.       — Ага, спасибо, — буркнул он.       — Пустое, голубчик, — врач добродушно отмахнулся и, кивнув, вышел из кабинета, чтобы позвать медсестру.       Стоило двери захлопнуться за ним, как Леви закрыл лицо руками. Хотелось взвыть на пределе лёгких. Он, конечно, был рад, что здоров, но лишиться способности свободно передвигаться на ближайшие недели две никак не ожидал. Способный позаботиться о себе, гимнаст помнил о том, что его ищут и, возможно, скоро найдут, а это значительно сокращало варианты, где можно было пожить недели две-три, пока не снимут лангетку.       — Проходи, голубушка, — дверь распахнулась, и врач дал пройти медсестре вперёд. Она несла всё необходимое для процедуры, которая длилась от силы минут десять. У работников травмпунктов оказались на редкость быстрые и умелые руки, но чем Леви был окончательно сражён, так это их молчаливостью. Сражён и благодарен. Слов, вызвавших скомканное месиво негодования внутри, и без докторского кудахтанья было больше чем достаточно. В памяти снова всплыло возмутительное эрвиново «партнёр». Леви передёрнуло. Что конкретно его покоробило — само слово, или же факт, что именно так Смит обозначил их отношения, — разбираться не было ни настроения, ни сил.       — Спасибо, дорогая, — улыбнулся доктор медсестре.       — Ага, спасибо, — вторил Леви на автомате. Он только в этот момент вернулся в реальность и осознал, что с ним уже закончили, и молчаливая медсестра, кивнув на прощание, вышла. Расценив процедуру подошедшей к логическому завершению, Леви окинул взглядом кабинет, посмотрел на врача, чьё изрытое морщинами лицо посуровело, и наклонился, чтобы подняться, но ему не дали. Докторская рука легла на плечо, а сам доктор угрожающе прохрипел.       — У тебя есть минута, чтобы объясниться, или я вызываю полицию.