Неоновая рапсодия

20:11

Понедельник, 1 августа 8 лет назад

      Заметив приближающегося официанта, Эрвин сделал шаг тому навстречу и уверенным и быстрым движением подхватил с подноса два бокала шампанского, один из которых немедленно протянул своей спутнице. Паулина приняла шампанское с той самой лучезарной улыбкой, от которой у Эрвина всегда перехватывало дыхание.       — Никак не привыкну твоей галантности, — Паулина поднесла бокал к губам и сделала глоток, не отводя зелёных глаз от Эрвина.       — Ты, — Эрвин прислонился и заговорил ей на ухо вполголоса, — пытаешься меня обидеть или задобрить?       — Эрвин, — позвала Паулина с игривым укором в голосе, — я пытаюсь с тобой флиртовать.       — Извини, — легко рассмеялся тот, — никак не привыкну, что со мной можно флиртовать.       — Ох, учить тебя и учить, но на твою радость, мне это даже нравится.       — А мне нравишься ты, — Эрвин взял её свободную руку и поднес к губам, едва касаясь нежной кожи почтенным поцелуем.       Оглаживая тыльную сторону её ладони большим пальцем, Эрвин отметил про себя, что его спутница с благодарностью принимала его ухаживания, но никогда не отвечала на его признания. Всякий раз, когда он оказывал Паулине знаки внимания, она краснела, застенчиво, даже робко улыбалась, опуская взгляд так, что тёмные почти лисьи ресницы стройным подкрученным рядом скрывали зелень радужки, а белокурые локоны спадали на лицо, но неизменно держала свои розовые губы плотно сомкнутыми. Ничего. Ни слова. Как и сейчас.       Ещё секунда и ухоженная женская рука выскользнула из его ладони и перехватила за запястье.       — Как много народа, — шепнула Паулина, окидывая любопытным взглядом собравшихся в саду зикова Замка людей. В приглашении на день рождения, несмотря на то, что празднование было запланировано на поздний вечер, золотыми на чёрном было указано Cocktail Attire, поэтому гости красовались в своих более расслабленных нарядах: мужчины в классических костюмах синих, зеленых, бордовых оттенков, женщины в коктейльных платьях. На Эрвине был костюм из темно-синего пиджака с черными лацканами и таких же черных брюк, а галстук, также чёрный, контрастно выделялся на фоне белоснежной накрахмаленной рубашки. Паулина отдала предпочтение платью-комбинации, чей оттенок был скрупулезно подобран под глубину цвета радужки — бутылочного стекла, — выгодно ее подчеркивая. — Ты их всех знаешь? — шепотом спросила Паулина.       — Не думаю, что даже Зик со всеми знаком. Многие из этих людей здесь не потому, что они друзья или партнеры, — их обязывает статус и положение.       — А что обязывает тебя?       — Зик, — Эрвин хохотнул своей же шутке, а Паулина, снова пригубив шампанского, поинтересовалась:       — Он здесь?       Хороший вопрос.       Эрвин снова окинул взглядом собравшуюся толпу. Люди стояли группками и общались, ожидая приглашения на гала-ужин, ради которого у бассейна растянули исполинских размеров шатер, под чьим куполом уместилось с дюжину столов на двенадцать персон каждый и одна широкая сцена, где технический персонал уже заканчивал настраивать аппаратуру. Финалом вечера должен был стать праздничный салют, на котором настоял сам Зик.       Вечернюю прохладу наполнял шум голосов, смеха и легкого амбиента. На поместье опускались сумерки, уже зажгли гирлянды, развешанные по всему саду, и лица становилось всё труднее разглядеть. Одного лица, самого главного, не доставало. Эрвин понял, что с тех пор, как они приехали, он ещё не видел Зика.       — Должен быть, — наконец ответил он. — Это же его день рождения.       — Ты нас представишь? — спросила Паулина со странным выражением лица: уголки губ поднялись в вежливой улыбке, однако глаза оставались удивлённо-округлыми, немигающими, будто она его проверяла, и Эрвин не сообразил, как можно было интерпретировать столь непривычную личину своей женщины, которая обычно себя не вела подобным образом. Обычно Паулина была мягче, сердечнее и веселее. Но не сейчас. Списав её реакцию на взыгравшие нервы, Эрвин поспешил уверить:       — Конечно. Как только представится возможность, непременно.       — Я рада, — отозвалась Паулина и снова пригубила шампанского.       Наблюдающий за ней Эрвин нырнул пальцем за ворот рубашки и оттянул его, после чего чуть ослабил галстук. Дневная духота уже давно ушла на убыль, но дышать было по-прежнему тяжело. Под ложечкой засосало. Но не от голода. Странное чувство дисгармонии происходящего сгустилось в груди. Внутри всё словно съёжилось, желудок подёргивало, а лёгкие не могли раскрыться на полный объем, от чего недоставало кислорода. Похожее ощущение бывало, когда Эрвин спал и ему снилось, что он тонет. Как и в этот момент с одним разительным отличием — Эрвин бодрствовал. Он очень четко осознавал себя, своё тело, уровень своей вменяемости (он не устал, не пьян, не под кайфом), а вот мир вокруг него медленно терял четкость. Ось накренилась, границы растворились, будто кто-то потехи ради поставил аквариум набекрень и наблюдал, как из него выливается вода, а ничего не подозревающие рыбы продолжали плавать как ни в чем ни бывало. Так и эти люди, потягивающие дорогое шампанские, продолжали вести светские беседы в полной уверенности в своей безопасности.       — Всё нормально? — голос Паулины, встревоженный и тихий, вырвал Эрвина из собственной головы.       — Да, — ответил тот, отмахиваясь скорее от непрошенных мыслей, чем от девушки. — Думаю, это просто голод.       — Думаешь? — а вот это уже было больше похоже на искреннюю улыбку. Паулина толкнулась своим плечом в его: — То есть, ты думаешь, что голоден, а не знаешь точно?       — Что, прости? — среди гостей промелькнула золотая макушка с кудрями, которые так и просились быть намотанными на палец, и Эрвин, вцепившись взглядом, проследил, куда направлялся Люсьен.       — Эрвин, в чем дело? — в эту секунду обычно спокойный женский голос звенел нетерпеливостью. Паулина не позволяла себе несдержанность, особенно на людях, но становилось ясно, что отвлеченность мужчины, который и пригласил её на этот светский раут, заставляла её нервничать, и она устала это скрывать. Проблема была в том, что Эрвин уже не слышал её. Чужой голос звучал поблизости, доносился будто из-за толстого пуленепробиваемого стекла. Периферийным зрением он видел, как она говорила с ним, как шевелились её губы, но Люсьен, белый и эфемерный Люсьен, уже присвоил всё его внимание.       — Извини, — сказал Эрвин, — я на минуту.       Возможно, Паулина сказала ему что-то вслед. Возможно, нет. Он решил, что объяснит ей позже, но сейчас, в эту самую минуту, ему нужно было поймать парня. Ухватить хотя бы за палец, обмолвиться хотя бы парой фраз, убедиться, что тому хоть чуть лучше.       Эрвин грациозно лавировал между группками, улыбался и кивал персонам, что приветствовали его, но не отклонялся от курса, и в конце короткого пути, как ему помнилось, должен был встретить юношу.       Люсьен был там, куда направлялся, как Эрвин и предполагал. У бара. Парень стоял у открытой барной стойки, за которой, мастерски вертя шейкерами, работали бармены. Его длинные пальцы придерживали ножку бокала, в котором густым бордо плескалось вино, а сам Люсьен, чуть облокотившись на стойку, наблюдал за окружающими. Заметив Эрвина, он мягко улыбнулся и выпрямился, словно студент перед преподавателем.       — Эрвин! — позвал Люсьен с придыханием. Возможно, то была радость встречи, возможно, воспоминание о недавнем откровении или просто закат, по какой бы то ни было причине, неважно, но его щеки вспыхнули розовым.       — Как ты? — не теряя времени, Эрвин перешел к сути. Именно этот вопрос терзал его все те дни после их разговора в этом же саду.       — О, — Люсьен искренне удивился, широко распахнув глаза. — Рад, что ты спросил. Всё ослепительно хорошо.       — Уверен?       — Угу, — Люсьен качнул головой и золотые локоны рассыпались по бледному лбу. — Мы с Зиком поговорили… ну… я говорил, а он слушал и вот… У нас всё хорошо.       — Что же ты ему говорил?       — То, что ты мне сказал.       Лицо Эрвина застыло в немом замешательстве. Столько вариантов того, «что сказал», вдруг вспыхнуло и мимолетным калейдоскопом прокрутилось в мозгу, что Эрвин не смог выбрать что ответить на заявление, которое никак не ожидал.       — Ты сказал, если я уверен, — застенчиво заулыбался Люсьен, — то надо действовать. И я буду действовать. Зик ждет активных действий. Так он сказал.       — Он что-то ещё говорил?       — Да. — Люсьен замолчал на мгновение, уставившись в одну точку у себя под ногами. Выражение светлого лица утратило напускную радость, потухло. Уголки губ опустились, отчего щеки впали и кожа натянулась ровным слоем от острых скул до такой же острой линии нижней челюсти. Их ослепила вспышка фотокамеры и внезапным наваждением Эрвин увидел череп под этой бледной кожей, словно то был не затвор камеры, а яркий всплеск радиации рентгена. Жуть. Сморгнув морок, тщательно игнорируя подступающую тошноту, Эрвин напомнил о себе:       — Люсьен, что сказал Зик?       — Что я точно знаю, как доказать ему свои чувства. Как сделать ему незабываемый подарок. Что настоящий подарок должен быть эффектным. Сказал, что любит смелость. И что будет с нетерпением ждать.       И Люсьен засиял своей лучезарной улыбкой, вполне искренней, и Эрвин мог бы ей поверить, если бы его отпустило хоть одно сомнение из тех, что прочно засели у него в голове после того разговора на террасе.       — Люсьен, не… — Эрвин подался вперед, чтобы быть ближе. Он хотел схватить за руку юношу, одетого в белое, так сильно похожего на ангела, чистого и непорочного, чтобы силой удержать его, раз необдуманные слова заставили Люсьена сделать обратное. Эрвин подался вперед, но Люсьен вскинул руку, останавливая его.       — О, а вот и Зик! — не дал ему договорить, указывая в толпу, где во всем своем вальяжном великолепии появился именинник. — Ещё раз спасибо, Эрвин!       И направился вглубь толпы, где заметивший его Зик расплылся в довольной улыбке. Эрвин поставил пустой бокал на барную стойку и с досады тут же смахнул его на дорожку резким движением руки. Раздался звон битого стекла, на шум уже обратил внимание обслуживающий персонал и поспешил собрать осколки, в то время как Эрвин стоял на месте и растирал пальцами лоб. Ему не понравились слова Люсьена, их тайный смысл, который был ему неведом, но на вечеринке присутствовал человек, который прекрасно осознавал задуманное Люсьеном и мог его остановить. Сама первопричина сложившейся ситуации — Зик. Эрвину во что то ни стало нужно было поговорить с ним, чтобы тот вразумил Люсьена и не дал совершить опрометчивый поступок, если отпускать своего питомца не хотел.       Пожалуйста. Хотя бы раз. Именно сегодня. Именно сейчас. Эрвин хотел, чтобы Зик к нему прислушался.       Но ничего не вышло.       Эрвину не удалось отвлечь его даже на минуту. После того, как он представил ему Паулину, Зика быстро утянули продолжать «делать обход». Как виновник торжества и хозяин вечеринки Зик должен был лично поприветствовать гостей и обменяться с ними парой фраз, чтобы те не чувствовали себя покинутыми и обделенными вниманием. Отовсюду раздавались возгласы поощрения в его сторону, в особенности его навыку организации и планирования. Зик не тратил ни минуты впустую: развлекал, льстил, шутил, отвешивал комплименты, а время нещадно утекало.       Их пригласили на ужин. Блюда сменялись на тарелке, прокручиваясь перед глазами как каморы в барабане револьвера: первое, второе, третье, а Эрвин всё глядел в центр тарелки и не видел ничего. Попало ли что-то из всего съестного разнообразия в рот, он не знал, не помнил. Возможно, Паулина касалась его запястья, тревожась. Возможно, ему показалось. Поздравления сменялись песнями, те — танцами, а танцы новыми поздравлениями и всё это под нескончаемые благодарности от Зика, который смеялся громко, улыбался широко, а танцевал зажигательно. В тот миг он был королем мира, в дар которому несли вещи редкие и изысканные. Всё это складывалось в огромную пирамиду из подарочных коробок в углу шатра, что сияла отблесками фольги, когда на нее падали огни светомузыки, но Зик едва ли смотрел в ту сторону. Коробки и коробки. Тлен, пыль, пошлость. Он явно ждал подарка. Нет, не так. Подарка.       Это случилось под конец.       Гостей пригласили на воздух в завершении вечера, чтобы те смогли полюбоваться праздничным салютом. Эрвин вышел вслед за всеми. Паулина шла рядом, крепко держа за руку. Не прекращая вертеть головой, Эрвин пытался найти в толпе Люсьена, за которым наблюдал весь вечер и который очень ловко улизнул куда-то. Зика тоже не было видно. Предчувствие чего-то неизбежного, фатального, сгустилось в глотке, отчего челюсти крепко сжались, а язык будто онемел. Первым залпом в небе в глубине души задребезжала паника. Вторым в груди что-то отозвалось глухим ударом. Совсем близко. Воздуха стало меньше, словно шатер всё ещё нависал над ними, только теперь плотный и прозрачный, и опускающийся ниже и ниже. Гости смеялись, кто-то аплодировал, однако Эрвин уже был на грани того, чтобы бросить Паулину и броситься искать Люсьена, как у самой кромки бассейна с каменного выступа раздалось:       — ЗИК! — звал Люсьен. Где-то в толпе Зик сразу поднял голову, будто ждал сигнала. Ни тени удивления на его лице, только лёгкое, почти удовлетворенное внимание, с каким смотрят на фокусника в секунду перед кульминацией трюка.       — ЗИК! ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ! ЭТО ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ!       В твердой руке блеснуло лезвие.       — Нет! — выдохнул Эрвин, но было поздно.       Люсьен поднес бритву к горлу и полоснул шею вдоль сонной артерии.       Белое вмиг окрасилось алым. Красный треугольник расползался по белой блузе от ключицы к пупу. Бледнеющие губы Люсьена едва сложились в болезненную улыбку, и в этот же миг из его рта хлынула кровь. И он упал в воду.       Раздался крик. Вспыхнула всеобщая паника.       Эрвин рванул с места. Расталкивая других, он на бегу скинул с себя пиджак и бросился в воду. Нырнул туда, где кровь причудливым образом расходилась по воде и ее было так много, что его собственная белая рубашка обрела неестественный розоватый оттенок. В считанные секунды Эрвин выхватил слабеющее тело из кровавого облака и вынес на берег. Не теряя времени скорее придавил артерию к сонному бугорку, а из раны не прекращая толкалась кровь.       — Скорую! — взревел Эрвин. — ЖИВО!       — Я… — прохрипел еле живой Люсьен.       — Чш-ш-ш! — Эрвин припал к нему, умоляя. — Скорая уже на подходе. Ты обязательно поправишься!       Но Люсьен не слышал:       — …всё правильно сделал, Эрви?..       Слово оборвалось на хриплом выдохе. Как и жизнь…       Эрвин прижимал мертвое тело к себе, будто так мог удержать в нем ускользающую душу. Горячие слезы покатились по мужественному лицу и падали на холодное залитое кровью плечо. Люсьена больше не было и его надо было отпустить.       Эрвин легко опустил тело на землю. Сделал с такой нежной заботой, будто Люсьен спал. Даже в смерти он был ослепительно красив. Закрыв ему глаза, Эрвин уставился на свои руки. По локоть в крови. Из-за него.       Но не только.       Эрвин обернулся. Он увидел то, что и так уже знал. Зик наблюдал. Зик всё видел. Он смотрел на Эрвина, изучая, оценивая его реакцию. И улыбался. А яркие разноцветные всполохи фейерверков отражались от круглых линз его очков.