Неоновая рапсодия

      Голова Эрвина лежала у Леви на плече, пока тот, положив одну руку Эрвину на спину, а другую на шею, прижимал его к себе. Леви видел, как Эрвин тонет во всеобъемлющем чувстве вины, видел, как несправедлив он был по отношению к себе. Вся та злость, что рвалась наружу крепко сжатыми кулаками, которые жаждали встретится с лицом напротив, схлынула. Ей на смену пришло сначала сочувствие, потом сопереживание и наконец сострадание. Наблюдая за тем, как Эрвин рассказывал историю Люсьена, Леви заметил, насколько разрушительна была его боль. Понял, что его обвинения не идут ни в какое сравнение с тем приговором, который Эрвин вынес себе сам. На суде собственной жизни, где Эрвин был и адвокатом, и прокурором, и судьей, тот сам вынес себе вердикт. Виновен. По всем статьям. Обжалованию не подлежит. И это было неправильно.       — Так не могло больше продолжаться, — говорил Эрвин, в голосе усталая хрипотца. — Просто не могло. Я это понял, но легче от этого не стало. Нет ничего хуже предательства, и я даже не знаю, что хуже: то, что я предал его, или то, что я предал самого себя. Отказался от своих же идеалов в угоду гордыне, тщеславию, амбициям. Я понял, в кого превратился, и стал сам себе противен. Я же всё знал с самого начала. Всё знал, всё видел, но не сделал ничего, чтобы остановить его.       Леви медленно прикрыл веки и прерывисто вздохнул. Его мозолистая рука прошлась Эрвину по затылку, пальцы сжались на светлых волосах чуть царапая кожу.       — Не ты, а он, — выдохнул Леви горячим шепотом. — Он сделал это с ним. Со мной. Не ты.       Он перечил не потому, что не верил или отрицал причастность Эрвина. Он попросту отказывался потакать ему в самобичевании. Не могло быть так, чтобы Эрвин, этот безумный авантюрист, благороднейший из всех, кого он встречал, воплощение ответственности и заботы, приписал все грехи Зика себе, вплоть до физического, финансового, эмоционального и сексуального абьюза. Так, блядь, просто не могло быть.       Однако Эрвин противился.       — Как ты не понимаешь, Леви, — он поднялся, освобождаясь из тепла объятий, и посмотрел Леви в глаза. — Я допустил всё это. Я! Я был единственным, кто мог остановить насилие. Единственным, кто знал и мог хоть что-то сделать. И вместо действия я выбрал бездействие. Я стал соучастником. Из-за меня загублено столько жизней, столько судеб. Я виновен! Я!       — Эй, Эрвин! Эрвин? — Леви положил ладони ему на лицо, большими пальцами оглаживая щеки, чтобы этот упрямец не смел отводить взгляда. — Послушай меня. Смотри на меня. Блядь…       Голова разрывалась от слов, но нужно было подобрать правильные, а Леви никогда не был адептом словесности. Игнорируя сиюминутную слабость уступить унынию, что, наверное, никогда овладеет этим искусством, Леви открыл рот и заговорил, как умел:       — Эрвин, остановись. Не делай этого. Не поддавайся отчаянию. Да, ты совершил ужасную ошибку, но ты же не святой, Эрвин, ты человек, а люди, блядь, ошибаются. И если ты ищешь прощения, то ты его не найдешь, ведь тому парню, Люсьену, уже всё равно, а я тебя ни в чем не виню. Мне нужно, чтобы ты простил сам себя, Эрвин, потому что выучил свой урок. Да, жестоко, да, ничего уже не исправить, но ты ещё так много можешь сделать, можешь уберечь стольких людей от боли, противостоять ему. Ты и только ты. Но если опустишь руки, если позволишь вине сожрать тебя, то всё, что мы сделали, потеряет всякий смысл, и останутся только сожаления.       Нервным вздохом колыхнулась грудь. Леви сглотнул и, глядя на то, как влага скапливается на кромке нижнего века ледяных глаз напротив, продолжил:       — Вернись. Вернись ко мне, Эрвин. Ты мне нужен и мне всё равно… Мне абсолютно похуй, что там было раньше. Мне важно, что у нас есть сейчас. Мне важен ты. Я без тебя не справлюсь, ясно? И не потому что ты мой адвокат, а потому что ты мой, ясно, блядь?       — Леви… — откликнулся Эрвин, но больше не сказал ничего. По всё ещё грязному, запачканному кровью лицу устремились вниз две соленые дорожки. Эрвин глядел на него не мигая, его кадык дрожал, выдавая острое эмоциональное напряжение. Возможно, он хотел сказать что-то ещё, но растерялся. Просто смотрел и молчал, будто давая словам Леви погрузиться как можно глубже, укорениться и прорасти, а Леви тем временем завершил свою мысль:       — То, что случилось с Люсьеном и другими, не твоя вина. Не полностью. Не ты это начал. Не ты это начал, но ты это закончишь. Мы это закончим. Вместе. Понял?       Эрвин медленно закрыл глаза. Болью сковало его и без того побитое лицо: лоб наморщился, брови нахмурились, а плотно сжатые губы изогнулись. Из-под закрытых век вниз по лицу устремились новые дорожки слёз. И он соскользнул с края кровати и, обрушившись, упал в распахнутые левины объятья.       Действуя с Эрвином одновременно, Леви подался вперед и, встав на колени, поймал его на на полпути. Сильные руки гимнаста обвили чужой торс и держали крепко, в то время сам Эрвин плотно прижимался к Леви, комкая пальцами запачканное худи. И они плакали тяжелыми, откровенными, очень мужскими слезами. Каждый оплакивал своё: Эрвин — свою светлую душу и светлого юношу, который принес себя в жертву психопату на потеху, а Леви — своё беспросветное прошлое, с которым уже был готов попрощаться. Эрвин плакал, потому что его, убийцу, любили несмотря на тяжкий грех, что он совершил. Леви плакал, потому что его, шлюху, полюбили не за что, а вопреки.       — Я не достоин, — шептал Эрвин.       — Это не тебе решать, — отвечал Леви.       — Прости меня. Прости.       — Я прощаю. За всё. Полностью.       — Я хотел тебе сказать…       — Ты рассказал сейчас…       — Столько упущено…       — Мы наверстаем…       — Останься со мной…       — Останусь…       — Не отпускай, держи меня…       — Держу…       И Леви держал. Держал долго и крепко. Держал, пока его губы не нашли губы Эрвина, и слова прекратились. Они были больше не нужны. Всё было сказано, и услышано, и отвечено, и каждый получил больше, чем когда-либо осмеливался желать. Как могло такое случиться? Да вот так. Очень просто. Стоило одному прекратить убегать, а другому хитрить, как кардиограммы чувств синхронизировались, и в принятии и себя, и другого оба обрели покой. Размеренным ритмом делился поцелуй. Сквозь слезы и рваные вздохи не останавливался, не прерывался. Внешнее: раны, грязь и беспорядок, — поразительно контрастировало с внутренним и чистым. Искренним желанием блага.       Очень тихо и медленно поцелуй угас, и Леви и Эрвин, глаза закрыты, стояли на коленях, прислонившись лбами, и, едва, совсем легко, потираясь носами.       — Я рад, что ты вернулся, — прошептал Эрвин.       — Взаимно, — еле слышно хмыкнул Леви, и в этот момент в дверь постучали.       — Тук-тук! — Ханджи не вошла, нырнула в спальню головой, держать за дверное полотно, и на миг создалось впечатление, будто ее голова парила в воздухе. — Извините, что прерываю, но там пицца приехала. Присоединяйтесь.       — Ханджи, закрой дверь с той стороны, — рыкнул на нее Леви, однако Эрвину удалось его «перекричать».       — Сейчас будем, — пообещал Эрвин с теплотой в голосе, после чего Ханджи с довольной от увиденного ухмылкой затворила за собой дверь.       Прежде чем выйти к друзьям, Леви и Эрвин привели себя в порядок. Леви сменил одежду на чистую и немного пригладил волосы. По-хорошему, он бы не пожалел времени на душ, но их и так заждались. Вместо себя в душ Леви отправил Эрвина. Тот быстро ополоснулся, смыв с себя грязь, кровь и остатки порыва утопить себя в чувстве вины, и так же облачился в чистые футболку и трико. Белый верх и черный низ Эрвина забавно выделялся на фоне черного верха и белого низа Леви (на том были шорты и футболка). Оксю-в-рот-его-ебать-морон в действии. Инь-сука-янь. Единственным вопросом, оставшимся нерешенным, была рваная рана на щеке Эрвина, но и тут нашлось быстрое решение: Леви усадил того перед собой на кровати и, прицеливаясь пластырем, закрыл обработанную антисептиком кожу.       — Что это? — смутился Эрвин, глядя на черную бархатную ленточку, обмотанную вокруг ладони Леви, которая маячила на уровне глаз.       — О! — Леви посмотрел на руку. Со всеми этими эмоциональными потрясениями он совсем забыл. — Чокер, — ответил он.       — Откуда?..       — Тц! — нежно хмыкнул Леви. — Он твой.       — Мой? — выражение лица Эрвина выглядело искренне удивленным, с его нахмуренными бровями и сощуренными глазами.       — Трофей, — Леви пожал плечами. Он не видел ничего такого в том, что чокер он бессовестно и наглым образом экспроприировал. Спиздил, другими словами. — После первой ночи.       И тут до Эрвина дошло. Он сидел, как громом пораженный, сначала с приоткрытым ртом, потом захлопнул его. Слабая улыбка расцвела на его лице, и он в приступе тихого смеха уронил голову в распахнутую ладонь, закрывая глаза. Упираясь локтем в колено, не отнимая руки от глаз, закачал головой будто не веря, что это и впрямь случилось.       — Эй, Эрвин! — Леви легонько пнул его в икру. — Ты чего?       — Выкинь его. — Эрвин наконец сел прямо и говорил уверенно.       — Ага, щаз. — возмущению не было предела. Леви так долго и бережно хранил вещицу, что расстаться с ней не представлял себе возможным.       Эрвин протянул руку и осторожно взял ладонь Леви в свою.       — В ту ночь ты забрал гораздо более ценный трофей.       Леви понял, о чем говорил Эрвин. О своем сердце. Указывать, однако, на очевидное не стал, потому что такие разговоры были всё ещё в новинку. Решил, что научится, и сделал в этом направлении смелый шаг, сказав:       — То был равноценный обмен.       И Эрвин понял. Леви видел это. Он понял, что Леви, забрав его сердце, взамен оставил свое и не прогадал.       — Повяжи, — Леви протянул бархатную полоску черноты Эрвину, чтобы тот обернул ее вокруг его запястья. Раздумий не было. Сомнений тоже. Несмотря на ультимативность первого заявления, Эрвин повязал Леви чокер на руку без возражений. И было в этом моменте нечто сакральное и правильное. Леви невольно вспомнилась та ночь, когда он впервые встретил Эрвина. Рейв, июнь, его великолепно отработанное выступление на полотнах и, конечно же, он. Влечение появилось сразу же, но прежде всего Леви изумился его неоновым крыльям. Одно было белое, другое — синее. Именно таким он почувствовал себя в этот момент: окрыленным. Парадоксально, но, связав себя с этим человеком осознанно и по обоюдному согласию, Леви ощутил себя поистине свободным.