Неоновая рапсодия

      Леви настаивал, но Эрвин был непреклонен, и после коротких споров было решено отдать квартиру на милость клинерам, которым Эрвин позвонил сразу после того, как они проводили друзей, а это было уже поздно вечером, и временно поселиться в отеле. Была ли то насмешка вселенной или знак судьбы, никто не придал этому особого значения, но каждый — и Леви, и Эрвин, — усмехнулись факту, что выбор пал на отель, с которого всё началось. Локация оказалась удобной, равноудаленной от их собственных квартир, и недалеко от друзей или работ друзей. Финальным пунктом в списке «за» стала приемлемая стоимость за ночь. Эрвин оплатил две, убедив Леви не тратить денег попусту. Они могли только предполагать сумму неустойки, для которой могло бы понадобиться всё до последней монеты, завалявшейся на дне спортивной сумки, поэтому сочли разумным экономить. Леви возражал, ему было жутко неудобно пользоваться добротой Эрвина, но спорить не стал.       И всё было так же. Но иначе. Из распахнутого окна в комнату лился лиловый свет, из динамиков — приглушенный эмбиент, в ведерке для льда потело не откупоренное розе, а на хрустящих накрахмаленных простынях лежали двое.       Леви и Эрвин, приняв горячий душ вместе, что было продиктовано не похотью, а нежеланием разлучаться даже на столь короткий промежуток времени, сразу забрались под одеяло и почувствовали мгновенное облегчение, что этот очень долгий день подошел к концу. У Эрвина ломило всё тело, у Леви безумно тянуло поврежденную ногу. Она ныла от перенапряжения, не успев до конца восстановиться после травмы, но Леви так и не надел эластичный бинт, оставив многострадальную лодыжку отдыхать.       Матрас удобно поддерживал поясницу, а подушка шею. Одеяло приятной тяжестью легло на разгоряченные в душе тела, которые тут же расслабились, как только приняли горизонтальное положение. Казалось, устала каждая клеточка, а сонливость беспрестанно накатывала. Сна, однако, не было. Эрвин и Леви лежали на спине, держась за руки, переплетая пальцы. Головы их были повернуты друг к другу, но Леви смотрел в пустоту, где-то внизу справа, а Эрвин влево, — в окно.       — Не жалеешь? — нарушил тишину Леви. С того момента, как они вошли в номер, ни один не проронил ни слова. И, кажется, обоих это устраивало.       — О чем? — отозвался Эрвин, голос бодрый как и прежде.       — Что связался со мной? — Леви поднял взгляд на лежащего рядом Эрвина, который уже смотрел на него очень пристально.       — Леви, — позвал он серьезно, — я ничего в жизни так сильно не хотел как тебя.       — Хех, эт я сразу понял, — Леви попробовал отшутиться и тут же смутился: Эрвин не отреагировал на шутку. Вместо этого тот продолжил:       — А я сразу понял, что с тобой будет… непросто. Всё стоящее не дается просто. Я был готов, с того момента, как увидел тебя на полотнах.       — К трудностям?       — К тебе, — Эрвин ответил с прежней серьезностью, потом подумал миг и добавил: — И к отказу.       Леви покачал головой, в полной мере осознавая, на каких изощренных эмоциональных качелях Эрвину пришлось покататься, чтобы оказаться там, где он был: рядом.       — У меня не было ни шанса с тех пор, как я увидел твои крылья, — признался Леви в ответ на откровенность. Он пытался пояснить, что его категоричное «нет» относилось к самому себе, а не Эрвину, чей большой палец оглаживал его запястье, вокруг которого был обмотан черный чокер. Пытался, но это, чем бы «это» ни было, было сильнее его.       Эрвин слабо улыбнулся. Его улыбка показалось вымученной, усталой, но в ней было столько доброты, что та сглаживала все временные изъяны: и синяки, и ссадины, и рану, так бережно закрытую пластырем.       — Ты должен отдать себе должное за упорное и долгое сопротивление, — теплая улыбка не сходила с разбитых губ. — Ты молодец, что остался верен себе.       — Своим страхам скорее, — угрюмо поправил Эрвина Леви.       — Но и их ты одолел, — возразил тот с жаром. — Когда я думаю о том, что ты решился довериться мне вопреки здравому смыслу, мне становится нестерпимо радостно, однако радоваться долго не выходит, потому что с недавних пор я стал бояться, что не дотягиваю. Что реальный я уступаю тому Эрвину, чей недостижимый, крылатый образ живет в твоей голове.       — Эрвин, — Леви приподнялся на локте, нависая, вглядываясь в глаза, чей оттенок из-за освещения стал глубоким фиолетовым. — Если тебе хоть на секунду, блядь, показалось, что я не знаю, кто ты, то ты пиздец как ошибаешься. Неужели после всего, что было, ты сомневаешься, что я выбрал тебя только потому, что у тебя хуй крепкий и ангельское, бля, личико? Я дал повод так думать?       — Ты только что сказал, что…       — Тц! Я помню, что я сказал. Я сказал, что влечение к тебе появилось сразу, да, а ты пришел к охуительному выводу, что я только на этом влечении двигаюсь, так?       Эрвин покачал головой, отрицая.       — Если бы всё случилось так, как ты думаешь, — продолжил Леви, — то нас никогда бы и не стало.       — Леви… — Эрвин выдохнул его имя так, словно признавая свою глупейшую ошибку, и поднялся, чтобы скорее его обнять.       Сильные руки сомкнулись на спине. Леви обхватил своими Эрвина поперек спины и у правого уха ощутил горячий шепот:       — Прости. Прости меня. Не знаю, что на меня нашло. Мне все еще кажется, что всё это нереально. Что это сон, и я до жути боюсь просыпаться.       — И ты… — заговорил Леви, борясь с сухостью в горле. — Прости за грубость. Иногда хреново выходит себя контролировать.       — Я боюсь, что проснусь, а тебя не будет рядом.       — А я боюсь, что когда-нибудь оттолкну тебя слишком далеко и ты уйдешь насовсем.       — Ничто на свете не заставит меня отказаться от тебя, — Эрвин оставил тёплый поцелуй на его виске. — Даже ты сам.       — Я люблю тебя, Эрвин. Правда. — не унимался Леви. В слова всё так и не выходило, но острая необходимость внести ясность, дать Эрвину понять, что он на самом деле чувствовал, вынуждала говорить дальше. Пусть и не так красноречиво, как бы ему того хотелось. — Не образ, не воспоминание, а тебя. Реального человека. С твоими недостоинствами и достатками.       Леви понял, что брякнул что-то не то, когда в ответ на его пылкое признание Эрвин, всё ещё плотно прижимающий его к себе, затрясся в тихом бархатном смехе. Смутило ли это Леви? Нисколько.       — С достоинствами и недостатками? — уточнил тот сквозь ласковые похихикивания.       — Похуй, — Леви довольно хмыкнул. — Так тоже. Люблю тебя всего. Целиком. Ты мне веришь?       — Безгранично. Окончательно и бесповоротно. Как я могу не верить тому, кого так безнадёжно люблю.       Его губы мазнули Леви по лицу от виска через щёку к губам, и Эрвин прильнул к ним своими, целуя. Его руки плавно переместились со спины: левая ладонь легла на шею, большим пальцем упираясь в область, где шея переходит в нижнюю челюсть, а правую Леви почувствовал на своём бедре. Леви приподнялся, обхватывая за шею Эрвина, чья ладонь скользнула выше по бедру и уже сжимала ягодицу, и, разведя колени, оседлал его. Мгновенно сделалось жарко. Пульс участился. К паху приливала кровь. Возбуждение и необходимость касаться просачивались наружу через дыхание, что стало глубоким, и едва выступившую на кромке лба и вдоль позвоночника испарину.       — Блядские святые! — зашептал Эрвин сквозь поцелуй. — Я никогда не привыкну к твоему пирсингу.       — Это хорошо или плохо? Снять?       — Ни в коем случае!       Леви много о чем сожалел, но не о проколотом в шестнадцать лет языке, не говоря уже о тех моментах, когда Эрвин искренне восхищался его пирсингом, а это случалось каждый раз, когда ласки доходили до глубоких поцелуев.       Градус наслаждения медленно поднимался. Эрвин целовал алчно и требовательно. Голодно. Словно без поцелуев Леви он тотчас умер бы, как умирает всякий, лишенный кислорода. Нравилось ли это Леви? О да, безусловно. Он распадался на хрупкие острые осколки и собирался вновь от этого чувства, которое возвращал Эрвину в стократном размере.       — Люблю, люблю, люблю тебя… — шептал мокро Эрвин, спустившись ниже и истязая чуть влажную от пота шею Леви влажными прикосновениями губ, которые сменялись легкими покусываниями. Леви, задрав голову и полностью открывая доступ к самому уязвимому месту, то стонал, то морщился, когда острые эрвиновы зубы чересчур сильно прикладывались к коже, за которой неистово пульсировала ярёмная вена.       Леви предпочитал молчать и слушать, но это не значило, что не чувствовал той жгучей отчаянной любви, в которой беспрестанно признавался Эрвин. Ледяная глыба снаружи, Леви хранил внутри столько нежной ласки, искреннего восхищения и желания обладать, что если бы Эрвин узнал, на что способно его сердце, то это знание разрушило бы его. В хорошем смысле. В той же мере, в какой он сам и его действия разрушали и создавали Леви вновь и вновь, и тот, позволив собой обладать, нежился в плотском блаженстве без оглядки. Леви молчал, но язык его тела говорил за него. Говорил о том, как сильно Эрвин желанен и нужен. Ближе. Плотнее. Глубже. И именно в этот момент Эрвин перехватил Леви, придерживая за корпус, крутанулся на месте и лихим движением уложил его на хрустящие простыни.       — Ух! — вырвалось у Леви, томное и усталое, а затем резкий вскрик разорвал тишину: — А-А-а-а-а-а-ах…       Обычно чуткий и предупредительный Эрвин быстро спустился ниже, стянул трусы, и без предварительных ласк груди или живота заглотил его член, глубоко насаживаясь глоткой. К такой неожиданности Леви готов не был, он хотел было запротестовать, но стоило влажному языку широким мазком пройтись по уздечке, как он мгновенно сдался и, положив одну руку Эрвину на голову, а другой ухватившись за изголовье кровати, подался бедрами навстречу жадному жаркому рту. Сосал Эрвин как одержимый, хлюпая, с причмокиванием, помогая себе рукой. Он расслабил горло, поэтому член входил легко и от ощущения, что головка ритмично упиралась в заднюю стенку, у Леви скручивало яйца. Сам он не отставал, упруго толкаясь меж чужих губ, стараясь засадить по самый корень и спустить Эрвину в глотку всё до последней капли. Хотел этого неистово. Мощно и обильно кончить, чтоб до рвотного рефлекса, до слёз, до белых усов… У него почти получилось: в какой-то момент Эрвин с членом во рту поднял взгляд, и Леви увидел, как опухли его веки, как алым налились его глаза то ли от позыва блевануть, то ли от затрудненного дыхания, как скопившаяся в уголках глаз влага набухла и устремилась вниз по крыльям носа.       — Ты восхитителен, — прошептал Леви, глядя, как Эрвин на миг выпустил член изо рта, и между ними, ртом и членом, растянулась сверкающая как паутина на солнце нить слюны. Откуда подобные слова взялись в его голове, Леви не знал. Возможно, он уже когда-то их слышал в свой адрес, но в тот момент это было неважно. Исключительную важность имел Эрвин, который уже вовсю вылизывал левины яйца, пока тот изнывал, изнемогая. Разрядка была близко. Леви очень остро ощущал давление эрвинового большого пальца на набухшую, готовую вот-вот брызнуть эякулятом головку, и уже был на грани. Резким импульсом ощущения отозвались в теле, Леви выгнулся в пояснице, когда Эрвин снова взял его в рот на всю длину и, не сбавляя темпа, продолжил стимуляцию.       Раздался крик. Леви, выбившийся из сил, не мог больше сдерживаться, его пах скрутило в спазме, и он густо кончил в жадный рот. Грудь зашлась загнанным дыханием, ему жутко не хватало воздуха, но он сделал над собой усилие и приподнялся, чтобы лицезреть результат своего экстаза.       Вид плачущего Эрвина был ни с чем несравнимым зрелищем. Взмыленный, волосы всклокочены, а голубые глаза казались большими и бездонными, и жутко печальными, как в старом гей-порно. Леви был доволен этим видом и, его сейчас же пробрало неутолимое желание поцеловать его, однако он остановился, когда понял, что рот Эрвина всё ещё полон его спермы.       Поднеся ладонь к его лицу, Леви просунул два пальца меж эрвиновых губ, тот послушно и без подсказки открыл рот, и размазал белесую жидкость по языку. Дико. Сюрреалистично почти. Но в этом было что-то странно-прочное, что доказывало их абсолютное обоюдное доверие. Эрвин ничего не предпринимал и просто позволял делать с собой всё, что бы Леви ни пришло в голову в тот момент, однако тот вопреки ожиданиям вынул пальцы и растер сперму между ними, глядя Эрвину прямо в глаза. А потом впился в его губы с яростным до алчности поцелуем, собирая остатки спермы собственным языком, потому что Эрвин уже успел проглотить большую часть.       Мокро толкаясь языками друг другу в рот, они не пытались доказать, кто круче умел целоваться, но доказать другому, как сильно тот был любим и необходим. Мучительно, до предела, допьяна. Что после всех слов хотелось только одного, — близости. Вкус собственной спермы смешался со вкусом губ Эрвина. Леви раскладывал оттенки как ноты в партитуре, запечатляя момент интимности, доведенной до предела, в котором больше не было места маскам, стенам, играм. Только искренность. Только он. И этого всегда будет и больше, чем достаточно, и катастрофически мало.       Поцелуй, каким бы долгим он ни был, прервался. Эрвин резко отстранился, весь его вид кричал о том, что он был на грани. С горящими от желания глазами он быстро избавился от нижнего белья и потребовал:       — Проверь ящик. — Голос сиплый с бархатной хрипотцой. Примерно в одно время с репликой на фоне эмбиента раздался лёгкий шлепок. Уголком глаза Леви уловил, как напряженный пульсирующий член Эрвина ударился ему о живот, наконец выпущенный из тесноты синих брифов.       Медлить более Леви не стал и сию же секунду перевернулся на живот, потянулся к прикроватной тумбочке. С собой они ничего не брали, благоразумно полагая, что ночью ничего не будет, ведь день был насыщенным и изнуряющим, поэтому сейчас в обоих теплилась надежда, что отель помимо прочего, — одноразовых зубных щеток, мыла, шампуней, — предоставлял и презервативы со смазкой. Их надежды оправдались. Леви выудил полную бутыль лубриканта и целую обойму скрепленных между собой квадратиков, и передал Эрвину. Тот недолго думая схватил Леви за бедра и потянул на себя, вынуждая встать на четвереньки, после чего раскрыл упаковку, надел презерватив на пальцы, куда сразу же выдавил геля и, наконец вооружившись, поднес руку к анальному отверстию Леви.       Как только вязкая прохлада коснулась входа, ещё одна внезапная, но очень верная мысль пришла Леви в голову.       — Эй, Эрвин, — он повернул голову через плечо, не меняя позиции. Тот замер, с сложным выражением на лице. Было заметно, что ему не терпелось приступить к телу и выебать из Леви всю душу, вместе с тем в нем ощущалась сдерживаемая сила и тотальный самоконтроль, потому что его любимому было что сказать до того, как они приступят к жаркому сочному сексу. — Я не чистился…       Пояснять, что значило его предостережение, необходимости не было, Эрвин и так всё понял. Не снимая с пальцев смоченный презерватив, он поднялся и направился в ванную (о, этот бомбический вид сзади!), откуда принес полотенце и рулон туалетной бумаги. Полотенце протянул Леви, который сразу постелил его под собой: никому не хотелось ложиться спать на испачканные простыни. Туалетную бумагу Эрвин оставил у себя.       И началась стимуляция. Стоило пальцу проникнуть внутрь, как Леви почувствовал слабость в руках, но падать на грудь не стал, лишь бессильно опустил голову. Прикрыл веки, тяжело дыша. Да что же это за нежная пытка! Эрвин готовил его напористо, но бережно, не забывая уделять внимания простате, куда легко, но ритмично надавливал, не давая Леви возможности отдышаться, потому что тот в какой-то момент начал сипло постанывать. Обмякший после оргазма член стал снова твердеть, и Леви не раздумывая взял его в кулак и принялся себя ласкать. Довольный хмык позади означал, что его действия не остались незамеченными: Эрвин добавил второй палец.       — О, да, — обронил Леви и закусил нижнюю губу, чтобы удержать пошлости, сквернословие и прочий бред, порожденный сбоящим на грани экстаза мозгом, за зубами, но уже ничего не могло его остановить. — Ну… ты… ебырь-террорист, — хрипел он, паузы на особо глубоких толчках. — Блядь… Ты что… творишь?.. Сука-а-а…       — Мне прекратить? — голос Эрвина прокатился по комнате урчанием большого холеного кота, который только проснулся от дневного сна. Лишь лёгкая дрожь пальцев выдавала его лихорадочное волнение.       — Ни… в коем… случае… — запретил Леви. Сдерживаться не осталось сил, член уже горел от перевозбуждения, остатки самообладания таяли как ночь в неоновом свете. — Не могу… Ещё… Ещё…       — Возьми всё, что я тебе дам, — потребовал Эрвин и добавил третий палец.       Не удается установить соединение.       Всё, что было после, Леви осознавал мало, ему было так хорошо, что он и не задумывался, что происходило между ними. Да это и не важно. Между ними — по любви, по обоюдному согласию, по глубинному доверию. Эрвин брал его. Жестко. Упруго. Грязно. Брал его как сумасшедший, вколачиваясь сзади, крепко держа за талию, чтобы не дать вырваться. А Леви никуда и не собирался. Он был там, где хотел. С кем хотел. Эрвин брал, а он давал. Давал. И давал. Отдавая всего себя…       Возможно, он кричал. Возможно, они разбудили весь этаж. Как же срать! Леви достиг такого пика наслаждения, что не заметил бы и того, что отель под ними рухнул от такого буйного секса, если бы такое могло случиться. Но этого не случилось. А случился мощнейший оргазм, в котором Эрвин, прильнув грудью к его спине, поймал губы Леви в нетерпеливом поцелуе, когда тот повернул к нему голову. Сперма свежей струей брызнула на полотенце, из анального отверстия по яйцам и вдоль бедер щекотно стекала смазка. Из груди прямо Эрвину в губы вырвался утробный рык. Эрвин зарычал в ответ и рухнул на него сверху.       Оставаться на четвереньках дольше не было смысла, и Леви лег животом на испачканное полотенце, положив огромный болт на нелюбовь к грязи. После столь интенсивных ласк ему все равно теперь надо было идти в душ, но это потом. А пока… А пока Леви получал извращенное удовольствие от тяжести эрвиного тела, от того, как оно плотно прижималось к его, и того, что тот всё ещё оставался в нём.       — Ну ты пиздец, — неоднозначно выдавил Леви, на что Эрвин довольно хмыкнул и поцеловал его в висок.       — Я старался, — ответил он.       — Тц! Знаю. Чуть жопу не порвал.       — Не свою же, — парировал Эрвин и тут же получил мощный тычок локтем в ребра, но даже если ему и было больно, Леви бы этого не понял, потому что тот заржал как молодой необъезженный конь. Скатившись с Леви, Эрвин перевернулся на спину и, держась одной рукой за живот, гоготал. Другой он покрыл ягодицу Леви, который сложил ладони под голову, прикрыл веки и вслушался в этот бархатистый озорной смех…       Когда на кровати снова стало чисто, а в ванной пар, осевший на зеркале, конденсатом прекратил стекать, Эрвин, который находился на грани сна и бодрствования, едва улыбался от того, что вот-вот уснёт, внезапно широко распахнул глаза от вопроса, бодрящего не хуже ведра ледяной воды:       — Как он тебя отпустил?