Неоновая рапсодия

      Эрвин медленно повернул голову в сторону Леви, который смотрел на него во все глаза.       — Прости. — тот почесал висок и отвел взгляд. — Ты устал, но мне надо знать. — а потом продолжил, уже глядя в потолок: — Я думал об этом всю дорогу до отеля, да и потом тоже. Не мог не задуматься. Почему тебя — просто так, а меня ни в какую? И пока ты не начал меня исправлять, просто хочу сказать, что это так выглядит со стороны. Как будто бы… Понимаешь?       — Мгм, — Эрвин едва заметно качнул головой. С резким выбросом гормона стресса, сонливость, в которой он нежился прежде, слетела как гайка с резьбы и затерялась где-то в темноте. Что ж, справедливо заданный вопрос требовал справедливо заслуженного объяснения. Чуть подумав, Эрвин сказал: — Эта была игра вдолгую.       — В смысле?       — После того, как… — прошли годы, говорить об этом было всё ещё трудно, приходилось проталкивать слова из горла, но Эрвин справился: — Люсьена не стало, физическое отторжение стало настолько сильным, что я не мог находиться с Зиком в одном месте. Перед глазами появлялась эта картинка… начинала сильно болеть голова, и я уходил при любой возможности. Или не приходил вообще, ссылаясь на плохое самочувствие. Зик сам предложил взять больничный, ну я и взял.       — ЧЁ?! — лицо Леви забавно перекосило от удивления, смешанного с чем-то, что в простонародье называется: «да ты охуел?» — Ты взял больничный от Зика?       — Мгм, — повторил Эрвин с мягкой улыбкой и сейчас же внес ясность: — От работы. Участившиеся головные боли вкупе с ранением дали повод забеспокоиться, а то в свою очередь привело к больничному, на котором я и составил план, как выйти из игры без потерь, прихватив при этом пару козырей.       Его слова заставили Леви резко сесть и взглянуть в глаза так выразительно, как будто тот одним взглядом мог вытрясти из Эрвина бесчисленные факты, годы адвокатской практики, стратагемы и смехуёчки за триста.       — В СМЫСЛЕ, БЛЯДЬ, РАНЕНИЯ? КАКОГО ЕЩЁ НАХУЙ РАНЕНИЯ? — голос Леви оставался ровным, это его глаза кричали капсом.       — А я разве не говорил? — смутился Эрвин.       В ответ Леви только покачал головой.       — Хм. Ладно, — вздохнул Эрвин и тоже принял сидячее положение. — Это было покушение. Здесь в Сигансине. — выбрался из-под одеяла и сел на край кровати, спустив ступни на пол. — Работал тогда над делом Родда Рейса, брата короля. Пришлось попотеть, дело я выиграл и в день последнего заседания получил пулю, когда выходил из здания суда.       — Куда? — взволнованно и очень тихо спросил Леви, пока сам устраивался удобнее рядом: слушать сидя сподручнее как-никак.       — Сюда, — Эрвин поднес ладонь к правой ключице и указал на небольшую область под ней. Леви проследил за его рукой и воскликнул:       — А где шрам?!       — Вот. — Эрвин взял его за руку и направил к узелку нервов, скрытых ровным от косметической операции кожным покровом. — Пощупай.       — В натуре, — сипло подтвердил Леви, проминая область под правой эрвиновой ключицей. Его роскошные раскосые глаза округлились от осознания, что тело его партнера оставалось до конца неизученным. Но об этом позже. — Тут шишечка…       Эрвину стоило огромных усилий, чтобы не сказать, где еще у него есть «шишечка», нуждающаяся в жмяканьи, но это было неуместно. Годы покер-фейса в зале суда взяли своё, и он продолжил с невозмутимым видом:       — Пуля повредила нервы в плечевом сплетении, — говорил Эрвин, пока его щупали, — поэтому правая сторона то немеет, то болит. Мне ещё повезло, что Ханджи взялась за меня. Она, конечно, не нейрохирург, однако именно под её маниакальными контролем проходило лечение, и, наверное, поэтому я так легко отделался.       — Тц! Кто б сомневался! — хмыкнул Леви, скрестив руки на груди, но его голос был напитан гордостью и удовлетворением, словно это он дружил с Ханджи с младых ногтей и самолично обучал её медицине. — Она постаралась со шрамом?       — Нет. Пластический хирург.       — Позер, — Леви покачал головой, но как-то без удовольствия, и Эрвину на миг показалось, что тот сожалеет о том, что шрама не осталось. У Леви кинк на шрамы? Сделав ментальную пометку, Эрвин подытожил историю о пуле, которая продырявила совсем не то место, для которого была предназначена:       — Парадокс заключается в том, что даже несмотря на то, что снайпер промахнулся, по итогу, заказчик, кто бы он ни был, остался в выигрыше, потому что адвокатскую деятельность я оставил.       — Из-за покушения?       — В том числе. Из-за всего, что случилось тем летом. Я оставил ту жизнь, которую думал, что хотел. И не жалею.       Протянув руку, Эрвин взял ладонь Леви в свою и поднес к губам. Оставил на пальцах лёгкий поцелуй под пристальным печальным взглядом серых глаз. То, как Леви на него глядел, будто собирая пазл личности своего партнера из черт характера и прожитого опыта, придавало Эрвину утешение, что его избранник всеми силами пытается его понять, не оценивая и не обесценивая. Его искреннее сопереживание целило душу, которую сам Эрвин давно считал проебанной и переебанной. Порочной и не подлежащей починке другими словами.       Профанация, предательство, проституция — и его адвокатский девиз, вознесший его на вершину пищевой цепи высшего света, и три греха, которые он непременно должен был искупить. И этот дерзкий гимнаст не даст ему сбиться с верного, пусть не праведного, но правильного пути…       Если бы Эрвину довелось описать, как он представляет свою душу, то Эрвин сравнил бы её с сигаретой, забытой глубоко в кармане косухи, к которой прилипли волосы, шерсть, осколок карамельки, что когда-то вынырнула из фантика и старалась приклеиться ко всему, что попадало в карман.       А ещё почему-то там была жеваная жвачка, которая плотно обмоталась вокруг этой сигареты своими назойливыми растянутыми усами, и в какой-то момент эта сигарета выпала, и ее переехал велосипед. И вон она лежит, покоцанная, в грязи, начинается дождь, а вдобавок сбоку угрожающе приближается желтая аммиачная лужа. Натюрморт низости.       У Леви на этот счет было своё мнение.       — Молодец, — прошептал он, едва заметно краснея: его бледные щёки чуть потемнели в приглушенном свете, лившемся в номер из окна. — Я серьёзно. За свободу нам пришлось заплатить своими мечтами. И это трудно. Труднее, чем казалось сначала.       — Да, — подтвердил Эрвин.       — Я хотел всего того, что и ты. Денег, славы, успеха. Но только не такой ценой. Только не так.       — Я тебя понимаю, как никто другой. Как и ты меня. И в ответ на твой вопрос я скажу: никак. Он меня не отпускал. Я исчез. Я очень долго исчезал, пока меня не стало.       — Это как? — на лице Леви отразилось изумление взметнувшимися угольно-черными бровями.       — Дистанция, — Эрвин пожал плечами, будто говорил о чем-то обыденном, а не о величайшем плане побега из системы абьюза. — И физическая, и психологическая. Самый действенный трюк с исчезновением, и даже не понадобился дым с зеркалами.       Хоть Леви и закатил глаза в усталом «выебываешься? ладно, выебывайся», но Эрвин знал, что его сравнение его впечатлило.       — Дистанция дала свои плоды, — продолжил он уже серьезнее после недолгой паузы, — и Зик начал про меня забывать в мое отсутствие и тяготиться моим присутствием, потому что я прекратил подпитывать его эмоционально. Наши когда-то полные жаркой полемики диалоги превратились в тишину. Мне было нечего ему сказать. А со временем и ему мне. Звонить он стал реже, я же совсем бросил. На мероприятия, в клуб, на встречи, ланчи приходить перестал. Собственно, так меня и не стало.       — Справку приносил потом? — хмыкнул Леви невесело.       — В каком-то смысле, — горько усмехнулся шутке Эрвин. — У меня было преимущество в виде объемной бумажной работы и реабилитации. Многие удивлялись, думаю, сплетничали…       — Грязно, — вставил Леви.       — Мгм, — согласился Эрвин, — но никто не сомневался, что я занят. Не работой, так здоровьем.       — И работало?       Эрвин неопределенно покачал головой, мол, не ему судить, но потом пояснил:       — Сперва не очень, но потом да.       — И сколько времени на это ушло?       — Года два. Может больше. Я не помню точный момент, но когда я сказал Зику, что хочу уволиться из Канцелярии и переехать в другой город, он пожал мне руку и пожелал удачи.       — Охуеть! — прошептал Леви.       — Именно, — согласился Эрвин. — Расстались мы, можно сказать, полюбовно.       В ночной тишине раздался долгий шумный выдох: Леви опустил корпус, уперевшись локтями в колени и обхватив ладонями шею, которую сею же секунду принялся мять пальцами. Эрвин присоединился. Положив свою широкую ладонь тому на трапецию, стал нажимать на накачанные мышцы, бугрившиеся под бледной кожей.       — А Паулина эта? — если Леви и старался звучать отстраненно, то у него почти получилось, но Эрвин уловил колючее напряжение даже сквозь тихие постанывания от наслаждения массажем. Вопрос вызвал невидимую, но довольную улыбку. Эрвин сглотнул, чтобы не выдать себя. Ему до щенячьего визга импонировала ревность мужчины, который стал его официальным бойфрендом менее двенадцати часов назад. Суть вопроса, однако, быстро поубавила его пыл.       — Смерть Люсьена травмировала нас обоих, и это тот опыт, который мы не смогли пережить как пара,— ответил Эрвин. — Поэтому… мы просто отпустили друг друга.       — Пиздец, — подытожил Леви и в то же мгновение разразился: — Блядь, неужели у этой макаки небритой никогда никого не было? Ну, того, кого он бы любил взаправду, а не как обычно?       Отличный вопрос, Леви! Не в бровь, а в глазное яблочко!       Эрвин крепко задумался, прежде чем ответить. А был ли такой человек вообще? Упоминал ли Зик нечто подобное? Наверняка. Возможно?.. Нужно было копать глубоко и тщательно. Учитывать детали, от общего к частному, от частного к общему. Думать придирчиво. Так, как учил отец. И Эрвина озарило.       — Ксавье!       — Чё? — Леви повернулся в ответ на восклицание, и Эрвин повторил с горящими глазами:       — Ксавье. Его гувернёр.       — Кто?       — Личный учитель, ну или воспитатель.       — И чё, у них, типа, были тёплые отношения?       — Не знаю насколько тёплые, но очки, которые Зик носит не снимая, он получил от него.       — Очки, значит, да? Ясно. — и Леви задумался над чем-то, что Эрвину не дано было постичь. Вместо того чтобы начать допытывать своего партнера, какие такие свинцовые думы овладели им, он погрузился в чертоги собственного разума, силясь вспомнить всё, что знал о Ксавье. Сию же секунду созрел план выяснить про загадочного учителя как можно больше и, если представится шанс, встретиться с ним лично. Это могло быть полезно. Однако, что такого он мог им поведать, чего они с Леви не знали?       На мгновение где-то глубоко внутри запульсировала светом крупица теплой надежды, что человек, которого Эрвин долгое время считал своим другом, не был монстром до последней клетки своего бренного тела. Испытывая нежную детскую привязанность к учителю, Зик на секунду предстал тем самым человеком, к которому Эрвин когда-то тянулся. На кого равнялся. Эта мысль пусть хоть и на миг облегчила суровость Эрвина по отношению к самому себе. Он был молод и одинок, кого ещё он мог избрать своим товарищем?       Пустое.       Рассуждения о мотивах другого пустая трата времени. Им нужно было решать, как действовать дальше. Теперь Зик знал, что они вместе. Он бы не послал гадёныша Гальярда за ним, будь то иначе. Зик точно знал, что никто иной как сам Эрвин Смит помогал его питомцу вырваться на свободу. Бывший лучший друг и нынешний любовник, объединившиеся против него. Какое токсичное предательство. Какое это должно было быть нахальное вероломство. Зик непременно потребует сатисфакции за уязвленное достоинство. Ну, за то, что он считает достоинством.       Любопытно, по шкале от одного до десяти в каком бешенстве был Зик, когда правда о них раскрылась? Эрвин поставил бы на миллион.       Иррелевантно.       План был уже титаново, железобетонно приведен в действие, ничто уже не могло остановить этот несущийся в пропасть локомотив, однако Эрвин знал, что им придётся поплатиться за неосторожность. Даже из-за решетки Зик мог прислать им пламенный привет. Леви сравнил его с макакой, но на самом деле Зик — паук, и его сеть обширна, поэтому Эрвину жизненно необходимо придумать стратегию отхода, пока не стало поздно. Была одна проблема. Ресурсы истощались. Нужен был кто-то, кого Эрвин не подумал включить в план. Им мог бы стать Ксавье.       — Эрвин, — сдавленно позвал Леви, нарушив тем самым долгое молчание. — Знаешь, что я сейчас понял?       — Что? — поинтересовался тот участливо.       — Мы с Зиком. Точнее я с Зиком, — это всё было иллюзией с самого начала.       — Поясни.       Леви убрал ладони от шеи и отпустил их. Сильные руки гимнаста безвольно повисли между коленей, в который Леви упирался локтями. Он заговорил хрипло, будто нехотя, но не останавливался, как не останавливаются, когда отсасывают яд из крови.       — Я упорно игнорировал то, что вы похожи, как, блядь, однояйцевые близнецы, — Леви не отводил глаз от пола, — но только когда ты заговорил об очках, до меня дошло, что всё то время, когда Зик меня обхаживал, он на самом деле косплеил тебя.       На финальном слове он повернулся к Эрвину и поймал его взгляд. В его сизых глазах бушевал океан такой глубокой боли, таких душевных штормов, что Эрвина захлестнуло с головой.       — Что?! — не веря своим ушам спросил он. Блядь, а главное как? Как эта блядина посмела? И Леви ответил на этот немой вопрос, яростью горящий в синем льде эрвиновых глаз, не отводя взгляда:       — Говорил как ты, был добр и услужлив как ты. Он был так блядски очарователен со своими умными речами, ненавязчивым вниманием, был, сука, такой загадочный, так аккуратно ухаживал за мной, что я попросту не мог не влюбиться.       Эти слова Эрвину и льстили, и делали больно. Приятные и страшные одновременно. Вместе с тем он помнил, что не он был жертвой манипуляций, паразитирования на чужой идентичности, поэтому, как и прежде, подставил своё сильное плечо тому, кто больше всего в нём нуждался.       — Леви… — позвал он его мягко.       — Ебать! — Леви его не слышал.       — Леви. — повторил Эрвин так же мягко, но уже настойчивей.       — Ебать!!! — ноль реакции. У Леви сжались кулаки.       — Иди ко мне, — Эрвин ласковым движением положил тому руки на плечи и потянул на себя, утягивая в свои объятья. Леви отстранился, но не потому что не хотел тепла, а потому что еще не до конца высказался:       — Ебать, Эрвин! Это с самого начала должен был быть ты!       Простая истина: Леви любил не того, с кем был — Зика, а того, кого в нём искал. Эрвина. Всегда только Эрвина.       «Или кого-то с очень схожими ценностями», — осадил тот себя. Не время было заниматься самолюбованием, когда его хмурое загляденье проживало мощнейщий катарсис.       — Иди сюда. — Эрвин в очередной раз потянулся к нему, и Леви наконец поддался, забираясь в медвежьи объятья.       — А я повёлся на дым и зеркала, — сказал Леви, глядя как его крупная слеза стекает по обнаженной груди Эрвина…       Они не говорили больше, молча обнимали друг друга и заснули под утро, когда за кромкой города персиковой пастелью расплескался рассвет.