Жили-были...

Антон Соне понравился сразу. Он — из тех людей, с которыми комфортно с первых слов, которые разговорят любого интроверта, при этом не разламывая его личные границы. Высоченный — Соня смотрела снизу вверх — плечистый, смешливый, весь увешанный цацками. Соня решила бы, что ему года двадцать два от силы, если бы не крошечные морщинки, какие понемногу да начинают появляться к тридцати, и знание, что Антон только в Рыбнинске живёт и работает уже три года. Накануне вечером, отзвонившись Гелене, Соня нашла всю информацию об Антоне Шастуне, которую смогла. Ничего особенного. Двадцать семь лет, переехал из Питера в Рыбнинск три года назад, не женат, детей нет. В Питере работал корреспондентом в маленькой газете, вёл блог про футбол, имел кое-каких общих знакомых с Соней. Короткий обзвон информации не добавил. Парень необщительный, весь в себе, серьёзный и мрачноватый. Пробиваться выше, очевидно, не пытался, но некоторые нужные связи всё же имел. Соня даже посмотрела одно из недавних видео на ютуб-канале Антона, где он вместе с другом-блогером комментировал матч Дания-Польша, периодически отпуская шутки и хохоча так, что Соня невольно сама начала улыбаться. Ощущение, что с приятелями они говорили о каком-то другом Антоне Шастуне, усилилось, когда Соня открыла инстаграм. На страничке Антона собрался почти лям подписчиков, немалую часть которых составляли жители Рыбнинска. Антон вёл инстаграм почти пять лет. Соня не поленилась и пролистала до конца, всё как у всех: мутноватые фоточки рек и каналов с глубокомысленными цитатами. Сейчас же — посты о новостях Рыбнинска перемежались с рекламой, огромным количеством сторис обо всём на свете, футболом, поездками, и рекламой. А ещё селфи, много селфи. До переезда в Рыбнинск Антон ни разу не засветил на своём аккаунте лицо. В Рыбнинске Антон уж точно был популярнее мэра. Он освещал все новости города, рассказывал о них с юмором, но обнажая скрытое от жителей и немногочисленных туристов. Он увлечённо рассказывал молодёжи о профессии журналиста. Выкладывал на канал совместные видео с другими блогерами. В общем, был любим всеми, начиная от подростков и заканчивая пенсионерами. Соня позвонила Антону на следующее утро, и уже через час они сидели на летней веранде кафе с говорящим названием «Людмила». Единственная официантка, она же кассир, она же, очевидно, хозяйка кафе, та самая Людмила, на Соню смотрела с любопытством и некоторым разочарованием. Новость о Шастуне, ранним утром явившемся завтракать с незнакомой Рыбнинску девушкой, должна была разлететься по городку через три, два… Перед самым входом в кафе в Антона чуть было не врезался парень-велосипедист, поэтому знакомство с Соней получилось скомканным. Антон, заметно испугавшийся и разозлённый, упал в соседнее кресло так же грациозно, как переваливается с боку на бок тюлень. Глубоко выдохнул и виновато улыбнулся. — Я обычно при девушках не ругаюсь, но этот гондон… Соня засмеялась. — Не обижай инвалидов, он явно слепой. Такую каланчу сложно не заметить, уж прости меня. На «ты» они перешли легко, словно знали друг друга как минимум класса с пятого. Антон махнул рукой. — Мне почти тридцать, а ничего оригинальнее каланчи и жирафа никто пока не придумал. А я просто очень не люблю велосипеды и велосипедистов. — Разбил в детстве коленочки и с тех пор ненавидишь велики как класс? — Типа того. Ну и как человек из Питера ты так-то тоже должна не любить велосипедистов. — И ещё ребят на самокатах. — И ребят на самокатах. — Значит, здесь уже три года? — если бы только кофе Людмилы был так же хорош, как и её сплетни. — Да, до этого жил и работал в Питере. — Что забыл в Рыбнинске? — не совсем тактично, но детей с ним Соне было не крестить. Антон усмехнулся и покрутил на безымянном пальце правой руки серебряный перстень. Соне показалось, что она видела похожий, совсем недавно. — Скажем так, не очень хорошо отозвался об одном очень интересном человеке. Решил пока залечь на дно. В Питер так, катаюсь иногда, у меня ж там мама. А ты, Соня? Для Антона не хотелось придумывать правдоподобные версии, поэтому сказала просто: — Приехала посмотреть на малую Родину. Не была здесь много лет. — Ты здесь выросла? — Нет, приезжала к бабушке на каникулы. Антон кивнул. Они сидели на небольшом диванчике, Антон опирался локтем о спинку, длинные ноги вытянул вперёд, стараясь не задеть Сонины. Разглядывал её так же, наверное, внимательно, как и она его. — И что, многое изменилось? Соня фыркнула, отставив чашку с кофе. — Этой кофейни не было, например. В остальном всё так же. — Такие городки словно во времени застряли, — Антон достал пачку сигарет. — Слушай, я покурю? Так вот, — унизанные перстнями пальцы подкрутили колёсико зажигалки. — Рыбнинск словно наглухо застрял в начале нулевых. Мы, конечно, многое смогли сделать. Ты эти изменения могла не заметить, но людям, которые тут живут, стало легче. — Например? — Например, наконец-то появился тротуар на улице Мира. Дети весь год не могли подобраться к школе: осенью и весной только вплавь, зимой на коньках. Там не одно, наверное, десятилетие лужа была — мне по колено. Не хочу показаться нескромным, — он засмеялся, и Соня в очередной раз поразилась эпитетам «хмурый и неразговорчивый» в адрес Антона, — но если бы я не снимал об этом одно видео за другим, если бы не долбал администрацию день за днём, ничего бы не изменилось. Местные совершенно не умеют постоять за себя. Боятся, думают, что ничего не изменится, а то и хуже только будет. Молодёжь гораздо сознательнее, но они в Рыбнинске не задерживаются, большинство уезжает в Питер и не возвращается. Но я стараюсь показывать людям, что вполне можно что-то изменить и здесь, стоит только захотеть. В прошлом году, например, я тут целые митинги организовывал, мы боролись против строительства комбината. Опять же мой блог помог людям понять, что сказочки про «большое количество рабочих мест» ничто по сравнению с тем, во что превратилась бы природа лет через пять после строительства комбината. Да и не достались бы местным эти рабочие места, ежу понятно. Антон достал из пачки вторую сигарету, заметил Сонин вопросительный кивок и потянулся ещё за одной. Чиркнул зажигалкой, и Соня глубоко затянулась. Дома она почти не курила, старалась не смолить при Гошке, а выкуренная в спешке сигаретка у подъезда раз в три дня не считалась. — Так ты тут народный герой? Власть имущие тебя ненавидят, наверное. Антон усмехнулся. — Ну у власть имущих тоже свои интересы, знаешь. Я ж не Бэтмен. Ко всем можно найти подход, знать бы на что нажать. Соня зажала сигарету между зубами и подняла руки. — Не лезу, не лезу! — А ты значит… — Заинтересовалась делом Маши Бобровой. Я тут не от редакции, сама по себе, правда. — Я понял. Слишком мало времени прошло. В Петрозаводске об этом ещё ничего не знают, куда уж Питеру. — Скажи, — Соня глубоко вдохнула, — ты правда думаешь, что Машу убил Мартынчик? Антон вновь принялся крутить на пальце перстень — Соня невольно прилипла к нему взглядом. — Честно — да. Там, конечно, вообще странная история. Зачем она туда пошла… — На свидание с мальчиком. Я разговаривала с её подругой. Антон присвистнул. — А ты быстрая. Допустим. Значит, мальчик. Но убили её не в заброшке, тело нашли почти у дороги. Моя версия такая: Боброва приехала на свиданку, вместо своего мальчика нашла в заброшке Мартынчика, а его перемкнуло. То ли испугался, что она его сдаст, то ли в психушке препаратами не всю хотелку отбили. — Он её не насиловал. — Не хотел или не успел? Его же тёпленьким взяли, почти у трупа. Знаешь, наверное, как дело было? Поступил анонимный звонок, менты наконец-то решили скататься, посмотреть… А может просто ехали мимо и свернули с дороги отлить, — Антон фыркнул. — А тут такой сюрприз. Мартынчик даже рыпнуться не успел. Он отбитый, но не до конца, против мужиков с пушками не попёр. — Но это же странно. Кто мог позвонить? Антон мрачно усмехнулся. — Поверь мне, каждый второй в этом городе. — То есть? — То есть все знали, что Мартынчик окопался в заброшке. Ну как знали, догадывались. Какие-то пацанята-девятиклассники видели в лесу стрёмного мужика, писали мне. Тут же все друг друга знают, любой незнакомец кажется подозрительным, тем более если он в лесу тусит на постоянке. Я полиции мозг вытрахал, люди тоже подключались — бесполезно. А тут два каких-то лейтенантика поехали, и — оппа! — сразу по звёздочке на погоны. Прикинь, как коллеги теперь локти кусают? — И всё же… — И всё же именно там, именно в это время убивать Машу больше было некому. Её смерть принесла огромную пользу — как бы это цинично не звучало. Теперь уроду точно не отвертеться. Антон взмахнул головой, откидывая со лба чёлку. — Соня, я знаю, о чём ты думаешь. Ты прицепилась к этой своей идее, и вертишь её в голове. А я, например, не хочу, чтобы ты по городу шлёндала и рассказывала, будто Мартынчик может быть невиновен. Ты классная такая, мисс Марпл, через несколько дней укатишь домой, город на уши поставишь, и этого ушлёпка ещё поди оправдают. У него в прошлые-то годы, знаешь, какая фан-база была? Сейчас всякие униженные и оскорблённые подключатся, и всё, только и останется, что к Малахову на поклон. А это мой город, Соня. Я здесь уже прижился. И я пытаюсь все эти три года хоть что-то делать, чтобы здесь людям жить было полегче. Хочешь, считай это социальным экспериментом, а хочешь — простой эмпатией. «Эмпатия отсутствует напрочь. Первый раз встречаю человека с полнейшим равнодушием к чужим проблемам или радостям», — вспомнилось Соне. Ещё один интересный штришок к портрету. — Ясно, — Соня встала. — Ты знаешь, я всё-таки предпочту факты истории, выросшей на соплях. А ты можешь и дальше рассказывать в инстаграме людям о том, как хорошо жить там, где родился. Ты-то об этом всё знаешь. Антон, хмурясь, пожал плечами. Соня показала официантке Людмиле экран телефона с выполненным переводом, и двинулась в сторону школы. Арсений только что прислал короткое сообщение: «Директор ждёт. Готов к разговору».

***

Квартира у Арсения оказалась маленькая, однокомнатная. Но очень чистая, и жил он в ней явно не один. Соня, моя руки, подметила и две зубные щётки в стаканчике, и тюбик смазки за стеклом настенного шкафчика. Кажется, милой Анастасии Евгеньевне удалось захомутать коллегу, или же её ждало большое разочарование. К Арсению Соня ехать не собиралась, но разговор с директором окончательно испортил ей настроение. Милейший Станислав Владимирович, напомнивший Соне грустного индюка (если, конечно, индюки способны испытывать хоть какие-то эмоции), ровно тридцать три минуты рассказывал про лучшую школу в Рыбнинске. Разумеется, к трагедии лучшая школа была непричастна. Сначала Соня жаловалась Арсению на впустую потраченные часы, заглянув к нему в кабинет, а потом они перешли на разговор обо всём и ни о чём, и Арсений пригласил её заехать к нему домой, на чай. Если, конечно, у неё есть свободное время. Свободного времени у Сони было слишком много. А Арсений оказался очень приятным собеседником, в противовес первому впечатлению. Он, как и Соня, любил фотографию и театр. — Хотел даже поступать в Питер, в театральное. А поступил в Петрозаводский педагогический. Не спрашивай даже. — Жалеешь? Пожал плечами. — Не знаю. Я актёр, Соня, я им родился и остаюсь даже сейчас. Что такое, по-твоему, урок, если не маленький спектакль? У меня их по пять-шесть в день. Публика, правда, — он невесело рассмеялся, — по большей части неблагодарная. — Так ты неместный? — Из Петрозаводска. Родители остались там, а меня занесло в Рыбнинск по распределению. Не такой уж плохой вариант, на самом деле. Соня вытянула ноги и облокотилась спиной о стену, стараясь не сползти с табуретки. — У меня сегодня был какой-то ненужный день. — Какой? — Арсений улыбнулся. — Ненужный. Такие были надежды, а всё впустую. — Каждый день нужный, ты не права. Соня вздохнула. — Да, но сегодняшний явно не мой. Что ваш директор… — Его можно понять. Для него сейчас слово «журналист» страшнее ядерного удара. Станислав Владимирович очень надеется, что история замнётся и за пределы Рыбнинска не выйдет. Скорее всего так и будет. Сейчас я прозвучу цинично, но таких трагедий маленьких городов по стране сотни, если не тысячи. — …что Антон. Вот он-то явно делает всё, чтобы история получила огласку. Арсений пожал плечами. — Сколько я знаю Антона, он всегда за справедливость. — Справедливость состоит в том, что сейчас могут обвинить в убийстве невиновного человека? Просто спихнут на него висяк? — Соня, этот твой невиновный человек сбежал из спецлечебницы. Это не санаторий «Репино». Ты не на того спускаешь всех собак, поверь мне. Может быть. Интуиция не подводила Соню ещё ни разу в жизни, но ведь всё бывает впервые, так? Арсений перевёл тему на систему образования в стране, внезапно обернувшись типичным учителем-душнилой, а Соня, продолжая кивать в ответ на праведное возмущение, быстро набила: «Извини. Наверное, ты прав. Мартынчик убийца, а я параноик. Развожу чушь на пустом месте». Ответ пришёл почти сразу. «Забей. Мы все щас на эмоциях, понимаю))».

***

Арсений относился к тому типу людей, которые легко могут намекнуть засидевшемуся гостю, что пора и честь знать, но делают это очень деликатно, не ставя в неловкое положение. Перед тем как распрощаться, они с Соней ещё минут десять стояли под козырьком подъезда; Арсений курил, Соня печатала сообщение Гелене. — Тебя проводить, может быть? Уже темно. — Не надо, — Соня рассмеялась. — Не забывай, я в Рыбнинске, можно сказать, выросла. Да и идти — две улицы. Только дурочка могла бы не понять — Арсений кого-то ждал. Что неудивительно. Молодой симпатичный мужчина в маленьком городе, конечно же, не мог быть один. Выбегать из пятна света в темноту действительно было неуютно. Соня засунула руки в карманы толстовки и зашагала через двор. Если пересечь его по диагонали, не выходя на улицу, к хостелу можно выйти быстрее. Не напороться бы где-то в этих дворах на алкашей-полуночников. Мимо, мазнув по опущенному рефлекторно лицу светом фар, проехала машина. Соня сделала ещё несколько шагов и остановилась. Машина Антона? Или ей показалось? Теперь уже она не могла спокойно идти дальше, какое-то детское любопытство заставило развернуться и сделать несколько шагов назад, в тень грибка на игровой площадке. Отсюда был хорошо виден дом Арсения — ни одного горящего окна, и фонари вокруг перебиты. Свет только от лампочки под подъездным козырьком. Арсений уже выбросил сигарету и шагнул навстречу человеку, вышедшему из машины. Не показалось. Антон. Какого?.. — Какого?.. — ошарашенно пробормотала Соня, когда Антон, приблизившись к Арсению, обхватил его запрокинутое лицо руками и поцеловал. Арсений, видимо, забывшись, несколько секунд отвечал на поцелуй, потом резко отстранился, возмущённо заговорил что-то. Антон рассмеялся, вскинул руку с брелоком — машина тихо отозвалась сигнализацией — и оба мужчины вошли в подъезд.