Жили-были...

Мужчина, на вид лет сорока или около, пузатый и неопрятный, лохматый, в растянутом спортивном костюме. С глазами, впившимися в Него. Ему не понравился этот взгляд, на каком-то интуитивном уровне. Он не понимал почему, но знал, что ещё никто на него так не смотрел. — Гля, какой, — мужчина хохотнул и двинулся к Нему. — Какой сюда забрёл куклёныш, а? Что-то было не так. Он не понимал почему, но от мужчины несло опасностью. — Извините, — прошептал Он. — Я не знал, что тут кто-то есть. Я поеду. — Да ты подожди, куклёныш. У меня тут чаёк-костерок. Посиди со мной, а? Мужик шёл прямо на Него, и Он стал отступать. В висок словно заколотило молоточком от страха, но всё было как будто ненастоящим, потому что по-настоящему такого, конечно же, не могло быть. В новостях могло, в передачах по телеку могло, но не в реальной же жизни, не с Ним. Поднять велосипед, развернуть его, сесть, оттолкнуться — дело нескольких секунд, но сейчас Он просто не успеет. Мужик тупо ухватит Его за багажник. И Он побежал. Прорываясь через папоротник, как никогда не бегал на физре, как вообще не думал, что может. Что-то помогало Ему бежать не разбирая дороги, но не влепляться в деревья. Потом Он обязательно расскажет эту историю однокласснику Димке, вспомнит, хохоча, как нёсся, словно трусливый заяц. Этот хохот больше будет похож на истерику. Главное — чтобы было это потом. Мужик поймал Его. Он тоже быстро бегал, но в отличие от Него, его разум не застилала паника. Мужик обхватил Его жилистыми руками и потащил обратно. Он кусался и вырывался, Он, кажется, вывихнул плечо, пытаясь ткнуть в чужой бок локтем. Мужик притащил Его обратно к заброшке. Швырнул на землю, стянул штаны. Он увидел его член — они как-то смотрели с Димкой порнуху, даже гейскую включили ради интереса, но там всё казалось красивым, и члены тоже. Димка и Он ещё смеялись, пытаясь представить, какой член у трудовика Саныча — обрезанный или нет. А может маленький, а может кривой… Почему-то Он не кричал. Молча отбивался, потом, когда тяжёлая ладонь заехала по щеке, просто замер, тупо глядя на лежащую в паре метров, поваленную берёзу. Перед лицом валялись Его трусы, мужик содрал их с Него, перед тем как грубо распихать в разные стороны ноги и сделать Ему больно. Очень больно. Он елозил спиной по гравию. Когда-то по дорожке, ведущей от ворот к дому, бегали дети, ходили гости. Теперь Он лежал здесь, мужик пыхтел, давил зачем-то ладонью Ему на щёку, потом задёргался. Отполз в сторону. — Перекур, — похлопал его по щеке и заржал. — Слышь, куклёныш, ты это, далеко не уходи, ладно? Я ща. И он ушёл. И всё снова стало настоящим, не как по телеку. Это Он лежал на земле перед заброшенным зданием с раздвинутыми ногами, не какой-то другой мальчик. И это Он должен был бежать. Он бы не ушёл далеко. Он еле смог встать, было дико больно, по ногам что-то текло. Он не стал проверять — боялся, что хлопнется в обморок. Он бы не смог уйти далеко, мужик ушёл покурить и отлить, и скоро вернётся, но Он может дойти хотя бы до дороги. Иногда там проезжают машины. Уже смеркается, в такое время шанс встретить хоть кого-то, кто может помочь, крошечный, но, Господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйстапожалуйстапожалуйста… — Пожалуйста! Он сел на кровати резко, как герои в фильмах. Не верил никогда, что так бывает, но вот он, весь в поту, простыня под ним словно маленькое болотце, он ещё ощущает, как колют шею и голые ягодицы веточки и сухие листья, и сложно поверить, что он дома, в своей постели, рядом со своим… Антона на кровати не было. Арсений, нахмурившись, машинально провёл ладонью по примятой соседней подушке и спустил ноги на пол. Его всё ещё знобило, дрожь мелкая, противная, но в комнате душно. Арсений распахнул балконную дверь и с наслаждением потянулся — свежо, где-то уже начало грохотать, и ветер холодил влажную кожу, но это хорошая прохлада, не мерзкие мурашки ещё не прошедшего страха. Антон, конечно же, нашёлся на кухне. Стоял у окна, выдыхая дым в форточку. Арсений подошёл, обнял сзади за талию, прижимаясь всем телом, и чуть было не получил локтем по рёбрам — Антон дёрнулся, замер в его руках, расслабившись только через несколько секунд. — Никогда, блядь, так не делай. — Прости, — Арсений виновато поцеловал его в выступающую на шее косточку. — Не хотел испугать, думал, ты слышишь. — Задумался, — в голосе Антона сквозило раздражение, но Арсений знал, что направлено оно не на него. Антон снова затянулся и выдохнул дым, и только сейчас спохватился. — Ты чего голым ходишь по квартире? И босиком! Арсений рассмеялся и снова поцеловал. — Ты тоже. — И чего проснулся? Я разбудил? Топал тут как слон. — Нет… — он глубоко вздохнул, снова на мгновение возвращаясь туда. — Приснился сон. Маша и… и не только она. — Чёрт… — Антон вдавил окурок в пепельницу и развернулся, приподнял лицо Арсения за подбородок. — Я не должен был втягивать тебя в это. Мартынчик, расследования… Раньше не мог спать только я, а теперь мы оба. Я виноват. Арсений сбросил с себя его руки и качнул головой. — Нет. Антош, ты ни в чём не виноват. Ты это знаешь. Я не могу иначе, потому что это… ты. Гром громыхнул совсем близко, они стояли, прижимаясь друг к другу, словно надвигающийся дождь грозил разлучить их. Антон хихикнул: — Ты стоишь на моих ногах. Своими ледяными лапами. — Я играю, — сонно проговорил Арсений. — Будто тут везде мышеловки. Антон усмехнулся. — Что в твоей голове… Я бы хотел очутиться в ней… наверное. Арс? — Мм? — глаза слипаются, но на зов Арсений поднял голову. Антон смотрел на него — как всегда тем взглядом, что Арсения смущал и иногда даже пугал. Особенно сейчас, когда глаза в темноте блестят, когда в свете прорезавшей небо молнии черты лица Антона показались ему хищными. Словно это не его Антон, неуклюжий, боящийся ужастиков и хохочущий до слёз над его шутками. Словно это кто-то, кого Арсений не знает и никогда не знал. Но губы — его. Плечи, за которые Арсений цепляется, когда Антон подхватывает его под ягодицы — тоже его. На них ещё не до конца зажившие царапины от Арсеньевских же ногтей. Его Антон боится темноты, но этот Антон, словно спустившийся по лунному свету, в квартире сейчас ориентируется прекрасно. «Потому что есть ты». Антон доносит его до кровати и осторожно опускает на влажные, холодные простыни. Арсению сейчас не до них. Он бьётся под своим Антоном, тот большой, сильный, полностью закрывает собой Арсения от хлещущего за окном ливня, Арсений под ним сейчас воттакусенький, но он не хочет сопротивляться. В ушах словно звучат тамтамы, а может и правда — где-то на периферии сознания шум льющейся с неба воды, а здесь совершается жертвоприношение, но жертва совсем не против быть ею. Арсений — словно спустившийся по лунному свету. Антон не может подобрать другого эпитета. Антон любит настолько, что ему кажется уже — это не любовь. Это что-то больше, крепче, что-то, что не может уместиться в дурацкое слово из шести букв, и в тело Антона уместиться тоже не может. Антон лижет соски Арсения, под языком они твердеют, заостряются. Арсений выгибается, словно пытаясь встать на мостик, и Антон языком спускается ниже. У Арсения совершенно роскошное тело, Антон всякий раз не верит, что держит его в своих руках, и может делать, что захочется. Языком скользить к низу живота — мышцы сокращаются, Арсений дёргается. Потом можно обхватить губами головку, посасывать, словно самый сладкий чупа-чупс, и одновременно толкнуться пальцами внутрь — там всё ещё влажно, и мышцы не успели толком сомкнуться. Антон помнит, как Арсений, всегда щепетильно относящийся к презервативам, впервые позволил Антону взять его без них, кончить внутрь. Обоих потом, цепляющихся друг за друга до синяков, колотило так, что стучали зубы. Сейчас уже спокойнее, но тёплая влажность внутри Арсения, последствие их случившейся пару часов назад близости, заставляет Антона задрожать. Его дрожь передаётся Арсению, он дрожит и смотрит в слабо различимое в темноте лицо Антона, который, мощно двинув бёдрами, замер, ожидая, пока Арсений под ним расслабится. И едва только понимает, каким-то седьмым чувством, начинает двигаться. Сразу в бешеном темпе, так, что болтаются задранные в воздух ноги Арсения, и с каждым толчком стоны переходят в крики, а те — в гортанные рыдания. Дождь хлещет словно сумасшедший, и два тела, слившиеся в одно, тоже охвачены сумасшествием. Уже не разобрать, чьи ногти рвут чью спину, кто первым в последний раз вскрикивает и обмякает, а кто ещё инстинктивно двигается несколько секунд. У Арсения живот твёрдый, не то что у Антона. Антон своего стесняется, хотя Арсений и говорит, что любит его тискать. И правда тискает. Но сейчас Антон улёгся, устроив голову на чужом животе, холодил влажную кожу чужим дыханием. Арсений вздрагивал — кожа сейчас слишком чувствительная, рассеянно перебирал чужие мокрые кудри, пропускал их сквозь пальцы, иногда тянул — несильно, и Антон думал, что ещё чуть-чуть — и он счастливо захрюкает. — Прости, — сказал Антон, и Арсений недовольно царапнул кожу его головы ногтями. — Я тебя втянул в историю с Мартынчиком, а ты теперь даже спать не можешь. — Такое впервые, — пробормотал Арсений. — Но, знаешь, я каждое утро прихожу на работу, а там она. Портрет в чёрной рамочке стоит прямо у входа. И она так смотрит… — Это всего лишь фотография. — Да. Но она смотрит с неё так… обиженно. — Арс, это не твоя вина. Ты сам прекрасно знаешь, кто виноват. — Но это могла быть не Маша. Не кто-то из детей. Антон поднял голову и серьёзно взглянул на него. — А какая разница? Арс, я не хочу, чтобы ты об этом думал. Это моя забота. А ты не должен переживать, не из-за девчонки, не из-за вообще кого-то из своих дурацких детей. Давай, когда мы переедем, ты не будешь больше работать в школе? Арсений слабо улыбнулся. — Буду твоей содержанкой? Антон лизнул его в пупок. — Моим альфонсом. Он скользнул языком ниже, не отрывая взгляда от лица Арсения, ещё ниже, по вновь начавшему напрягаться члену, вобрал в рот головку. Арсений выдохнул, выгибаясь и вновь прихватывая Антона за волосы. Кроме него сейчас он больше не мог ни о чём думать.

***

Антон позвонил ей рано утром в пятницу. — Сегодня вечером следственный эксперимент. Буду там, хочу своими глазами увидеть. Хочешь, потом встретимся? В той же кофейне. Соня закивала телефону, потом опомнилась. — Да… Может быть, я тоже подъеду? Побуду неподалёку. — Нет смысла. Я сброшу тебе, когда освобожусь. И отключился. Соня вытянула ноги, изо всех сил натянула пальцы. Стоило возвращаться к тому, с чего началась её поездка в Рыбнинск. Весь четверг Соня проспала. Барабанил дождь, она закрыла плотные шторы и лежала в полумраке. Пару раз звонила Гелена, отчитаться о происходящем дома и звонках Макса. Которых не было, и слава Богу. Ещё только выяснений отношений с Максом Соне сейчас не хватало. В конце концов, в Рыбнинск она приехала отдыхать, а из четырёх проведённых здесь дней три носилась по всему городку, пытаясь разгадать уже как будто разгаданную всеми загадку. Зачем это было нужно, Соня не могла объяснить самой себе. Обычно всё было проще: интересный случай превращался в статью, статья сулила деньги. Сейчас же дело было не в деньгах. Рыбнинск больше не был маленьким и уютным городком Сониного детства, он пугал, и Соне — Соне-атеистке, Соне, не верящей в мистику — казалось, что он не отпустит её, пока она не разгадает, кому же помешала одна из самых маленьких его жительниц. Соня пролежала в тёмном номере весь день, заказав себе еду. Валялась, листала инстаграм. Арсений выложил новый пост: он, в наброшенной на плечи жёлтой куртке, сделал селфи на фоне кирпичной стены, где краской было выведено в три строчки: ЭЙ ТЫ ЛЮБИ МЕНЯ «Что скрывает листва?», задавался вопросом Арсений, прищурившись в камеру. Листва на фотографии могла скрывать как недостающую букву «л» в слове «любил», так и пустоту. Соня усмехнулась. Теперь она уже знала, чья это куртка… но мало ли похожих курток в мире? В Питере у Сони были знакомцы всех мастей, на любовный интерес Арсения ей было плевать, разве что-то где-то глубоко внутри шевелилось чисто бабское глупое негодование: такой симпатичный и такой пропащий для всего рода женского. В инстаграме Антона творился всеобщий хаос. Соня, хмурясь, листала комментарии к постам, рассказывающим о следствии по делу Маши Бобровой. Несколько комментариев от более здравомыслящих горожан и парочка благодарностей от следящих за расследованием терялись среди сотен агрессивных, обвиняющих полицию в бездействии, призывающих разобраться с убийцей самостоятельно. Соне было тошно. Всё больше она понимала, о чём говорил ей Антон день назад. Если бы эта толпа узнала, что их любимый блогер и радиоведущий на самом деле педик, как скоро их агрессия сделала бы разворот от Мартынчика к нему? Соня, наверное, знала ответ на этот вопрос. В половине девятого вечера в пятницу она сидела на летней веранде кофейни «Людмила», допивая уже вторую чашку какао, когда рядом с ней на пластиковый стул плюхнулся Антон. В той самой куртке, усталый и мрачный. — Здорово… Люд, сделай капуч, плиз! Он вытянул из кармана джинсов пачку сигарет, выудил одну и сунул в зубы. Соня смотрела на него. — Ну что? Антон выдохнул дым и качнул головой. — Что и обычно: уходил в глухую несознанку. Я не я, как говорится. Я до конца не дотерпел, они ещё там. Но всё и так понятно. У него дрожали руки. Лежащий на столе телефон завибрировал, Соня успела увидеть на экране заглавную А, прежде чем Антон схватил телефон, воткнув сигарету в пепельницу. — Да. Всё хорошо. Всё правда хорошо. Не переживай, пожалуйста. Да, очень. Он скользнул пальцем по корпусу, блокируя экран, и пояснил: — Мама. Следит за ходом событий, волнуется. За три года моей жизни тут это первый подобный случай. Соня кивнула, сдержав хмыканье. Давно ли мама носит щетину, интересоваться явно не стоило. — Ты всё ещё не хочешь даже подумать, что я права? — Нет, — Антон достал вторую сигарету. — Мартынчик умело косит под дурачка, он не идиот, понимает, что спасти его сейчас может только это. Скорее всего будет ещё один следственный эксперимент, этот ничего не дал. На улице начинало темнеть и холодать. Какао в Соню больше не лез, а в Антона, видимо, сигареты. Зажглись фонари и потянуло прохладным ветром. — Дождь будет, — произнёс Антон негромко. — Всех пятничных алкашей разгонит. Соня прислушалась к пьяным выкрикам — за последние десять минут они словно стали громче. Пивнуха на соседней улице, пояснил Антон, любимое место выпивох. Но пока что не было похоже, что пьянчуги собираются расходиться. Голоса становились всё громче, словно их обладатели всё приближались. — Что за?.. — Антон встал, потянув Соню за локоть. — Давай-ка зайдём внутрь. Обычно они так не расходятся. Внутри кофейни обнаружилась владелица, закрывающая жалюзи. — Что там происходит? Антон хмыкнул. — Запоздалая репетиция Дня Победы. Он раздвинул полосы жалюзи, выглянул на улицу и присвистнул. — Ну ничего себе крестный ход. Соня тоже приникла к окну, ошарашенно глядя на улицу. А она заполнилась людьми, и пьяными были явно не все. — Что за нахрен?.. — пробормотал Антон. Соня почувствовала надвигающуюся тревогу, не оформившуюся толком, но явную. — Где Мартынчик и органы? Антон пожал плечами. — В лесу. Сколько мы тут с тобой уже сидим? Полчаса? Они должны были уже выдвинуться обратно в город, но… Соня перебила его. — Жители города знали о следственном эксперименте? Знали, что Мартынчик сейчас не за стенами СИЗО? — Я выкладывал сторис. До поездки и одну уже когда ехал к тебе. Соня схватила телефон. За красными ободками кружочков Гелены и парочки блогеров, светилась иконка Антона. Сам он, уставший и явно расстроенный, говорил, откинувшись на сидение машины: — Чего и следовало ожидать, друзья. Мразь, убившая девочку, всё отрицает. Я думаю, мы с вами не удивимся, если максимум, который способны выжать из себя органы, это помахать пальцем перед носом Мартынчика за его побег. Что дальше? Нам скажут, что Маша стала жертвой несчастного случая? Как скоро из жертвы её превратят в провокаторшу, которая сама виновата в своей гибели? От следователя я уже слышал, что хорошая домашняя девочка не бродила бы вечером по заброшкам. Что дальше? Ещё две сторис, но Соня не стала их досматривать, сунула телефон в задний карман. — Антон, ты понимаешь, что натворил? Они же идут творить самосуд! Антон упрямо мотнул головой, отбросил назад окольцованными пальцами кудрявую чёлку. — Я не думал, что так будет. Я хотел, чтобы наше правосудие не оставило Мартынчика безнаказанным. У нас и без того хватает историй «пьяных мальчиков» и девочек, которые сами виноваты. Я всего лишь хотел, чтобы они — там, наверху! — зашевелились. — А вместо этого зашевелился весь город, — пробормотала Соня и направилась к выходу, но тут же поморщилась от боли в предплечье — Антон схватил её за руку. — Куда?! — За ними. — Ты уже не сможешь их остановить. Не смогу, в отчаянии подумала Соня. Я же никогда ничего не могу. Не могла приезжать к бабушке, пока та ещё была жива. Не могла сохранить брак. Не смогла стать хорошей матерью Гошке. А сейчас на её глазах всё идёт неправильно, не так как должно быть в реальном мире, не романе Стивена Кинга. А она по-прежнему ничего не может. — Соня! — Антон окликнул её, шагающую по направлению к лесу. — Соня! Он выругался. — Какого хуя ты, блядь, творишь? Не знаю. Не знаю, не знаю, не знаю. — Тебя же замесят, не они, так менты. Я уже позвонил. Да тормозни ты, Сонь! Отвали от меня. Отвали, отвали, отвали от меня. Они добежали до леса. Вернее, бежала Соня, Антон с его ногами просто делал шаги чуть длиннее. Он уже ничего не говорил, просто упрямо шёл за ней следом. Где-то позади, в городе, раздался вой сирен. Впереди слышались крики и звуки клаксона. Толпа встретила автозак на середине пути между городом и заброшкой. Сейчас он лежал на боку, словно пустая консервная банка, кто-то поливал его бензином. Соня, замеревшая было посреди дороги, дёрнулась, но Антон схватил её сзади за плечи и потащил за деревья. — Тихо! Мартынчик не в автозаке, он чуть в стороне. Не смотри… Говорю, не смотри туда! И молчи, молчи, слышишь? Он потянул её вглубь, от дороги слышались звуки сирены, крики, ор, усиленный громкоговорителем. Вся эта какофония грохотала в бедной Сониной голове, но Антон продолжал тащить Соню за собой, продираясь сквозь папоротник. — Тут есть дорога, я помню, — бормотал он. — О ней мало кто знает. Мы выйдем по ней в город, главное, чтобы эти не разбежались и не увязались за нами. Ноги переставляй! Соне очень хотелось плакать, но не здесь и не сейчас. Они шли по тёмному лесу будто бы вечность, Антон тащил её за собой к далёкому просвету между деревьев. Потревоженный было городок вновь отдыхал, не зная, что спать ему осталось максимум полчаса. — Ты как? — Антон, наконец, остановился, встряхнул её за плечи, заглянул в лицо. — Ты, может, ко мне поедешь? Я, правда, всё равно сейчас не домой, нужно же всё это… Он замолчал. Соня помотала головой. — Где твоя машина? Отвези меня в морг. Антон смотрел на неё молча с минуту, потом хрюкнул. — Это что, чёрный юмор такой? Не ожидал. — Нет. Мне правда нужно. Не спрашивай. Антон только покачал головой. — Пациент сказал в морг, значит в морг. Идём, тачка осталась у кафе, оно на соседней улице.