Жили-были...

— Вовремя ты приехала, конечно, — Рома вздохнул и потянулся к чайнику. — Чай будешь? Пуэр вчера подарили. — Кто? — неуместный вопрос, но помогает сейчас не слететь с катушек. У Сони перед глазами всё ещё стоял Мартынчик, растерзанный толпой. Рома хохотнул. — Благодарные пациенты. Ну а что? Учителям несут, врачам, я чем хуже? Он помрачнел. — Там живого места нет. Голову проломили, вместо лица месиво. Ногами топтали, судя по всему. Грудная клетка раздавлена… Следаку и понятым тоже досталось, но хоть живые. Знаешь, Софа, всегда меня интересовало, как устроен человек. Я хотел даже на психфак идти, но не сложилось. Мечту свою в какой-то степени исполнил, каждый день в людях ковыряюсь. Но психология интереснее, конечно. Там такие бездны скрываются, куда до них прокуренным лёгким или раку желудка. Вот смотри, живут себе люди. Взрослые, цивилизованные. На работу ходят, вечерами в барах сидят, кафешках, пилят фотки в инстаграм, за политику перетирают, скидывают деньги во всякие фонды, пишут в твиттере умные слова: «толерантность», «осознанность», «проработка детских травм», «заземление». А потом однажды вся эта толпа человека до смерти затаптывает. Вся цивилизованность, все умные мысли, где оно всё? Нет, всё-таки в каждом человеке живёт что-то звериное, как бы мы не возводили вокруг себя стеночки из красивых фотографий и правильных слов, сколько бы ни топили за ЗОЖ, сколько бы ни подбирали котят. Всё равно оно однажды наружу вылезет. Мы этого боимся, вот и строим стеночки. Всё отличие Мартынчика от этой толпы в том, что он цивилизованным и правильным не прикидывался. Совершил преступление тогда, совершил сейчас. И виноватым себя так до последнего и не чувствовал. Я, Софа, таких вот, как Мартынчик, боюсь меньше, чем осознанных и правильных. Посидели в тишине несколько минут. — А что случилось тогда? — Соня взяла обеими руками кружку с чаем — горячая, коричневый неотмытый ободок по краю. — За что его отправили в психушку? Я знаю, что за изнасилование, но не знаю подробностей. Рома выковырял из пачки сигарету, воткнул в рот, чиркнул зажигалкой. Снял очки. Аккуратно сложил их в чехол. Соня ждала. — Он изнасиловал пацана, — Соня ойкнула. — Мелкого, двенадцать лет что ли ему было. Я ж говорил тебе уже — Мартынчик не по девочкам. Это было пятнадцать лет назад. Всё в той же Михайловской заброшке. Был вечер, пацан там ошивался чего-то… Я его уже не помню, мне примерно столько же было, на пару лет больше, но я помню, как город гудел. Мама с отцом при мне разговаривали, жалели пацана. Он безотцовщина, мать алкашка, от кого родила сама, наверное, не знала. Пацан этот вечно то в школе засиживался допоздна, то на улице пропадал, никому не нужный. А потом ещё и это. — И что потом? — Да я плохо помню уже. Вроде бы Мартынчик парня отпустил, а тот дополз до дороги, где как раз машина проезжала. Его подобрали. Отвезли в больницу, ну и завертелось. Он всё рассказал, Мартынчика арестовали, сверили материал, дело закрыли. Всё ясно было как божий день. — Мальчик по-прежнему живёт здесь? — в комнате было тепло, чай не успел остыть, но Соню сейчас трясло ещё больше, чем час назад. Рома покачал головой и затянулся. — Его тётка забрала. Она не местная, не помню откуда. Но она сразу приехала, развила бурную деятельность. Матери-то ничего не надо было. А потом они уехали, вдвоём, тётка и пацан. Это правильно. Город маленький, здесь бы он жить не смог. Мать его умерла лет пять назад, это я отлично помню. К ней в дом залезли два парниши, разбили окно, думали, найдут что. А там труп уже раздутый, неделю пролежал. Я уже здесь работал, ко мне и привезли. Рома хохотнул. — Я же, Софа, в этом городе последняя инстанция. Вот и Мартынчик, наконец, ко мне приехал. Я думаю, Антошка и Машка не единственными были, об остальных мы просто не знаем. Так что собаке — смерть собачья. — Антошка? Кивнул. — Тот пацан. Антон Андреев. Да, точно, он на два года младше меня был, конечно, я его не помню, я был в восьмом, крутой весь уже, а он в шестом. Да и невзрачный совсем. Зато потом какая слава… Рома затянулся снова и перевёл взгляд на Соню. — Серьёзно? Ты тут столько дней в детектива играешь, но не знала, за что Мартынчика когда-то взяли? Да ты, Софа, мисс Марпл. Если бы Соня не чувствовала себя сейчас так плохо, она бы возмутилась. Но сил хватило только на: — Почему ты мне не сказал ещё в первый раз? Рома покачал головой. — А я вообще тебе ничего говорить не обязан. На улице снова лил дождь. Соня стояла под козырьком морга, не решаясь шагнуть в темноту. Городок притих. Соня не помнила, чтобы летом по ночам не бродили по улицам подростки и подвыпившие взрослые, чтобы не ревели моторы мотоциклов. Сегодня висела плотная тишина. В квартирах за плотными шторами горел свет. Словно боясь наткнуться в темноте на призрак Мартынчика, а может, боясь самих себя, жители Рыбнинска сидели по домам. Через пару часов начнёт светать, но пока бродили по комнатам, шаркая старыми такпками, страх и вина. Надо было, наверное, остаться до утра в тёплом Ромкином кабинете, но Соне не давала покоя теперь одна мысль. Пятнадцать лет назад в городе, где никогда не случалось ничего страшнее кражи блока сигарет из магазина у станции, изнасиловали ребёнка. Соня об этом ничего не знала, да и не могла. Всё произошло тоже весной. Когда Соня приехала на каникулы в конце июня, разговоры о случившемся уже почти не велись, школьникам было интереснее другое, а из взрослых Соня общалась только с бабушкой, которая берегла её от любой дурной информации. Андреев Антон. Она вспомнила его. Фотография улыбающегося тощего мальчишки и ФИО на школьной доске почёта, где висела фотография и Маши Бобровой. Невзрачный, тихий, но хорошо учился, допоздна оставался в школе, но зачем-то поехал в один из вечеров на своём велосипеде в Михайловскую заброшку. Много-много лет не убирали старые фотографии с доски почёта, много лет Антон Андреев не жил в Рыбнинске, но всё ещё улыбался со школьной стены. Он сильно изменился за пятнадцать лет, но родинка на кончике носа никуда не делась. Соня всё цеплялась за неё взглядом ещё во время их первого разговора, пыталась уцепиться за тревожащую мысль, но так и не смогла. Антон-с-родинкой. Антон, у которого была только тётка, живущая в Питере. Антон, который ненавидел велосипеды — странная фобия, но если ты стукаешься о велосипед головой, пока тебя елозят по траве, то на всю жизнь… Соня вздрогнула, когда где-то в отдалении посигналила машина. И выматерилась. Всё время убийца Маши Бобровой был у неё под носом, смеялся её шуткам и смешил сам, помогал искать информацию, спорил, не соглашался, в конце концов, не дал затоптать разъярённой толпе. И смеялся над ней, наверное, над её наивными попытками в следователя. Много было мальчиков с родинками на носу, многих воспитала тётка, но у Сони было её чутьё. И сложившийся в голове паззл. Вот Мартынчик, сделавший когда-то очень больно маленькому мальчику. Вот повзрослевший мальчик. Он приехал в провинциальный городок, чтобы улёгся устроенный им в Северной столице скандал. Точно ли для этого? Вот школа, где он когда-то учился и которой теперь старается помогать. А вот школьный учитель, с которым он спит. Вот девочка Рита, она говорит: «Арсений Сергеевич слышал, как мы с Машкой обсуждали её поездку в заброшку». И девочка Маша — Мартынчик так и не признался в её убийстве, держался до последнего. А вот Антон, который… …который уже убил человека просто так. Что помешает ему убить ещё одного? Того, кто тоже может сложить воедино мозаику из фактов. Соня вздрогнула. Арс! Что если и он однажды не прошёл в школьном коридоре мимо доски почёта, зацепился взглядом? И ему показалось, что лопоухий мальчишка со старой фотографии чем-то, едва-едва, но похож на его любовника? А может быть, Сонино чутьё дало сбой. Может быть, ею овладела паранойя. После произошедшего что только не почудится. Завтра, она подумает об этом завтра. Соня мотнула головой и шагнула в темноту улицы.

***

Директор школы смотрел на неё устало и с явным раздражением. — Вы же понимаете, что нельзя так просто являться в любое время и настаивать на встрече со мной? У меня совещание через… — он посмотрел на «умные» часы на запястье, совсем не вяжущиеся со старомодным костюмом и широким галстуком, — …десять минут. По-моему, мы уже всё обсудили. — Мне хватит десяти минут! — взмолилась Соня. — После вчерашнего… Скоро в городе появятся журналисты, будут лезть в школу… «Как ты, муха назойливая», — явственно читалось в глазах директора. — Им дали задание накопать материал теперь уже не просто о побеге рецидивиста из психушки и убийстве девочки, а о том, что произошло вчера. Они будут стараться вымазать всё чёрным цветом, виноваты, в первую очередь, будут учителя: не следят за жизнью детей, не знают, чем они занимаются после школы, что ими движет. Я же хочу рассказать людям, что главное зло — не жители города, которых вы когда-то растили и воспитывали, а Мартынчик! В прошлый раз мы не говорили с вами о его прошлой жертве. Антон Андреев, вы помните его? Директор помедлил несколько секунд, потом кивнул. Посмотрел на Соню — уставший, начинающий лысеть «маленький человек». — Как я могу не помнить? Я переехал в Рыбнинск семнадцать лет назад. Устроился сюда, простым учителем географии. Мне было двадцать два года. Мне дали класс, пятый «в». Мой первый класс. Знаете, своих первых детей запоминаешь на всю жизнь. Вот я и помню. Их было тридцать, все какие-то шебутные, ни дня без происшествий. Антон на их фоне был тихим, беспроблемным. Интересовался школьным КВН, но его не брали из-за возраста — туда принимали с четырнадцати. Ему предлагали идти в баскетбольную секцию, из-за роста, но Антон никогда не был спортивным товарищем. Зато был творческим. Часто оставался в школе допоздна, с театральной студией. Вечно фонтанировал идеями… Антон с матерью жили в своём доме, достаточно далеко от школы, но у Антона был велосипед, он на нём ездил даже зимой. И всегда срезал через лес. Я когда об этом впервые услышал, долго его ругал. Он не слушал, разумеется, как все дети… Ну а потом случилась эта история. — Он уехал из города? — тихо спросила Соня. — С матерью? Директор качнул головой. — Нет. Его мать пила, вообще им не интересовалась, я ни разу не видел её на родительских собраниях. Было две сестры, Тамара и Вера Андреевы. Одна сразу после школы уехала в Питер, вторая здесь потихоньку спивалась. Когда всё это произошло, Антона забрала тётя. В школу он уже не вернулся, да это и к лучшему. — Почему? — Народ у нас жестокий, — директор пожал плечами. — Дети особенно. Ему бы не дали здесь жить спокойно. Сами знаете, жертвам насилия у нас не очень-то сочувствуют. Особенно, если это мальчишка. Одноклассники бы затравили, мол, пацан, а за себя постоять не смог. — Ему было двенадцать. — А у нас в стране, Софья, как жили, так и живут по тюремным понятиям. И слово «зашквар» не зря из тюремного жаргона перебралось и в нашу повседневную речь. Арсений обнаружился в своём кабинете. Соня заглянула в приоткрытую дверь, Арсений, видимо, заметил краем глаза шевеление, повернул голову и осёкся на полуслове. Кивнул классу: — Запишите в тетрадь даты со слайда, — и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. — Ты что здесь делаешь? У нас нет охраны, конечно, но если директор узнает, что ты по школе шастаешь… — Я только что от него. Надо было кое-что уточнить. Арс, нам нужно… — Как ты? — Арсений, видимо, этой ночью тоже спал от силы пару часов, его мешки под глазами приглянулись бы самой запасливой белочке. — Антон звонил мне, рассказал, что вы были… там. Соня отмахнулась. — Арс, подожди, не об этом сейчас речь. Нам нужно поговорить. Очень. — Опять о Маше? — Да, — не стоило пугать его раньше времени. — Я уже объяснила всё директору. Сейчас важно написать статью раньше других приезжих журналюг, понимаешь? — Да, но я не был Машиным классным руководителем, я не настолько хорошо её знал. — Арс, — Соня схватила его за рукав. — Мне нужно поговорить именно с тобой. Он явно растерялся. — У меня окно через два урока, если ты подождёшь… — Нет. Не здесь. Я могу прийти к тебе вечером? Арсений смотрел на неё, словно быстро-быстро что-то обдумывая. За дверью в кабинет всё громче шумели обрадованные передышке дети. — Ладно. Но не позже девяти. Я поздно сегодня приеду с работы, и нужно будет ещё кучу тетрадей проверить. — Хорошо. Я буду в восемь. Арсений кивнул и открыл дверь в кабинет, где разом стихли. Шагнул внутрь с громовым: «Разве я…». Соня выдохнула. Всё. Сегодня она поговорит с Арсом, расскажет ему всё про Антона. После разговора с директором она уже не сомневалась в своей правоте. Лишь бы Арс ей поверил, только бы он ей поверил. Проходя мимо доски почёта, Соня удивлённо затормозила на несколько секунд, всматриваясь в фотографии. С её прошлого появления в школе прошло три дня, но старые карточки убрали, заменив на новые изображения. Вместо фотографии Антона Андреева со стены на Соню смотрела серьёзная девочка в круглых «гаррипоттеровских» очках.

***

Арсений встретил её у подъезда. Курил под козырьком, всё в той же накинутой на плечи жёлтой куртке. — В подъезде темно. Лампочки не горят ни на одном этаже, решил встретить. — Почему не вкрутишь? — Бесполезно. Постоянно разбивают. Пойдём, — он распахнул перед ней дверь подъезда, словно обнажил вход в пещеру, глубокую и ещё более тёмную, чем мрак улицы. Они добрались до пятого этажа почти наощупь, подсвечивая ступеньки телефонами. В прихожей Соня зажмурилась, глаза отвыкли от яркого света. — О чём ты хотела поговорить? Давай сюда… — Арсений встряхнул её ветровку и повесил рядом с курткой. — Ты один? — Один. С чего ты взяла… Соня перебила, пока он не начал придумывать ненужные истории. Времени и без того было мало. — Я видела вас с Антоном. Позавчера, когда уходила от тебя. Вы целовались. Пожалуйста, не рассказывай мне, что все друзья так делают при встрече. Я не осуждаю, мне плевать. Арс, чей взгляд из испуганного за мгновение вновь стал просто усталым, вздохнул. — Так и знал, что однажды кто-нибудь спалит. Ненавижу маленькие города и любопытных людей. Почему-то стало неловко. — Я не подсматривала. Это случайно вышло. Но из-за этого я здесь. Мне нужно тебя предупредить. — Кто-то ещё знает? — он подпихнул её в сторону кухни. — Мы всегда были осторожны, но последние дни постоянный стресс. Соня была журналисткой. Неудачливой, но не бесталанной. Она умела брать интервью, знала, как составлять ход беседы так, чтобы вывести человека в нужное ей русло, отлично умела заговаривать зубы, но… — Арс, Машу Боброву убил Антон, — но она понятия не имела, как рассказать человеку о том, что его любовник — убийца. Арсений уставился на неё. И через пару секунд расхохотался, заставив Соню растеряться. — Боже мой! Вы что, — он повернулся к чайнику, и Соня поймала его взгляд в отражении оконного стекла, — с этим идиотом разыграть меня решили? Если так, я дам ему по жопе. Сейчас не лучшее время, правда. Ладно этот большой ребёнок, но ты-то куда, Соня? — Это не шутка. Арс, я серьёзно. Слушай, он девочку убил просто так, потому что хотел подставить Мартынчика, ты думаешь, он тебя оставит в живых, если ты начнёшь догадываться? Когда ты начнёшь догадываться. Арс, ты же не тупой, ну! Арсений достал из шкафчика две кружки — Соне для этого пришлось бы вставать на цыпочки — поставил их перед Соней и взял чайник. Между бровями у него залегла тревожная морщинка. — Ты какую-то чушь говоришь. Ну какое подставить, зачем подставить? Антоха двинулся, конечно, из-за этого убийства на идее справедливости, но… Ну как Арсений мог быть таким слепым? Неужели не запомнил наизусть лица детей с доски почёта, проходя мимо неё сто раз на дню из года в год? Неужели не знал о всколыхнувшем когда-то город деле? — Ты знал, из-за чего Мартынчик был помещён в психушку? Арсений кивнул. — Конечно. В городе об этом не говорят, словно стыдятся. Есть ведь чего стыдиться. Но я знаю. — Ты знал, что Антон — жертва Мартынчика, из-за которого его осудили?