Искупление

Пепелище, не отягощенное звуками, мертвая земля на километры вперед, постоянно серое небо и хрупкая, абсолютно обнаженная фигурка посреди него. Чумазая, заплаканная и отчаявшаяся. Потерявшая счет времени, своему пути и надежде, взывающая к своим Покровителям. Золотые волосы давно стали грязно-серыми, едва не черными, как и тело. Лишь на щеках была пара чистых полос — места, омытые соленой влагой. Если бы кто-то видел его, то сказал бы, что сейчас разумный рухнет в золу изломанной куклой. Он не мог найти дороги назад, запертый то ли в своем сознании, то ли на переходном этапе к Звездному Царству. Никто не звал ни вперед, ни назад. Но юноша был упорен и упрям, падая раз за разом, все равно поднимался на ноги. Молча, лишь изредка раздавались всхлипы. Взывать о помощи он перестал почти сразу, осознав, что никому этот крик не слышен. Иногда эльфу казалось, что его и вовсе никогда не было и каждое воспоминание — это просто отчаянные мечты, желания, якорь для сохранения остатков рассудка, тот же прах, по которому ступает… Ведь если бы все это было… Неужели некому было бы вспомнить о нем? Ведь Тоэн говорил, что любит. Морок был товарищем. Светила-боги помогали своим детям. Однако было лишь одиночество и отчаяние. Возможно, вина на нем самом? Только понять, в чем она, несчастный не мог. Все изменилось неуловимо быстро. Средь пепла Вирель заметил увядающий цветок, лиловый, слишком яркий для этого места, вид которого сначала заставил запнуться, а потом подбежать и рухнуть перед растением на колени, отчаянно вливая в него ту немногую магию, данную от рождения. Ведь сколько бы не шел, даже малых следов жизни еще не видел. — Ты крадешь у собственной души, — раздался неодобрительный, глухой голос позади, и юноша, медленно оборачиваясь, решил, что сознание больше не смогло сдерживать безумия. Взгляду предстал мужчина среднего роста и телосложения, алоглазый, с волосами цвета пепла, заплетенными в косу, которую незнакомец перекинул через правое плечо, вздернутым носом и тонкими, почти бесцветными губами. На овальном, не слишком правильной формы лице были нахмурены тонкие брови, образуя между собой складку. Этот разумный, обнаженный, как и эльф, держался подобно одному из правителей, шагнув и присев рядом. Теплые большие ладони захватили изящные, делясь силой и согревая, заставляя затрепетать сердечко Виреля от неведомых чувств. — Ты существуешь здесь благодаря магии. Не трать ее, иначе все напрасно. Ведь ты хочешь уйти? — Но… — Растерянный парень снова посмотрел на цветок, изменений с которым так и не произошло, несмотря на его труды и желание. Собственная сущность, до этого мирно спящая, требовала помочь этому островку жизни среди безжизненных земель. — Ненавижу эльфов. — Алые глаза и впрямь наполнились этим чувством до краев, обжигая виновника не снаружи, а изнутри. — Больше всех в мире. Именно тебя и всех твоих собратьев. Алые глаза горели настолько ярко, что на мгновение показалось, будто неизвестный сейчас со всей силой сожмет руки на тонкой шее собеседника, который дернулся от перемены и ощутил жгучую резь в грудной клетке. Отчего-то эта правда заставила почти задохнуться. — За что?.. — тихо и беспомощно прозвучало спустя минуты, когда удалось хоть немного совладать с бурей ощущений. Смех, вызванный вопросом, был полон злости, темного отчаяния и зависти. — Не можешь понять?.. Я и не ожидал иного. Если я вырву его, что ты сделаешь? — Одна рука схватила цветок, безжалостно и грубо сминая лепестки и бутон. — Не надо!.. — запоздало выкрикнул юноша, уже видя изломанное растение перед собой и поднимая на того, кто это сделал, полные гнева глаза. — Да ты… — Именно за это… Я ведь шел к тебе. На зов твоей души, на ее плач… — вкрадчивым, опасным тоном произнес мужчина. — И знаешь, что сделал ты?.. Погреб меня в своей неуверенности, отчаянии, и запер. Заставил скитаться, искать тебя. Отплатил за добро злом, и теперь беспокоишься за треклятый цветок. И в жизни так же оставишь тех, кто дал тебе что-то хорошее… Нет, ведь уже оставил?.. Семью, что тебя любила, разумного, готового возложить к изящным эльфийским стопам мир… Эгоистичный, глупый, слепой. С каждым озвученным словом Вирель бледнел все больше и больше, дергался, пытаясь вырвать руки и, когда, наконец, вышло, упал, мгновенно получая тяжелую и хлесткую пощечину. Сразу после этого его накрыло чужое тяжелое тело, и мужчина слизнул кровь с разбитой им же губы. — Какой нежный, кто бы мог подумать… Ах да, ты ведь теперь самый обычный представитель своего народа, а не полу-вендиго. Что же тогда будет, если я тебя изнасилую?.. — Глядя в широко распахнутые, полные страха голубые глаза, незнакомец лишь обвел пальцами контуры чужого лица, губ и, хмыкнув, поднялся. — Тебя я ненавижу больше всех на свете. Поднимайся. Нам нужно уходить. Ну, не заставляй меня ждать! Ослушаться парень не посмел. Запястье до синяков, без капли нежности, охватили крепкие пальцы, и его потащили дальше по мертвой земле, бормоча тихие ругательства. От спутника волнами исходили раздражение, ненависть и… Тепло? То самое, которого так не хватало, о котором молил недавно пленник ужасающей реальности. И за это тот готов был простить еще не один удар. Лишь бы не оставаться одному снова. Сфера в глубине острова засияла равномернее, мягче, немного тусклее. В замке, на постели сел, тяжело дыша, вампир и долго всматривался во тьму. Он не мог вспомнить своего сна, как ни старался, но тот до дрожи испугал, будто предупреждал о какой-то опасности. Давно ему уже не снились кошмары, а если и снились… Но это точно не было напоминанием о Роксане. С появления на острове Селвир совершенно не вспоминал о ней, впервые за многие годы. С первыми же лучами Лиарии ему почудился голос возлюбленной, подталкивающий к действиям, и, больше не выдерживая напряжения, предатель спешно оделся в найденные вещи и рванул прочь из замка, чудом не забыв меча. Предчувствие ли, Покровители — уже не имело значения, что гнало его вперед. Сердце стучало быстро, рвано, ноги сами несли к тому месту, где обязан быть, из головы вылетели все лишние мысли и терзания. Одна за одной со звоном обрывались связи княжича с прошлым, включая первую любовь. То, чего еще не знал разум, уже знала душа и очищала место для перемен.