we fell in love in october.

      На двадцати божественных пиках Чаномхана царили мир и спокойствие вот уже многие тысячи лет. Божества всех мастей и любой степени важности не ведали бед здесь, в царстве, укутанном клубящимися облаками и солнечным светом. Вечное раннее лето, не выматывающее жарой и радующее щедрым теплом, превратило обитателей этого удивительного мира в разнеженных кошек, любящих вытягиваться на полу в солнечных квадратах и греться, не обращая внимания ни на что. Здесь никто не испытывал тревог давным-давно, но сейчас появился тот, чьё сердце потеряло всякий покой. Чимин вздохнул, поправив подол своего нежно-лилового ханьфу, и устремил взгляд в окно. Отсюда, из дома Юнги, что находился на вершине одного из пяти самых крупных пиков, открывался восхитительный вид, который его совсем не радовал. Мысли мучили юношу самые скверные и угнетающие, заставляющие страшиться собственной судьбы и того, что ждало его дальше. Вопросы роились в его голове уже какую неделю, но пугали не столько они и не возможные ответы на них, а то, что он умудрился так безоглядно влюбиться в того, кто забрал его всего лишь как плату за желание. Чимин даже не сомневался, что всё именно так, как говорил Юнги… и даже несмотря на давние обещания, которые бог дал ему у собственного алтаря, Чимин не смел надеяться на что-то большее. И всё же. Чимин был смертным. В мире богов таким не место, он прекрасно понимал это даже до того, как стал вникать в суть этого места, ставшего ему новым домом. Он знал, что если так пойдёт дальше, то его силы истлеют. Чимин просто умрёт здесь. В уплату долга? Долгие дни он молчал. Поначалу, конечно, наслаждался красотой пиков, знакомством с небожителями и тем, как приторная сладость этих моментов оседает на сердце приятными воспоминаниями. Красочными закатами на веранде дома с ароматным горячим чаем и сушёными финиками. Нежными рассветами, когда они с Юнги уходили куда-то, откуда можно было наблюдать пробуждение нового дня. Ленивые дни, наполненные мягким теплом и вкусом хорошо прожаренного мяса, сладких сочных дынь и терпкого вина. Тревога настигла его не сразу. Но теперь не отпускала ни на миг. Чимин сдался однажды, не выдержал. Рассказал о своих переживаниях Сокджину – божеству домашнего очага. Он был спокойным, немного игривым, но бесконечно уютным. Сокджин любил обнимать Чимина и зелёный чай с жасмином. Кажется, в данный момент его долгой жизни эти две любви преобладали над остальными. Потому в очередную их встречу Чимин пробубнил Сокджину в плечо: - Почему он так меня мучает? - Кто? – удивился Сокджин. - Юнги. Он совсем ничего не говорит мне. Не обозначает статус наших отношений. И мне страшно. Я понимаю, что он взял меня к себе только потому, что это было платой за моё желание… - Откуда ты это взял? – Сокджин немного отстранился и хмуро уставился на Чимина. - Он сам и сказал, - растерянно пробормотал Чимин. - Ах, вот оно как, - понимающая улыбка друга и то, как он прищурился, навели Чимина на мысль, что здесь что-то не так. – Что ж, я советую тебе спросить его ещё раз о том, почему ты тут, Чимини. Твой глупый бог войны иногда горазд только мечом размахивать, так что нужно быть более напористым. - Так что, он мне соврал? Сокджин не ответил, пожав плечами. А Чимин с того момента совсем уж весь извёлся. Что ж это выходит. Он не нужен Юнги даже как тот, кто с ним в роли оплаты? Это было горько и обидно. Наверное, потому, когда его спокойное уединение прерывает Юнги, Чимин не выдерживает. - Почему ты молчишь?! Юнги, только вошедший в небольшую библиотеку с подносом, на котором были еда и чай, замер, изумлённо уставившись на расстроенного Чимина. Но тут же поспешил к нему, оставляя принесённое на стол. Присел рядом. - Чимини, сердце моё, о чём ты? Молчу? О чём я молчу? Чимин захныкал, внезапно чувствуя ужасный стыд за себя. Потому что ведь с первого дня тут Юнги так внимателен к нему. Проводит с ним много времени, о многом рассказывает. Чимин вдруг чувствует себя ужасно неблагодарным человеком, хотя это не отменяет совершенно его беспокойства. - Молчишь о том, что будет дальше, - всё же находит в себе силы произнести он. – Кто мы друг для друга и как решится моя судьба здесь? Я… мне страшно, что я могу погибнуть и… - Чимин, во имя Великого, кто тебе сказал, что ты погибнешь?! – Юнги взял его руки в свои и поднёс к губам, целуя пальцы. – Если бы ты всё ещё оставался смертным, то силы давно покинули бы тебя – это раз. Два – разве стал бы я лишать мир смертных самого прекрасного цветка, только чтобы загубить его здесь? Чимин, замерев и покраснев от смущения, наблюдал за действиями мужчины, который продолжал мягко целовать его подрагивающие пальцы, костяшки и тыльную сторону ладоней. - Сокджин ещё сказал, что ты обманул меня, - шепчет он. – Что забрал меня не потому, что это была плата. Так почему же, Юнги? Фактически, Чимин лукавит. Сокджин не говорил подобного, но его красноречивое молчание иначе было понять довольно трудно. - Я оторву ему голову, - несерьёзно угрожает Юнги, утыкаясь в руки Чимина, которые он всё ещё держит, лбом. – Сердце моё, послушай. Я просто не хотел торопить события. Мне было важно дать тебе время привыкнуть ко мне, к этому месту, которое теперь – наш общий дом. Я не хотел заставлять тебя бояться или переживать, поверь мне. - Верю, - бормочет Чимин, двигаясь ближе к нему, и устраивается ладонями на широких плечах, когда Юнги обнимает его за талию, притягивая ближе. – Но всё ещё не совсем понимаю… - Я влюблён. Юнги выдыхает это ему на ухо, очевидно смущённый собственным признанием. Слова эти жаркой волной окатывают Чимина от макушки до пят. - С тех самых дней, как ты стал приходить к святилищу вместо своего отца, умоляя меня помочь. Я наблюдал за тобой, таким прекрасным, искренним и чистым. Люди такими не бывают, Чимини… а ты такой. И я… я так захотел тебя себе. Так жадно и страстно возжелал тебя, что ненавидел себя за это. Голос Юнги просачивался под кожу Чимина, волновал и будоражил. Признаниями кружил голову и заставлял жмуриться, сжимая пальцами ткань его одежды - Когда врата веры открылись под натиском твоих бесконечных просьб… Я не смог себя сдержать. - Почему же ты сразу не сказал? – Чимин немного повернул голову, прижимаясь губами к щеке мужчины. - А ты бы не испугался? Ты решился бы пойти с незнакомцем, пусть и не совсем человеческого происхождения, если бы он тебе вдруг выдал, что давно уже видит в своих мечтах лишь тебя? Юнги гладит его по спине, вздыхая. Чимин вынужден признаться даже самому себе, что он бы струсил. И, наверное, хорошо, что Юнги действовал хитростью, но… - Больше не обманывай меня, - просит Чимин. – Давай дальше доверять друг другу. - Обещаю. И раз у нас тут такой откровенный разговор. Согласишься ли ты разделить со мной всю мою долгую жизнь здесь, на божественных пиках? Чимин смеётся тихо, потому что вопрос Юнги звучит так серьёзно, что от счастья, пьянящего и сумасшедшего, у него перехватывает дыхание. И, да, хочется смеяться. - Думаю, у меня нет выбора, раз мой бог войны и мудрости оказался ещё и богом хитрости, - замечает он, ладошкой скользя на затылок Юнги. – Да. Я согласен. - Твой бог загладит перед тобой свою вину, - шепчет Юнги, мягко, но настойчиво стягивая пояс и позволяя ханьфу слегка распахнуться. - Ты же еду принёс, - бормочет Чимин, закрывая глаза и пьянея от горячих прикосновений сильных рук к своей коже. Юнги чуть сжимает его талию и после оглаживает бедро. Так хорошо, что Чимин почти моментально теряет связь с реальностью. - Я начну с десерта, - шепчет Юнги. – А то он у меня весь растает. Уже такой мягкий. Чимин плавно перекидывает ногу через его бёдра и седлает Юнги, с готовностью его придержавшего. Они целуются долго и неторопливо, обнимаясь крепко до раскаляющегося между ними воздуха. И свои признания Чимин возвращает Юнги сладкими стонами, которые тот собирает с его губ новыми нежными прикосновениями.