Уроборос

      Слабый солнечный свет пробивается сквозь верхушки деревьев, бледные голубые лучи раннего утра отбрасывают длинные туманные тени на круглую поляну. Капли росы прилипают к стеблям коротко подстриженной травы, делая её скользкой под сандалиями Сакуры. Ромашка растёт упрямо и настойчиво, пятнами на ухоженной лужайке. Несмотря на зимний утренний холод, признаков наступления весны становится всё больше и больше.       «Вполне уместно, — думает она, поднимая маленький букет в своих руках, — что годовщина окончания Четвёртой Мировой Войны Шиноби, которая, наконец, объединила Пять Великих Стран Шиноби и ознаменовала новую беспрецедентную эру мира, несмотря на огромные жертвы, пришлась на начало весны — сезона возрождения и обновления».       В это раннее утро около мемориала никого нет, и, судя по отсутствию подношений под четвертым военным кенотафом*, она будет первой за день. Этот памятник намного больше, чем тот, что был возведён после Третьей войны. Он возвышается примерно на три фута над её головой. На нём выгравировано гораздо больше имен. В отличие от кенотафа Третьей войны, этот содержит имена всех шиноби, погибших противостоя Бесконечному Цукуёми. Родом разных деревень, они умерли как соратники за общее дело.       В то время это решение было спорным, даже несмотря на активное сотрудничество между деревнями и дружеские отношения, сложившиеся во время войны. Для многих деревенских старейшин, в частности, смертность имела чёткие границы. Для них кенотаф был личной и интимной частью деревни. Посторонним здесь нечего было делать, особенно тем, с кем Коноха ранее конфликтовала. По крайней мере, об этом твердили два оставшихся члена старого совета. Назначая нового члена совета, после того как старый ушёл в отставку, Какаши и Цунаде утверждали, что мемориал свидетельствует об истинной приверженности единству и уважению к жертвам, принесённым в защиту всех шиноби. Мнения, к сожалению, были равны с обеих сторон.       По крайней мере, до тех пор, пока не ворвался Наруто, твёрдо, хотя и неохотно, встав на сторону Какаши и Цунаде. И вот решение было принято.       Сакура опускается на колени, роса просачивается в ткань её брюк и затемняет материал по кругу вокруг колена. Она кладёт цветы у основания камня, расставляя их именно так, прежде чем поднять взгляд к аккуратно начертанным строчкам имён.       Пугающий масштаб. Строки имён: имена напротив имён, имена под именами.

Сибуро Аканэ — Песок Фудзивара Юка — Камень Уэда Сана — Песок Хаяси Ке — Лист Тагаки Миеко — Вода Ито Судзуки — Камень Сато Тору — Лист

      Её глаза сканируют строки и столбцы, выискивая знакомые имена тех, кого она знала и с кем сражалась бок о бок.

Хьюга Неджи — Лист Яманака Иноичи — Лист Нара Шикаку — Лист

      Её пальцы мягко скользят по резным бороздкам, старые воспоминания всплывают из глубин разума, как ромашка у ног. Иноичи-сан приносит ей и Ино обед во двор резиденции Яманака, когда они были детьми, улыбается и смеётся, когда его дочь предлагает ему цветочную корону. Шикаку-сан сопровождал Шикамару в его первый день в академии, на лице мальчика было жуткое сходство со скучающим выражением лица отца. Неджи смеялся, когда Коноха 11 праздновали своё первое воссоединение после возвращения Наруто с двухлетних тренировок.       Она вздыхает, загоняя воспоминания обратно под поверхность. Три года помогли притупить боль, но никакое количество времени никогда полностью не залечит нежные шрамы, которые оставили после себя их потери.       Она позволяет своему взгляду переместиться, бесцельно блуждая по кенотафу, пока он не натыкается на другое знакомое имя:

Томомичи Оноки — Камень

      Его имя не украшено, нет признания его статуса Третьего Цучикаге. Это была личная просьба Куроцучи: «Дедушка всегда говорил, что все шиноби равны в смерти. Он бы не позволил, чтобы к нему отнеслись иначе».       Он был единственным Каге, павшим во время войны, хотя мало кто мог винить его за это. В семьдесят девять лет с больной спиной было удивительно, что он мог внести такой же вклад в военные усилия, как и раньше, и мало кто мог дать отпор ожившему Учиха Мадаре.       Солнце, наконец, начинает подниматься над деревьями и освещать кенотаф мягким утренним светом, когда она слышит шаги на поляне позади неё. Она медленно поднимается и поворачивается, видя женщину и маленького ребёнка, идущих к мемориалу, каждая несёт в руке по одной белой лилии. Она бросает последний взгляд на памятник, произнося безмолвную молитву за своих погибших друзей и товарищей, прежде чем повернуться ко входу. Самое время отправляться, если она хочет приехать в клинику пораньше.       Она всегда старается дать Ино возможность не торопиться, чтобы прийти сегодня позже, если ей это необходимо.       Сакура проходит мимо новых провожающих, на мгновение встречаясь взглядом с женщиной в торжественном взаимопроникающем согласии. Затем её взгляд опускается. Она тепло улыбается маленькой девочке, слегка машет рукой и получает в ответ робкую улыбку.       Прохладный ветерок дует через поляну, когда они проходят под арочным входом, и она плотнее натягивает пальто на плечи. Она сворачивает на дорогу, ведущую к сердцу Конохи и клинике психического здоровья, которая является детищем Сакуры и Ино. Так много людей было ранено войной; но там, по крайней мере, она и Ино могли бы работать, чтобы залечить эти скрытые раны в тех, кто был уязвлён, и помочь продолжить мир, который был с трудом завоёван.

__________________________________

      — …но потом я заметил, что у меня проблемы с дыханием, поэтому я спокойно встал и пошёл поговорить с Ирукой-сенсеем. Спросил его, могу ли я выйти, потому что у меня был приступ — и, как вы и сказали, он был очень мил! — затем я вышел в коридор и сел, как вы мне показали, сделал глубокий вдох и сказал себе, что я в безопасности, и сосредоточился на предметах в зале. И это сработало, Сакура-сенсей, как вы и сказали!       «Не смей плакать, Харуно Сакура, ты профессионал!»       Она проглатывает чувство стеснения в горле и как можно незаметнее смаргивает влагу с глаз, но не может сдержать яркую гордую улыбку, глядя сверху вниз на своего юного пациента, сидящего смирно с возбуждёнными глазами в пушистом слишком большом кресле.       Она сама теперь редко принимает пациентов, в последнее время всё больше занимаясь административными обязанностями; но она всё ещё берет на себя несколько более сложных дел, которые требуют глубокого опыта, которым в настоящее время обладают только она и Ино. Возможно, это её любимая часть работы. Работа один на один с пациентами гораздо полезнее, чем подписание соглашений о расширении клиники и разработка новых программных рекомендаций для пациентов, хотя и такие задачи являются необходимыми.       Но когда она становится свидетелем подобного момента: когда её маленькие пациенты наконец видят свет в конце этого длинного тёмного туннеля, — это делает всю тяжёлую работу, бюрократию и бумажную работу стоящими усилий.       Она склоняется над своим планшетом, убирая мешающуюся прядь коротких розовых волос назад.       — Ты так хорошо справился, Шун-кун. Я правда горжусь тобой!       Мальчик ухмыляется и слегка подпрыгивает на стуле. Сакура откидывается назад и рисует гигантский смайлик рядом со своими заметками для этого сеанса, прежде чем вернуть внимание к нему.       — Ты готов сейчас вернуться в класс?       Он утвердительно кивает.       — Это заняло время, из-за чего я пропустил часть урока, но Ирука-сенсей дал мне заметки к этому уроку и сказал, что я могу зайти к нему, если у меня появятся вопросы.       — Это приятно слышать, — горячо хвалит она.       Она делает пометку, чтобы поблагодарить Ируку. Развитие понимания и стратегий в академии было значительной частью её программы по преодолению волны посттравматического стресса, охватившего Коноху после войны. Она тесно сотрудничала со всеми учителями и сотрудниками, чтобы помочь им лучше распознавать ранние признаки депрессии, тревоги и неадаптивного поведения и применять здравые стратегии для их устранения; но Ирука был яркой звездой среди преподавателей, делая всё возможное, чтобы ученики чувствовали себя в безопасности в его классе и у них было пространство, необходимое для успешного применения методов преодоления и ухода за собой, которым они обучались в клинике.       — Плюс Нацу и Рэйки-тян были очень добры по этому поводу, — продолжает Шун. — В прошлый раз, когда я вернулся, они спросили меня, всё ли со мной в порядке, и Рэйки-тян обняла меня после урока.       Лёгкий румянец играет на лице мальчика — без сомнения, влюбленность, — и Сакуре приходится сдерживать порыв заворковать.       — Я очень рада слышать, что друзья поддерживают тебя. А теперь…       Раздается резкий стук в дверь, отвлекающий внимание Сакуры от Шуна. Она ободряюще улыбается ему, прежде чем отложить свой планшет.       — Прошу прощения. Одну минутку, Шун-кун.       Она пересекает красочно раскрашенную терапевтическую комнату и быстро проскальзывает в холл, закрывая за собой дверь, прежде чем, наконец, позволить себе нахмуриться. Это правило — не прерывать сеансы, если только что-то не горит, и она особенно недовольна, учитывая поведение Шуна.       — Что? — огрызается она встревоженному интерну больницы. — У меня с…       — Мне так жаль, Харуно-сама. Мне сказали в случае чрезвычайной ситуации немедленно доставить вас в больницу. Генин из Песка, который прибыл на чунин-экзамен…       — И почему они не могут с этим справиться? — перебивает она, прищурив глаза. Стажер начинает дрожать.       — А… они сказали, эм… Я что-то, эм, я не могу вспомнить название…       — Выкладывай!       — Я-яд! — наконец хнычет он. — Они с-сказали, что это яд, с которым только у вас есть опыт… Что-то, с чем он столкнулся в л-лесу…       — Буфо, — Сакура вздыхает, приходя в ярость, и устало трёт глаза.       — Я и-извиняюсь.       — Он прикоснулся к жабе Кюкеку Буфо. Не знаю, где, чёрт возьми, он нашёл их после того, как мы приложили столько усилий, чтобы устранить их. Скажи им, что я сейчас буду.       Она проскальзывает обратно внутрь и закрывает за собой дверь, не дожидаясь ответа, возвращает улыбку на место, прежде чем повернуться к своему пациенту. Она устраивается в кресле и обращает внимание на Шуна, бросая на него извиняющийся взгляд.       — Мне так жаль, Шун-кун, но мне придётся прервать нашу сегодняшнюю сессию. В больнице неотложная ситуация, о которой я должна позаботиться. Но я хочу, чтобы ты знал, что ты проделал отличную работу, и что я действительно горжусь тобой. Ты добился такого замечательного прогресса.       Шун выглядит немного разочарованным, но когда она протягивает руку, чтобы дать пять, он с готовностью встречает её. Мягкий хлопок весело отзывается в тихой комнате. Расчётливым движением запястья она, как по волшебству, вытаскивает леденец из рукава — трюк, которому она научилась у Какаши в её чунинские времена и который почти всегда вызывает улыбку на лицах её пациентов. Шун не исключение. Он берёт его с ухмылкой и выпрыгивает из плюшевого кресла, направляясь к двери.       — Спасибо, Сакура-сенсей! Увидимся на следующей неделе!       Она машет на прощание и, как только он выходит за дверь, встаёт, распечатывает свои заметки и убирает их, прежде чем выйти из комнаты. Оказавшись в коридоре, она переворачивает табличку на двери терапевтического кабинета с «на сеансе» на «свободен», затем концентрирует чакру в ногах и исчезает.

__________________________________

      Ситуация в больнице, по её личному мнению, напрасно преувеличена. Единственный другой медик, знакомый с ядом жабы, в настоящее время находится в отпуске, и поэтому она предполагает, что дежурные медсёстры и врачи просто не знают, что на самом деле генин немедленно и неуклонно «становится одной ногой в могиле». На самом же деле яд жабы просто замедляет его жизнедеятельность. Драматично, но не смертельно.       Местом обитания Буфо Кюкеку является — или, скорее, была — Страна Чая. Но некоторые районы страны Чая, особенно те, которые включали естественную среду обитания жабы, были опустошены во время войны, и поэтому жаба мигрировала в поисках более зелёных пастбищ в Стране Огня. В попытке избавить леса от опасного существа, два года назад ниндзя Конохи были отправлены туда, чтобы сократить растущее население и загнать их обратно в страну Чая, где их среда обитания медленно восстанавливалась. Но очевидно, что в этого генина вселилась «удача Цунаде», что он столкнулся с одной из редких жаб так близко к Конохе и неосторожно прикоснулся к ней.       Это не сулило ничего хорошего для его шансов на чунин-экзамене.       Джонин-наставница из Суны — хрупкая темноволосая женщина — была вне себя в больничной палате. Отдав приказ медсёстрам, Сакура пошла успокаивать бедную женщину.       — Отличная у меня работа, а ведь это моя первая миссия в качестве джонина, — жалобно причитает она, беспокойно ёрзая у окна. — Пускай он оправится…       Сакура выронила усмешку и похлопала женщину по плечу.       — Яд не смертелен, когда всасывается через кожу, не волнуйтесь. Это будет… поучительный опыт.       Лицо женщины бледнеет.       — Но он… он съел её! — причитает она.       Сакура смотрит на неё, затем снова на маленького мальчика, который лежит на кушетке и неуклонно бледнеет. Она чувствует, как её желудок падает к ногам, и едва подавляет желание выкрикнуть непристойности посреди коридора больничным медсёстрам — без сомнения, только что закончившим обучение, — из-за того, что не упомянула об этом.       — Ах… — последовал разумный ответ Сакуры, прежде чем оставить женщину-джонина и поспешить к кровати мальчика. Она призывает чакру к рукам и сразу же делает искусственное дыхание, пока ждёт материалы для противоядия.       Это медленный и кропотливый процесс. Хотя противоядие легко приготовить и инъекция быстрая, жизненные показатели мальчика слишком замедлились, чтобы яд мог естественным образом нейтрализоваться. Она просит медсестру отправить посыльного в клинику, чтобы отменить её утренние встречи, а вместо этого тратит это время на то, чтобы уберечь мальчика от смерти. Одной рукой она посылает небольшие точные ритмичные толчки в его сердце, чтобы оно продолжало биться, а другую использует для ручной детоксикации его кровотока с помощью травяного отвара. Она ругается не на одну медсестру, которая шумно врывается в палату, угрожая нарушить её концентрацию, и совершенно уверена, что одна из них убегает в слезах. Но ей удаётся забыть о своих неосторожностях, подобно Цунаде, когда два часа спустя мальчик сильно кашляет и снова начинает дышать самостоятельно.       Она в изнеможении падает на стул рядом с кроватью и вспоминает о присутствии ещё одного человека только тогда, когда слышит сдавленные рыдания с другой стороны от мальчика. Она поднимает глаза и видит, что женщина плачет, крепко сжимая пальцами подлокотники на его больничной койке.       — Спасибо, — шепчет она сдавленным голосом. — Я… я не знаю, что бы делала, если бы он… Ты действительно так удивительна, как говорит Темари-сама. Я не видела, чтобы кто-то так исцелял с тех пор, как была ребенком, живущим на окраине Страны Ветров…       Сакура одаривает женщину улыбкой и заставляет себя высвободиться из уютных объятий кресла, переходя на другую сторону комнаты.       — Как тебя зовут?       Джонин слабо улыбнулась: «Кацуми».       Она успокаивающе кладёт руку на плечо женщины, ловит и затем удерживает её взгляд, зная по опыту, что именно ей нужно услышать.       — Выдохни, Кацуми. С ним всё будет хорошо.       У женщины вырывается рыдание, и, к удивлению Сакуры, она обнимает её за усталые плечи и крепко сжимает.       — Спасибо, — повторяет она на одном дыхании. — Спасибо, спасибо, спасибо.       Сакура улыбается и позволяет струйке тепла проникнуть в её грудь — знакомое удовлетворение от того, что она помогла кому-то значимым образом — и коротко обнимает в ответ.       — Не стоит благодарности. __________________________________ — Я скучала по тебе сегодня за обедом! У тебя была возможность поесть? Ино вальсирует в свой кабинет без стука или предисловий, и только хлопанье двери выводит её из полудрёмы за столом. Сакура моргает, когда импозантная блондинка садится в кресло напротив, пододвигая к ней бенто через стол. Сакура с благодарностью принимает его, зевая. — Нет. Спасибо, — она тянется за палочками для еды, сказала быстрый итадакимасу, прежде чем начать трапезу. — Я слышала, сегодня утром ты сотворила ещё одно чудо, — поддразнивает Ино между укусами. Сакура просто кивает, поглощая рис. — Ребенок съел буфо, — объясняет она, проглотив. У Ино на мгновение отвисает челюсть, прежде чем она громко смеётся: — Серьёзно? Он его съел?! И он здесь, чтобы сдавать экзамены на чунина? Я не завидую ему. — Ну, я сомневаюсь, что он будет участвовать сейчас. Усталость, которую он, вероятно, почувствует после реанимации*, пригвоздит его к постели по крайней мере на неделю. Ино фыркает от смеха, прежде чем сделать глоток своего напитка. — Кстати, как прошел сеанс Шуна? Сакура немедленно оживляется, ненадолго откладывая еду, чтобы порадовать Ино успехами мальчика. К тому времени, когда она заканчивает, бенто Ино пустует, и она мягко улыбается волнению Сакуры. — Ты так легко находишь общий язык с этими детьми, — бормочет Ино. — Практические консультации — это просто не моё. Я не могу справиться с этим, как ты. То, как тебе иногда удаётся заставить этих детей открыться… Улыбка Сакуры становится шире, и она чувствует прилив гордости: «Спасибо, Ино. Хотя я должна отдать должное Ируке-сенсею. Если бы он не подталкивал Шуна заводить друзей, я не знаю, смогли бы мы вытащить его из этого страха. Одиночество может быть настолько разрушительным для психоэмоциональной души…» Ино на мгновение посмотрела на неё поверх бутылки с водой, прежде чем закрутить крышку с расчётливой медлительностью и поставить бутылку обратно. — Кстати, об одиночестве… — начинает она, и улыбка Сакуры тут же гаснет. — Я в порядке, Ино, — говорит она со вздохом, обрывая её, прежде чем сможет продолжить: — Правда. Этот перерыв был… полезным для нас. Я думаю, нам нужно было немного пространства, — она прикусывает губу и смотрит на своё бенто. Её аппетит теперь заметно уменьшился. Она не упоминает, насколько хорошо — это только заставило бы её чувствовать себя ещё более виноватой и, вероятно, породило бы множество «Я же тебе говорила» от Ино. — Когда Саске вернётся через несколько месяцев, мы… мы будем готовы решить наши проблемы в лоб. Она одаривает Ино яркой ободряющей улыбкой, но та и близко не подходит к тому, чтобы купиться на неё. Едва ли она вспомнит, когда ей удавалось обмануть Яманаку. — Послушай, я не хочу копаться в старой грязи, особенно после дня, который у тебя был, но ты должна знать, что заслуживаешь бо́льшего, чем он тебе дает. Сакура ёрзает на стуле, палочками для еды бесцельно передвигая оставшуюся еду по кругу. — Я знаю… Вот почему я в первую очередь предложила сделать перерыв. Думаю, нам просто… нужно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Но я забочусь о нём, и он заботится обо мне — и это значительно… Ино раздражённо качает головой, протягивая руку, чтобы нежно взять Сакуру за свободную. — Ты заслуживаешь быть счастливой, Сакура. Не просто заботу. Сакура замерла. Ино редко использует её имя вместо вульгарного прозвища — признак того, что разговор перешёл из непринужденного в серьёзный. — Я знаю, Ино, — говорит она через мгновение мягко, немного уязвимо. Ино нежно сжимает её руку, прежде чем отстраниться. Сакура берёт соевый боб и кладет его в рот, хотя на самом деле она не чувствует его вкуса. — Кстати, о счастье, — переходит Ино, роясь в своей набедренной сумке и вытаскивая хрустящий льняной конверт. Она машет им с чеширской ухмылкой. — Ты получила своё? При этих словах Сакура расплывается в улыбке, благодарная за смену темы. — Конечно! Можешь в это поверить — за три месяца! Ино смеётся, засовывая два наманикюренных пальца в конверт и доставая фотографию с улыбающимся Наруто, крепко обнимающим улыбающуюся краснеющую Хинату. В нижнем углу фотографии изящным шрифтом начертаны слова: «Приглашение на свадьбу». — Они выглядят такими глупо счастливыми. Даже не знаю: радоваться за них или завидовать. Сакура смеётся, чувствуя, как возвращается часть её прежнего юмора. Ино засовывает фотографию обратно в конверт и наклоняется вперёд, опершись локтями о стол. — Итак, что ты собираешься надеть?

__________________________________

После затянувшегося утреннего хаоса пролетает относительное спокойствие второй половины дня. Сакура склоняется к стопке просроченных документов и добавляет заметки к новой программе обучения для интернов больницы. Не успела она опомниться, как свет за окном кабинета потускнел до мягкого янтарного цвета, и суета в холле стихла. Часы показывают, что уже давно пора идти домой на целый день, хотя не то, чтобы она когда-нибудь возвращалась домой вовремя. Она потягивается и убирает бумаги, берёт пальто и тонкий отчёт, затем направляется к двери. Шизуне, исполненная долгом, продолжала выполнять свою роль помощника Хокаге ещё долго после того, как Какаши занял должность; но даже с медицинским образованием и работой у Цунаде она поддерживала тесный контакт с Сакурой, когда детская больница встала на ноги. Когда представилась возможность, они вдвоём долго говорили о прогрессе в клинике, и время от времени Сакура спрашивала мнение женщины или делилась историями успеха. Этот вечер был примером последнего. Прогресс Шуна, в частности, был экстраординарным. Мальчик потерял обоих родителей на войне и получил серьёзные физические увечья от рук заблудившегося Зецу во время боевых действий. С юных лет он страдал приступами паники, паранойей и антисоциальным поведением. Излишне говорить, что его этот шаг вперёд был предметом гордости Сакуры и светлым пятном надежды на будущее подрастающего поколения Конохи. Она идёт по оживлённым улицам деревни к башне Хокаге, плотнее закутываясь в пальто, чтобы защититься от вечернего холода. Когда здание вырисовывается перед ней, она видит лишь несколько освещённых окон и надеется, что не опоздала к Шизуне. Она проходит через двери и поднимается по лестнице, рассеянно махая охраннику АНБУ, прячущемуся в тени. Здание в основном пустынно, хотя, приближаясь к месту назначения, она видит свет, проникающий в холл. Возможно, она всё-таки не слишком опоздала. Но когда она приближается, её надежды рушатся. Дверь кабинета Хокаге приоткрыта и проливает свет в коридор. Сакура подходит к ней, — чакра Шизуне внутри не ощущается. Со смиренным вздохом она просовывает голову внутрь. — Какаши-сенсей, вы… А потом она замолкает, нахмурив брови от неожиданного зрелища. Какаши стоит на коленях на полу рядом с Паккуном — она не видела маленького парня с довоенных времен, — и тихо разговаривает с нинкеном и выглядит более усталым и измученным, чем она видела его за последние годы. Он, похоже, не заметил её, слишком поглощенный разговором с мопсом, но Паккун заметил. Его нос дёргается, затем он поворачивает морду к ней, и странное выражение появляется на его морщинистом лице. Если бы она знала его хуже, то назвала это обвинением. Он поворачивается к Какаши и качает головой, произнося нехарактерно мягкое: «Извините, босс», прежде чем исчезнуть в облаке дыма. Какаши медленно встаёт и поворачивается к ней, и она в реальном времени наблюдает, как метафорическая маска надвигается на его настоящую. Его плечи, несколько мгновений назад сгорбленные в поражении, снова опускаются в подобие расслабленной лени. Его глаза прищуриваются в знакомой улыбке, и он поднимает руку в знакомом приветствии. Но во всём этом звучит откровенная фальшь. — Йоу, Сакура-тян. Она хмурит брови. Она знает его слишком долго, чтобы её можно было обмануть. Она толкает дверь и входит внутрь, тихо закрывая её за собой. — Что-то случилось? Какаши поднимает голову, поворачивается и откидывается на спинку стола, рассматривая её. Скудные остатки золотого солнечного света освещают его волосы, придавая ему неземное сияние. — Маа**, ничего не случилось. Просто послал Паккуна с дурацким поручением, вот и всё. Тебе что-то было нужно? Её глаза прищуриваются на него — он скрывает что-то от неё, что бы это ни было. Она не может не волноваться, как это было всегда, независимо от того, сколько времени прошло с тех пор, как они были командой; но она позволила этому случиться. Какаши никогда не был из тех, кто легко раскрывает свои секреты. Она качает головой, переключая внимание на отчёт под мышкой. — О, я просто пришла, чтобы передать отчёт из детской больницы для Шизуне. Ну и я давно не виделась с ней. — Так ты за этим. На самом деле, она ушла примерно пять минут назад. Он одаривает её яркой дразнящей улыбкой, и она чувствует, как одна из них скользит по её собственному лицу. Она с сожалением вздыхает и протягивает отчёт ему. — Вы не могли бы отдать ей его завтра? — Конечно. Он тянется за ним и разглядывает его, прежде чем легко бросить на стол к входящей документации. Затем он встаёт из-за стола и направляется к двери. — Я как раз собирался отправиться домой. Могу проводить тебя? Он открывает дверь и кивает головой в сторону холла. Сакура улыбается и следует за ним. — Было бы здорово.

__________________________________

Уже почти одиннадцать, когда она стоит на маленьком балконе своей квартиры, одетая во фланелевую пижаму и держащая наполненный бокал красного вина. Они с Какаши прошли бок о бок в самое сердце Конохи, болтая обо всём и ни о чём, пока не расстались. Его квартира находилась в восточной части города, а её — в западной. Она остановилась в магазине, чтобы купить несколько продуктов, прежде чем вернуться домой, и приготовила себе небольшой ужин. Рис, возможно, был растворимым, а рыба предварительно приготовленной, но она, по крайней мере, обжарила овощи. Она ела его в тишине своей кухни, тиканье часов на стене было её единственной компанией. И вот теперь она здесь, снова запивает свои мутные мысли на балконе, глядя в зимнее небо и размышляет. В душе она романтик. Это был жестокий урок, который она усвоила в дни, когда была ещё генином — это, что она узнала, когда Саске оставил её лежать на той парковой скамейке. Она была плохо подготовлена к тому, чтобы справляться с обязанностями и бременем жизни шиноби, потому что так много лет смотрела на это сквозь розовые очки. Она думала, что шиноби были героями, которые спасали людей; считала альтруизм благородным и храбрым делом — качество, к которому должен стремиться каждый шиноби. А потом она пожертвовала собой. Потом она предала и страдала от предательства. Затем она разглядела несправедливую истину, скрытую под миром шиноби, окутанную тенями, кипящую паранойей и отчаянной жаждой власти, которая толкала таких людей, как Итачи, на геноцид и держала таких людей, как Сай, в рабстве. Это была истина, которая уничтожила маленького мальчика, в которого она влюбилась, и потащила её следом за ним по грязи, потому что она не хотела его отпускать. Она думала, что после войны, — после битвы с Наруто и после стольких лет борьбы, — возможно, её любовь наконец-то достигнет его. Наруто сумел пройти через это — может быть, её любовь могла бы тронуть его так же, как это сделал Наруто, и, может быть, он мог бы полюбить её в ответ. Ей пришлось ждать его ещё два года, но, когда он, наконец, навсегда вернулся в Коноху, она подумала: «Вот и всё, наконец-то всё». Всё закончилось совсем не так, как она мечтала. Несмотря ни на что, он всё ещё был далёк — его мысли всегда были где-то далеко. В большинстве случаев он был добр, но в лучшем случае это было поверхностно. Он совершал обычные действия и ничего больше. Когда он покупал ей цветы, они никогда не были её любимыми, независимо от того, сколько намёков она делала, или что Ино пыталась продать ему в цветочном магазине Яманака. Когда он водил её на свидания, это было так, как будто он следовал какой-то инструкции по свиданиям, которую он откопал в самом грязном уголке библиотеки Конохи. Изысканные ужины в ресторанах, которые ни один из них не любил; безвкусные дорогие подарки, которые никогда не были ей по вкусу. Она старалась быть терпеливой, позволить всему уладиться между ними в своё время. Она думала, что им просто нужно время, чтобы завершить неловкий переход от товарищей к друзьям, от непримиримых врагов к друзьям, и затем к любовникам. Какое-то время она даже думала, что, может быть, ей удастся спрятаться от этой неловкости в их физической близости. Сначала это сработало. Это было весело, приятно и отвлекало. Но после того, как первоначальный трепет прошёл, их занятия любовью стали казаться заученными, отстранёнными — чисто физическими и без чувств. Вот тогда-то и начались серьёзные ссоры. Иногда он сопротивлялся, но чаще всего просто стоически принимал её гнев. Отстранённый — всегда отстранённый. Всегда недостижим. Через некоторое время, когда аргументы ничего не изменили, она начала проглатывать своё разочарование, надеясь, что, если она сможет достаточно хорошо это скрыть, это просто… пройдёт. Но как бы она ни старалась, это всегда как-то вырывалось наружу. В душе она была романтиком. Дни в качестве генина научили её этому. Несмотря на суровость, которой подвергла её жизнь, она всё ещё тосковала по дикому, необузданному всеми ветрами роману, о котором грезила в юности; о ком-то, кто обнимал бы её, когда у неё выдастся плохой день, удивлял бы её пикниками под тенистым дубом весной, кто чувствовал бы её сердце вдоль и поперёк и любил бы каждый её дюйм. Она хотела, чтобы ей интересовались. Она хотела немного внимания. Саске не понимал её. И поэтому, когда он забыл об их годичной годовщине после того, как она весь день терпеливо ждала какого-то признания этого события, она, наконец, попросила паузу. «Перерыв», чтобы каждый из них мог получить некоторое представление об отношениях, прежде чем пытаться ещё раз решить их проблемы. Он был мягок и беспрекословен — не спорил и не возражал, и часть её злилась на то, как легко он её отпустил. Он ушёл в ту же ночь, оставив ей самую короткую записку, в которой была указана лишь дата его возвращения. А потом она забралась в двуспальную кровать, которая всё ещё пахла им, и плакала, пока не заснула. Она делает глоток вина, чувствуя, как затхлый привкус брожения наполняет её нос, когда вино плавно скользит по горлу. В её черепе раздаётся лёгкое гудение. Над головой мерцают звёзды. Тёмно-синее небо наконец-то потемнело. Возможно, она непривлекательна. Нет, может быть, в общем смысле Ино любит её, Наруто любит её. Но романтически… Она вздыхает, долго и устало, и делает ещё один большой глоток, допивая остатки своего бокала. Она слышит, как где-то внизу на улице хихикают подростки, радостные и не обращающие внимания на неё стоящую на балконе. Она ещё мгновение смотрит в небо, пустота в её груди пытается дотянуться и присоединиться к бесконечной тьме. Она отворачивается, подходит к балконной двери, открывает её и заходит внутрь. В её квартире темно, тихо и пусто. Она пересекает небольшое расстояние до кухни, ополаскивает свой стакан и оставляет его в раковине, чтобы вымыть утром. Выключает свет и запирает дверь, заходит в свою спальню и откидывает простыни. Когда она кладёт голову на подушку, она пытается успокоить свои мысли в более счастливых местах. Смех Ино за обедом. Приглашение на свадьбу. Гордое улыбающееся лицо Шуна, когда он рассказывает о своих успехах. На мгновение в её мыслях мелькает Какаши, опустивший глаза и сгорбившийся на полу рядом с Паккуном, как побеждённый. Вскоре после этого сон овладел ею.