Пинпоинтер

У самой кромки воды на влажной земле чётко отпечатался чей-то след. Не звериный, а разумного существа, потому что это был след от обуви. Увидев отпечаток чьей-то истоптанной подошвы, я вначале от ужаса обомлел, но потом всё же сообразил, что я — отнюдь не Робинзон Крузо, несколько лет разумных существ в глаза не видевший, и вовсе не на необитаемом острове сейчас нахожусь, чтобы свои очи попусту на чужой след в наивном изумлении таращить. Во-первых, мы в лесу, где кто угодно может к роднику напиться выйти. Охотники там, например, или те же собиратели даров леса. Не видел я, правда, до этого в лесу ни собирателей, ни охотников, но ведь это же не значит, что их вообще тут нет? А во-вторых, если это не случайный разумный сюда забрёл, а кто-то по наши души, то тем более зря время тянуть мне не стоило. Пригляделся я к следу внимательнее: размер большой, сантиметров на пять длиннее моего отпечатка ноги. Подумал малодушно, что его кто-то из братьев хмерров накануне оставил, но вчера последним от родника именно я уходил, и никаких следов здесь тогда точно не было. Уж я бы запомнил. Я осторожно огляделся по сторонам и, не заметив никакой сиюминутной и явной опасности, решил всё же к нашей стоянке вернуться, а не бегать бессистемно по лесу, свои следы запутывая. Там весьма аппетитные грибочки над костром доспевали, да и сотоварищи мои совершенно беззаботные и беззащитные крепким сном праведников спали. Не бросать же теперь и то, и другое. Так что порядок моих действий на ближайшее время таков: разбудить, накормить, новости им поведать, а уж потом все вместе и сообразим, что дальше делать. Каюсь, мелькала у меня несколько раз героическая, но весьма глупая мысль, что стоило всё же  на всякий случай возможных преследователей за собой в лес увести. Пусть за мной побегают, пока остальные мои товарищи ни сном, ни духом. Но ведь далеко не факт, что я этим их от повторного рабства или чего похуже спасу. Вдруг, пока я по кустам лазить буду да следы путать, на них кто-нибудь с недобрыми намерениями как раз и наткнётся? Но на всякий пожарный случай я возвращался к нашему убежищу всё равно не напрямую, а сделав приличный такой крюк в полкилометра. Бережённого, как говорится, и бог бережёт, а не бережённого ррах стережёт (вот, и я новую пословицу придумал!). К счастью, на стоянке всё оставалось по-прежнему, как я и оставил перед походом за водой. Быстро снял с огня уже готовые грибочки и грубыми тычками разбудил весьма недовольных моим произволом товарищей. Перенервничал сильно, вот и не мог свои действия толком контролировать. А глядя на их заспанные безмятежные лица, я испытал ни с чем несравнимое чувство досады. Спят себе и в ус не дуют, а у нас тут проблемы на горизонте замаячили. И не дожидаясь, пока хмерры и Ляфамур позавтракают, вопреки ранее придуманному мной плану, сразу же вывалил на них новость об увиденном мной у родника следе. Ляфамур тут же встревожено подскочил, забыв про еду (двигался он уже вполне сносно, даже почти не хромал), порываясь бежать незнамо куда, а Зун и Зан переглянулись с непонятным выражением лиц и поспешили нас успокоить, что след около родника — это отнюдь не показатель опасности. Мало ли кто по лесу летом бродить может. И про родник наверняка многие местные знают, так что ничего удивительного, если к нему за водой по пути спускаются. Мне подобные мысли тоже в голову приходили, поэтому я с братьями хмеррами охотно согласился. А зря! Не учёл я, что это лес чужого мира, и просто так здесь среди деревьев лазить не принято. Но об этом я только спустя какое-то время случайно узнал. А пока мы втроём дружно успокаивали весьма встревоженного моей находкой ушастика. Выслушав наши многочисленные доводы, Ляфамур вынужден был всё же согласиться, что причин для паники серьёзных нет. Но настоятельно рекомендовал нам всем быть предельно осторожными, потому что лучше уж перестраховаться, чем потом локти кусать и себя, глупых и беспечных, задним числом проклинать. Мы легко с ним согласились, ибо что стоило нам пообещать для спокойствия товарища такую малость? Потом, немного подумав, решили всё же по очереди (естественно, кроме увечного Ляфамура) караулить где-нибудь поблизости от убежища на случай появления незваных гостей. Предупредить оставшихся в лагере в таком случае легко звуковым сигналом можно: свистом там или карканьем. Зан даже подходящее место для засады нам присоветовал: те самые волосатые деревья, между которыми оставалось достаточно пространства, чтобы одному существу надёжно притаится. Из-за  густой листвы издали его и не видно будет, а для наблюдателя все подступы к стоянке как на ладони будут. Один существенный минус — сбежать в случае опасности караульщику затруднительно будет, но это уж как повезёт. Первым в караул сам Зан и отправился. Инициатива во всех мирах, оказалось, одинаково наказуема. Да Зан особо и не возражал. Собрался, взял с собой флягу с водой да горстку подсушенных ещё вчера на костре фруктов, которые мне по вкусу чем-то курагу напомнили, и скоренько так на свой пост отбыл. А мы с Зуном по лесу надумали пробежаться, ещё еды попробовать раздобыть. Путь к замку совсем не близкий, так что лучше на всякий случай запас с собой иметь, чем потом, как оголодавшие хмерры-рабы, горькую листву жевать. Так в поисках еды да за караулом день пролетел как-то незаметно. Зун и Зан благополучно отдежурили, да и во время моего дежурства тоже ничего подозрительного не случилось, разве что где-то в стороне не то каркали, не то скрипели какие-то местные птицы (видел я потом этих образин — вылитые птеродактили, а не птицы). Но возмущались они недолго, поэтому птичьей суматохе я особого значения не предал. Мало ли что встревожило летучих. Может, какой-нибудь местный хищник их гнёзда разорил, вот и жалуются теперь пострадавшие друг другу на жизненную несправедливость. Самым насыщенным, как можно было сразу догадаться, день оказался у «освобождённого» от тяжёлых нагрузок Ляфамура. Ушастик только и делал, что у костра крутился да фрукты, грибы и съедобные коренья впрок сушил. А ещё для нас всех обед и ужин ему готовить пришлось. Ляфамур не возмущался, прекрасно понимая, что пока нога у него полностью не зажила, ни на что другое он толком не способен. Но вечером, устраиваясь рядом со мной на общей лежанке, он обречённо прошептал мне прямо в ухо: — Я понимаю, что припасы заготовить для нас — это очень важно. Но кто бы знал, как же это меня уже достало! — Потерпи, — так же шёпотом попытался успокоить я недовольного ушастика. — Ещё денёк-другой, и нога у тебя совсем заживёт — тогда мы отправимся в путь. — Хорошо бы, — вздохнул Ляфамур и тут же заснул, словно его, надавив на потайную кнопку, выключили. Он так сладко сопел мне прямо в ухо, что сон на какое-то время от меня отступил. Я смотрел на взлохмаченную шевелюру и нервно подёргивающиеся уши Ляфама, и в глубине души беспокойно шевелилась глубоко упрятанная жалость. Совсем ведь замучился бедный на хозяйстве. У нас с братьями хмеррами какое-никакое, а разнообразие есть: то по лесу бродили, то в засаде сидели да сторожили. А у Ляфамура весь день — костёр да припасы. Тут поневоле устанешь, и не столько от работы, сколько от однообразия. Ушастик впечатления существа, приспособленного ко всем тяготам жизни, отнюдь не производил, вот и трудно ему. И уже засыпая, я подумал, что надо завтра Ляфамуру небольшую экскурсию по лесу устроить. Пару километров я его и сам без помощи хмерров на спине протащу, а больше ведь и не надо, чтобы  от надоевшей суеты немного отвлечься да развеяться. Снилось мне что-то малопонятное и запутанное, так что за ночь я не столько отдохнул, сколько перенервничал. Сложно, знаете ли, расслабится, когда во сне то от кого-то прячешься, то от кого-то убегаешь. И просыпался я на этот раз очень тяжело. Голова почему-то просто адски болела. Попробовал поднять руки, чтобы свою многострадальную черепушку ощупать — и ничего у меня не получилось. Странно. Неужели меня ни с того, ни с сего вдруг парализовало? Испугался я не на шутку, и только когда окончательно остатки сна скинул, дошло до меня, что дело совсем не во внезапной болезни или поражении какой-то части моего организма. Всё было совсем не так. Я лежал не на самодельной лежанке из веток и листьев, а на мягкой искусственной поверхности, напоминавшей земной ковролин. Причём не просто лежал, а крепко связанный по рукам и ногам. Что же с нами произошло, пока я мирно спал? С тудом превозмогая тупую и тянущую боль, с трудом повернул голову, и как будто изображение и звук кто-то в ту же минуту для меня одновременно включил. Ляфамур, сидевший совсем рядышком, словно оберегая меня, сердито шипел и скалился на удерживавших его незнакомых хмерров. И как я, проснувшись, его сразу не заметил? Увидев, что я наконец-то очнулся, ушастик немного успокоился и кратко ввел меня в курс происходящего. Зун и Зан оказались самыми настоящими предателями. Их хозяин, важный красный ррах, ещё во время обмена рабами, приметив, что в караване есть диковинки кроме павлина и шестилапого шимпанзе (то есть мы с ушастиком), задумал и их (то есть нас!) к рукам прибрать. О ещё одном обмене нашим конвоирам он и заикаться не стал. Зачем, когда можно бесплатно всё получить? Улучив минуту, шепнул тихонько Зуну с Заном, что желает нас себе заполучить, а те и рады были для любимого хозяина расстараться. И если бы мы с Ляфамуром самостоятельно освободиться от оков не смогли, братья хмерры должны были нам с этим делом помочь и в поместье своего господина хитростью заманить. Только вот неожиданная травма Ляфамура и хмерам предателям, и их хозяину все карты спутала. Пришлось братьям хмеррам наскоро план менять, и Зан, отправившись в караул, успел до поместья добежать и все новости господину доложить. Тот, подумав, приказал им самим ничего не предпринимать, а ждать пока он сам со слугами до нашего убежища доберётся. Вот так, толком даже не успев насладиться божественным вкусом свободы, мы с ушастиком снова оказались в рабстве.  А голова у меня сильно болела, потому что предатели хмерры решили на всякий случай подстраховаться и легонько так меня по ней тюкнули. Во избежание неприятных сюрпризов с моей стороны, так сказать. Ляфамур-то с больной ногой, по их мнению, вряд ли мог достойное сопротивление захватчикам оказать. Но пока братья со мной разбирались, били да связывали, ушастик внезапно проснулся и хорошенько так их своими когтями отделал. Повредить вожделённой для хозяина диковинке предатели опасались, поэтому пока они осторожненько пытались Ляфамура  обездвижить, разозлённый ушастик сполна выместил на них весь свой гнев. Пришлось братьям хмеррам тогда подмогу звать и вчетвером его скручивать. С четырьмя здоровущими хмеррами худосочный воитель справиться конечно не смог, уж очень их силы не равны были. И к тому времени, как я очнулся, Ляфамур уже только шипеть да скалиться мог, не подпуская неприятеля слишком близко. Но на его ювелирную работу я смог вволю полюбоваться: Зун и Зан щеголяли с расцарапанными вкривь и вкось физиономиями и очень недобро косились на отважного ушастика. Казалось, что только присутствие рядом хозяина и удерживало их от мести. Толстый краснорожий ррах довольно потирал свои коротенькие пухленькие ручки, едва ли ни с умилением разглядывая сначала Ляфамура, потом уж и меня. Его непрерывное кудахтанье Ляфамур мне нехотя перевёл, понимая, что меня это тоже касается: — Говорит какие мы с тобой красивые да необычные. Никогда он таких ещё не видел. Обещает нас хорошо кормить, красиво одевать и работой сильно не перегружать. Короче, успокоить изо всех сил нас пытается. Я скептически усмехнулся, вспомнив свои не раз исцарапанные о ветки руки и лицо да вконец обтрепавшуюся в лесу одежду. И где тут красоту ррах увидел? А учитывая, в каких условиях все эти дни прожил, то и пахнул я отнюдь не розами. Посмотрел внимательно на притулившегося рядом Ляфамура и ничего красивого в нём тоже не заметил. Ушастый тоже растрёпанный до оборванный до крайности. Разве что ушки забавно мелко подёргивались да хвост сильно распушился от злости. Странные у красного рраха представления о красоте, да и сам он весьма странный. А странностей я привык опасаться и всегда старался по возможности их избегать. Нездоровое воодушевление рраха меня настораживало и пугало. И если раньше было предельно ясно, для чего нас в рабстве ррахи держали, то зачем этому любителю экзотики мы с ушастиком понадобились — убей не пойму. На Земле вон некоторые богачи для привлечения к своей важной персоне повышенного внимания и общественного интереса крокодилов да тигров заводили. Неужели это как раз такой случай? Но то ли мой жизненный опыт, то ли просто какое-то необъяснимое предчувствие не давали мне полностью поверить в эту версию. Вряд ли всё так просто и очевидно. Наверняка, у красного рраха какие-то скрытые мотивы для коллекционирования экзотических существ имелись. Знать бы ещё какие. Мы с взъерошенным и яростно бьющим хвостом себя по бокам Ляфамуром на собственной шкуре испытали насколько унизительно и неудобно, когда тебя, как законную добычу, сначала в большущую сеть упаковывали, потом, продев в ячеи сети длинные металлические палки, похожие на пики, тащили непонятно куда-то. Хотя как раз куда — понятно. На наше новое место жительство. Хорошо ещё, что странный полупрозрачный сферический аппарат красного рраха, слегка пошевеливая блестящими крыльями, совсем недалеко от нашего убежища на соседней полянке располагался. Висел себе в воздухе, а к полукруглому входу та самая золотая (или позолоченная?) лестница вела. Но нам с ушастиком оказаться внутри транспортного средства не грозило (не по чину, видимо), поэтому нас, как продукты из сельмага прошлого века, прямо в сетке прицепили к огромному крюку, находящемуся внизу сферы. И летательный аппарат тут отправился в путь. Даже не предполагал раньше, что настолько высоты боюсь. И уж тем более, совсем не подозревал, что мой вестибулярный аппарат к подобным перегрузкам окажется абсолютно не готов.  Когда сфера стремительно взмыла вверх, у меня в глазах сразу всё потемнело, а когда в пространстве перемещались (да, да, сфера скользила через пространство, как фигурист по гладкому льду), так замутило, что даже несколько раз вырвало. Ляфамур успокаивающе гладил меня по голове, а мне было в этот момент абсолютно всё равно жив ли я или уже нет. И даже ни капельки не стыдно, что содержимым своего желудка всё кругом уделал. Так недвижимым и равнодушным овощем я и прибыл в загородное поместье важного красного рраха. Необыкновенную красоту открывшейся перед нашими глазами сразу после выхода из подпространства усадьбы я, заторможенный и совершенно на тот момент отупевший, совсем не оценил. Да у мне даже голову повернуть сил не было, когда Ляфамур, углядевший очередное диво-дивное или чудо-чудное, настырно тряс меня за плечо, предлагая присоединиться к его восторгам. Вот ведь неугомонный! Время тянулось, как дешёвая жевательная резинка. Наверняка, не один час прошёл, пока сфера до усадьбы «доплыла» и медленно на лужайку опускалась, пока нас с Ляфамуром из измазанной моей рвотой сети извлекали, как следует отмыли и переодевали в чистую одежду. Для меня словно целый год прошёл, и это несмотря на то, что я с момента вероломного пленения самостоятельно ни рукой, ни ногой ни разу не двинул. Даже, как мне тогда казалось, моргать перестал. Пялился тупо на розовое солнце да бледно-бирюзовое небо и молчал. Апатия на самом деле жуткая вещь оказывается. До сих пор удивляюсь, как я тогда ещё и дышать не перестал, раз уж настолько мной тогда полнейшее равнодушие ко всему овладело. Ни одного желания и ни одной мысли в голове. Что на меня так негативно повлияло: внезапная физическая встряска организма во время перемещения в пространстве или осознание того, что мы снова в рабстве оказались — сложно сказать. Но факт оставался фактом. Только неугомонная память зачем-то фиксировала некоторые моменты происходящего: вот меня куда-то аккуратно, стараясь не растрясти, несли совершенно незнакомые мне хмерры, вот морды Зуна и Зана пару раз рядом промелькнули (или это мне просто показалось?), но никаких эмоций по поводу близкого соседства с предателями я не испытал. Ну, Зун и Зан, ну братья-хмеры. И что? Странно было где-то в глубине души осознавать, что в другое время я бы им их подлые предательские морды хорошенько так разукрасил, а сейчас мне и на них, и на их поступок совершенно наплевать. Нет, даже плевать у меня сил сейчас не было. Сколько часов я в таком подвешенном и замороженном состоянии находился, никто, наверное,  кроме всевышнего и не знал. Не подумайте, что я умом повредился или вдруг и сразу в божественное вмешательство в свою жизнь уверовал. Просто привычка во всех тяжёлых и непонятных ситуациях на высшие силы уповать видимо ещё из тьмы веков у человечества осталось, а я — далеко не исключение из правил. Ляфамур потом упорно утверждал, что я слишком уж долго в отключке был, чем и перепугал его до чёртиков. Но человеческая психика — штука слишком сложная и толком никем не изученная. Именно она и помогала мне всегда с запредельными трудностями в жизни справляться. Не подвела и на этот раз — в спасительный мир сновидений вскоре отправила. Решила, наверное, что сон для меня в любом случае — лучшее и единственно доступное сейчас лекарство. А перед тем, как полностью отключится, краем глаза или остатками сознания (сложно сказать, чем именно) уловил я смутные очертания знакомых фигур. Павлин и шестилапый синий шимпанзе? Они настоящие или просто мне приснились?