Глава 18.
31 августа 2025 г., 10:20
Дом №12 на Гриммо жил в ритме сборов: где-то наверху хлопали двери, раздавались приглушённые голоса, звенели застёжки чемоданов, и время от времени по лестнице с грохотом проносился кто-то из младших Уизли, отчаянно разыскивая то мантию, то учебник, то перо, которое, как выяснялось, всё это время лежало на самом видном месте. Молли Уизли, не покладая рук, перемещалась по дому с такой скоростью, будто пыталась успеть сделать всё сразу, и её голос доносился то с одного этажа, то с другого, собирая этот хаос в некое подобие порядка.
Главной темой разговоров, пересудов и почти семейной гордости стало назначение старостами Гриффиндора Гермионы и Рона. Если выбор Гермионы воспринимался как нечто само собой разумеющееся, почти неизбежное, то назначение Рона вызвало неподдельное удивление — он сам, казалось, до конца не верил в произошедшее и время от времени доставал свой значок, смотрел на него, любовно проводя большим пальцем по букве «С» на фоне льва. Миссис Уизли была столь тронута, что в её глазах то и дело появлялась гордая, почти слезливая улыбка, когда она в очередной раз повторяла, что её Ронни стал ещё одним старостой в семье, и тут же отправилась в Косую Аллею за покупками, пообещав ему подарок — метлу, о которой он мечтал уже не первый год.
На фоне всей этой суеты кухня оставалась редким островком относительного покоя. За длинным столом, допивая утренний кофе, расположились Миа, Джейн и Джоанна. События прошедших дней их явно измотали, и сейчас они хотели от этого мира только двух вещей: покоя и тишины. Мысль о скором отъезде вызывала странную тревогу, волнение и предвкушение. С одной стороны, они в скором времени попадут в Хогвартс, где прошли лучшие годы их юности. С другой… они прекрасно понимали: домом он стал благодаря людям, которые останутся здесь, в Лондоне.
Сириус стоял у окна, облокотившись плечом о подоконник, и, казалось, не замечал ни света, ни движения в доме, ни голосов. Его слегка прищуренный взгляд был устремлён куда-то за пределы стен, туда, где не было ни вынужденного заточения, ни ожидания. В напряжённой линии плеч и в том, как он время от времени сжимал пальцы, угадывалось чувство, с которым он так и не научился справляться: смесь раздражения, бессилия и злости на обстоятельства, снова лишающие его настоящей жизни.
Мысль о том, что Гарри уедет, а он останется здесь ждать, пока кто-то другой решит его судьбу, царапала особенно остро. И Миа… её отъезд он ощущал почти физически, как будто между ними уже начинало расти расстояние, которое он не сможет сократить ни словами, ни упрямством. Была бы его воля, он, наверное, запер бы её здесь, рядом с собой, но слишком хорошо понимал, чем это обернётся.
В отличие от него, Ремус Люпин выглядел почти обманчиво спокойным. Он сидел за столом, слегка сгорбившись, и внимательно просматривал вчерашний выпуск «Ежедневного пророка», иногда задерживая взгляд на строках дольше обычного, словно пытаясь вычитать между ними то, чего там не было. Рядом Джейн с привычной мягкой настойчивостью подсовывала ему бутерброд, буквально вкладывая в руки, потому что он, как и всегда, был способен забыть о самых элементарных вещах, когда мысли уносили его слишком далеко.
— Ты не ешь, — тихо заметила она, наклоняясь к нему.
Джоанна едва заметно улыбнулась, наблюдая за ними. В их отношениях наконец начиналась оттепель. Джейн старалась проводить с ним как можно больше времени; даже домашние дела, которыми их нагружала Молли, они теперь выполняли вместе. Джо же чаще оставалась либо с близнецами, либо с Мией и Сириусом. Была бы её воля, она, наверное, осталась бы в этом мрачном, заплесневелом доме — лишь бы отсрочить момент, когда станет протеже Снейпа на целый учебный год.
Именно в это хрупкое утреннее равновесие, словно резкий порыв ветра, ворвалась Нимфадора Тонкс — растрёпанная, запыхавшаяся, с таким возбуждением на лице, что оно мгновенно притянуло все взгляды. Её волосы, которые обычно вели себя совершенно непредсказуемо, сейчас переливались ярким, почти неестественным пурпуром, выдавая состояние лучше любых слов, а в руке она сжимала конверт так, будто это было нечто куда более значимое, чем просто пергамент.
Она быстро поздоровалась, бросив короткий взгляд на Ремуса и Джейн, но не задержалась на них, словно уже смирившись с тем, что её собственные чувства не найдут ответа, и сразу направилась к Сириусу, едва не задев по пути чайник.
— Вот! Читай! — выдохнула она, протягивая конверт с таким видом, будто едва сдерживалась, чтобы не открыть его самой. — Я уверена, что завтра газеты просто взорвутся от этой новости…
Сириус нахмурился, машинально отставил кружку с остывающим кофе и принял письмо. Министерский пергамент, но ни печати, ни подписи. Он развернул его и сразу узнал почерк Кингсли. Взгляд побежал по аккуратным каллиграфическим (и даже торжественно) написанным строкам — сначала настороженно, затем всё быстрее. Дойдя до конца, он перечитал последний абзац дважды. Между бровей залегла складка, губы превратились в тонкую линию.
— Что там, дружище? — не выдержал Ремус, в голосе которого, несмотря на внешнее спокойствие, всё же проскользнула напряжённая нотка.
Сириус не ответил сразу. Его взгляд метнулся к Тонкс. Он смотрел на племянницу с острым недоверием, потому что то, что было в письме… не могло быть правдой.
— Это шутка? — недоверчиво спросил он.
— Нет! — она энергично мотнула головой, и её улыбка стала ещё шире. — Мне Кингсли лично передал. Да и стал бы старина Кингсли так над тобой шутить?
— Да что там? — не выдержала Миа, поднимаясь со своего места.
Она подошла к Сириусу и Тонкс и, встав у его плеча, посмотрела на пергамент.
Быстро пробежала глазами текст и замерла. Брови взметнулись вверх, когда она дошла до последней строчки.
— Неужели правда?.. — выдохнула она, глядя на Сириуса снизу вверх.
— Мерлин бы вас побрал, что там? — с явным раздражением спросила Джоанна.
— Кингсли после поимки Хвоста запросил у министра согласие на рассмотрение дела о преследовании Сириуса и просил вынести ему оправдательный вердикт, — протараторила Тонкс. — И-и-и… та-да-а! Сириуса оправдали!
— Это… замечательные новости, — тихо произнёс Ремус.
В его голосе прозвучало не просто облегчение, а глубокое, почти усталое счастье человека, который слишком долго ждал справедливости и уже почти перестал верить, что она вообще возможна. Он поднялся, подошёл ближе и сдержанно, но крепко сжал плечо друга.
— Поздравляю, Бродяга… наконец-то.
— Значит, это всё было не зря… — сказала Миа, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.
Честно говоря, она до конца не верила, что Фадж будет благосклонен к Сириусу и решит оправдать его по всем статьям. Она слишком хорошо помнила, с какой лёгкостью было сфабриковано дело Гарри, с какой холодной уверенностью взрослые, наделённые властью, были готовы сломать судьбу подростка ради сохранения собственного лица. И потому дело Сириуса — громкое, резонансное, переполненное старыми предубеждениями — казалось ей ещё менее способным закончиться справедливостью.
Фадж в её представлении стал символом слепоты, упрямства и болезненного нежелания признавать очевидное. Мысль о том, что именно он мог подписать оправдательный вердикт, казалась почти абсурдной, словно кто-то вдруг решил переписать саму природу вещей. Петтигрю был жив — это был факт, ясный, как дневной свет, — но Миа слишком хорошо представляла, как легко этот факт можно было бы обесценить, назвать недостоверным, объявить результатом подделки или чьей-то изощрённой лжи. И тогда всё снова вернулось бы на круги своя, оставив после себя лишь ещё большую безысходность.
Эти страхи не были абстрактными — они жили в ней, обрастая образами, превращаясь в сны. В них всё происходило с пугающей чёткостью: холодный зал суда, тяжёлый воздух, пропитанный ожиданием, лица, скрытые в полумраке, и Фадж, поднимающий молоток с выражением непоколебимой уверенности, словно правда уже давно не имела значения. Глухой удар — окончательный, отзывающийся где-то глубоко внутри. И одно слово: «Виновен».
В своих снах она видела, как Сириуса снова уводят, как его фигура растворяется в тени, окружённой холодом дементоров. И в этих видениях она сама становилась частью происходящего — стояла перед судом, пыталась говорить, доказывать, убеждать, но каждый её аргумент разбивался о равнодушную стену, за которой звучало одно и то же: «Доказательства сфабрикованы».
И потому сейчас, когда реальность внезапно пошла по другому пути, когда весть об оправдании разрушила все те мрачные сценарии, которые она так долго прокручивала в голове, её не просто накрыла радость — её разорвало изнутри противоречием.
— Господи… я не верю, — выдохнула она.
И сама не поняла, как оказалась в его объятиях.
Она вцепилась в него так, будто он мог исчезнуть — пальцами в ткань рубашки, всем телом прижимаясь, лбом к его ключице. И только когда почувствовала, как его руки сомкнулись на её спине, когда поняла, что он тёплый, живой, настоящий и никуда не уходит — только тогда её дыхание сбилось.
— Я не верю… — повторила она, и голос дрогнул.
Она уткнулась носом в изгиб его шеи, вдохнула глубоко его запах — дым, кожа, что-то горькое и родное одновременно. То, что не мог выдумать никакой сон, потому что сны всегда были лишь оболочкой.
И через мгновение Сириус почувствовал, как по коже скользнуло что-то тёплое и влажное.
Она шмыгнула носом. Потом ещё раз.
Плечи её мелко задрожали.
— Миа… — он мягко, но настойчиво отстранил её, взял её лицо в ладони — мокрое, горячее, с покрасневшими глазами и дрожащими губами. — Что такое? Почему ты плачешь?
Он смотрел на неё растерянно, почти испуганно: её слёзы не были похожи на слёзы радости — в них было слишком много того, что копилось днями и не находило выхода.
— Я… я не плачу, — выдохнула она, спешно утирая лицо, но слёзы текли снова, и она только размазывала их по щекам. — Это… всё хорошо… просто… эмоции.
Она говорила, запинаясь, глотая слова — и вдруг на её губах появилась улыбка. Неровная, дрожащая, почти нелепая, но такая настоящая, что у Сириуса на секунду перехватило дыхание. В ней было всё: облегчение, неверие, запоздалый ужас от того, что могло случиться, и огромная, невыносимая благодарность за то, что не случилось.
— Это долбанное министерство кого угодно с ума сведёт, — выдохнула она, и голос сорвался на полуслове: смех и слёзы боролись в ней за право быть услышанными. — Мы так долго ждали этого момента… я уже успела накрутить себя… и сейчас… — она судорожно вдохнула, — я просто безумно рада, что всё закончилось.
— Выдыхай, — тихо сказал Сириус и поцеловал её в лоб — долго, бережно, словно хотел этим поцелуем стереть всю её тревогу.
— А я знааал…
Джордж появился, как всегда, внезапно — с видом человека, только что сорвавшего джекпот. За его спиной, едва не врезавшись в него, влетела Джинни, запыхавшаяся и растрёпанная, с явным намерением отвоевать нечто, беззастенчиво утащенное близнецом.
— Джордж, а ну отдай сюда мой галстук… — начала она раздражённо, но, заметив происходящее, резко затормозила. Взгляд метнулся от Сириуса к Мие и обратно, а выражение лица сменилось с боевого на крайне удивлённое. — Ого…
Миа словно только сейчас осознала, что они не одни. Она резко отстранилась — почти отпрянула, будто её застали за чем-то постыдным. Щёки вспыхнули густым румянцем. Она поспешно отвернулась к окну и принялась поправлять волосы, хотя те и так лежали идеально — просто руки требовали занятия, а лицу нужно было временя, чтобы перестать гореть.
— Да вы не смущайтесь, не смущайтесь, — тут же подхватил Джордж, расплываясь в широченной, довольной улыбке. — Фредди, между прочим, должен мне галлеон. Я же говорил: рано или поздно они расколются.
— Твоя взяла, — лениво отозвался Фред, появляясь следом. Без малейшего сожаления он извлёк из кармана монету, подбросил её, поймал и с притворной тяжестью вручил брату, словно подобные проигрыши были для него делом привычным и даже приятным. — Хотя, признаться, я ставил на вечер пятницы. А сегодня, кажется, только среда.
— Что вы все такие радостные? — спросил Рон, спустившийся на шум.
— Сириуса оправдали, — мягко ответила Джоанна, и в её голосе звучала тёплая, спокойная радость. Она стояла у стола и едва заметно улыбалась.
— О! — Джордж вскинул брови, и его лицо мгновенно озарилось неподдельным восторгом. — Так вот вы какие… нежные. Ну, теперь понятно. — Он хлопнул в ладоши. — Вот это я понимаю повод! Так что, малыш Ронни, подвинься со своим назначением — сегодня ты явно не главная новость.
— Джордж, хватит дразнить брата, — раздался голос Артура Уизли, спускавшегося по лестнице и аккуратно придерживавшегося за перила. В его тоне, как всегда, звучала мягкая, но непререкаемая просьба к порядку, хотя выглядел он так, будто только что вышел из мастерской: волосы взъерошены, на жилете следы машинного масла (где он только его нашёл?). — Что у вас там происходит?
— Сириуса оправдали! — с воодушевлением выпалил Фред, словно это была новость, которую он ждал не меньше самого Сириуса.
— Оправдали?.. — раздался тихий голос.
Гарри вышел из гостиной, слегка отодвинул близнецов плечом и прошёл на кухню.
— Это правда? — спросил он, и голос его дрогнул.
Сириус не ответил — лишь кивнул, не скрывая улыбки.
— Это же… великолепно! Теперь ты свободен… дай я тебя обниму! — он шагнул вперёд и заключил крёстного в крепкие объятия.
— А был бы не свободен — не обнял бы? — с лающим смешком спросил Сириус, похлопав его по спине.
— Я не… я не это имел в виду, — пробормотал Гарри, становясь краснее помидора, который Молли вчера не убрала со стола.
— Ладно-ладно, знаю я, просто шучу, — беззлобно ответил Сириус.
Гарри открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё — скорее всего, неловкое и смущённое, — но не успел.
В следующую секунду пространство над кухонным столом озарилось вспышкой золотистого света. В воздухе, медленно разворачиваясь, словно невидимая кисть выводила линии, появилась длинная растяжка. Буквы на ней были крупными, ярко-золотыми.
— Нельзя оставлять такое событие без должного… оформления, — торжественно провозгласил Фред, выводя последнюю букву.
Миа подняла глаза и прочитала надпись.
«СИРИУС БЛЭК — ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК. КСТАТИ, ОН ЭТО ЗНАЛ ВСЕГДА».
На долю секунды в кухне повисла тишина.
А потом Сириус издал звук — нечто среднее между смехом и хрипом возмущения.
— «Хороший мальчик»? — переспросил он, уставившись на близнецов. — Я вам сейчас покажу «хорошего мальчика».
Фред и Джордж переглянулись с одинаковыми ехидными улыбками.
— О, мы не сомневаемся, — протянул Фред.
— Только, знаешь… — добавил Джордж, стрельнув глазами в сторону Мии, — нам кажется, ей ты уже показывал.
— Не раз, — подхватил Фред.
— И не два.
Миа, потянувшаяся было за чашкой, замерла. Щёки вспыхнули мгновенным румянцем.
— Что?! — выдохнула она.
— Да ладно, Лисичка, не надо делать такое лицо. Я видел, как ты рано утром выходила из комнаты Сириуса. Только Фред мне не поверил.
— Во-первых, — перегнувшись через стол, Миа пригрозила Джорджу пальцем, — то, что ты видел, — не твоей рыжей головы дело. А во-вторых, не называй меня так…
— Во-первых, — тут же передразнил её Джордж с поразительной точностью, — от рыжей головы слышу…
— А во-вторых, следи за языком, Джорджи… — Сириус не повысил голос. Он вообще не изменил позы: как стоял у стола со скрещёнными на груди руками, так и остался стоять. Но в его тоне появилось то самое, от чего даже Фред перестал улыбаться.
— Да ладно, Сириус, я не со зла, ты же знаешь, — Джордж примирительно поднял руки. — И что вообще такого в этом прозвище?
Сириус не ответил. Он просто посмотрел. Пристально. Спокойно. С предупреждением. Как бордер-колли, загоняющий овцу — без лишнего шума, без лая, одним взглядом.
— Э… ладно-ладно, — Джордж издал неловкий смешок. Попытка разрядить обстановку прозвучала скорее как капитуляция. — Похоже, если мы сейчас не остановимся, нам реально надерут задницы, Фредди.
— Не нам, — тихо уточнил Фред, глядя на брата. — Тебе. Я вообще молчал.
— Ты всегда молчишь, когда мне достаётся, — беззлобно возмутился Джордж.
— Это называется мудрость, — парировал Фред. — И на твоём месте, как благородный джентльмен, я бы ещё попросил прощения у достопочтенной дамы сердца ещё более благородного лорда Блэка.
— Ты прав, засранец, — прыснул Джордж. — Миа… не обессудь.
— Очень… благородно… — Миа выразительно подняла бровь и скрестила руки на груди — точь-в-точь как Сириус мгновение назад. — Краткость — сестра таланта, да, Джорджи?
Джордж открыл рот, чтобы ответить — и тут дверь с грохотом распахнулась.
— Так, что у вас тут за сбор? — раздался голос Молли Уизли, от которого близнецы синхронно вздрогнули.
Она стояла на пороге кухни, раскрасневшаяся от ветра и быстрой ходьбы, в старом дорожном плаще, небрежно накинутом поверх домашнего платья. В одной руке — увесистый пакет с книгами, заметно оттягивающий плечо, в другой — новая метла, аккуратно обёрнутая, но так, что надпись на древке всё же проглядывала: «Чистомёт-11» — блестящий, с плотным, ровно подстриженным хвостом прутьев.
Гарри с Роном тут же бросились разгружать миссис Уизли — метла перекочевала к Рону.
— Вау, мам… спасибо! — глаза его сияли, и он едва сдерживался, чтобы не распаковать её прямо здесь. — Это она? Та самая?
— Да, Рон, она, — ответила Молли, переводя дыхание. — Только не сейчас. Посмотришь позже — у нас дел по горло.
Книги забрал Гарри и едва не выронил стопку — одна из них оказалась неожиданно тяжёлой, будто внутрь зашили кирпич.
— Миссис Уизли, нужно было нас позвать, — виновато добавил он, поправляя стопку книг в руках. — Зачем вы сами всё это тащили?
— Мне помог Билл, — отмахнулась она. — Так что не переживай.
А потом она подняла взгляд. И замерла.
Над кухонным столом, мерцая золотыми искрами, всё так же висела растяжка.
— У вас что, дел больше нет? — спросила она, и в голосе звучала та самая материнская интонация, которая не требовала ответа, а просто констатировала факт. — Фред, Джордж, что это за растяжка?
Близнецы преобразились с поразительной скоростью: плечи опустились, лица стали образцово-невинными, глаза — почти круглыми. Только подрагивающие уголки губ выдавали, что это всего лишь маска.
— Мам, это не то, что ты думаешь, — начал Фред.
— Это поздравительная, — добавил Джордж.
— С чем? — Молли упёрла руки в бока, и этот жест был красноречивее любых слов. — Лучше бы залатали ту дыру, которую вы проделали в стене своими дурацкими экспериментами! Не делайте вид, что я слепая. Я её заметила.
— Мам, при чём тут дыра? — возмутился Фред, но без прежней бравады. — Мы вообще-то радуемся за Сириуса.
— Сириуса оправдали, — пояснил Джордж, кивнув в сторону растяжки, словно это объясняло всё: и надпись, и дыру, и даже то, почему стена до сих пор не заделана. — Мы сделали её в знак уважения.
Молли моргнула.
— Оправдали?.. — переспросила она, и её лицо почти мгновенно изменилось: строгость уступила удивлению, затем — облегчению. — Тебя правда оправдали?
— Да, Молли, — ответил Сириус с лёгкой улыбкой. — Похоже, сегодня у нас действительно праздник.
Она подошла к нему быстро и, не говоря ни слова, обняла так крепко, что он на мгновение даже потерял равновесие.
— Молли, мне трудно дышать, — прохрипел Сириус.
— Ничего, переживёшь, — ответила она, но хватку всё же ослабила. Отстранилась, сделала лицо строже и добавила: — И как ты вообще объяснишь тот факт, что ты позволяешь моим сыновьям называть себя «хорошим мальчиком»?
— Ну он же не плохой, — едва слышно вставил Люпин, безуспешно маскируя смешок под кашель.
Джейн, стоящая рядом, аккуратно толкнула его локтем в бок.
— Ясное дело, что не плохой, но это прозвище для…
— Собаки? — подсказала Джоанна, склонив голову и прищурившись. — Частично подходит.
Сириус повернул к ней голову, и в его взгляде мелькнула живая искра.
— Ну, я хотя бы не ассоциируюсь с помойным животным, — парировал он.
— Еноты, между прочим, очень даже чистоплотные, — невозмутимо отозвалась Джоанна, скрестив руки.
— Так, хватит устраивать балаган, — тут же оборвала их Молли. — Мальчики идут помогать Сириус и Ремусу чистить третий этаж, девочки — ко мне, на кухню. Сегодня нужно приготовить впрок.
С Молли спорить было бесполезно.
Шум постепенно сменился деловитой суетой: зазвенела посуда, зашуршали упаковки, кто-то уже спорил, кто будет чистить картошку, а кто — нарезать овощи. Наверху, на третьем этаже, скрипнули ступени.
Дом на площади Гриммо снова вернулся к своему привычному ритму.
***
До ужина ещё оставалось время. Миа решила посвятить его изучению тех тем по Трансфигурации, которые Минерва обозначила в последнем письме. Она ещё раз пробежалась глазами по уже знакомому со вчерашнего дня тексту, написанному рукой декана, и взяла учебник. К перу она так и не привыкла, поэтому потянулась за обычным карандашом, чтобы отметить нужные строки. Не успела она коснуться первой строчки, как раздался протяжный скрип двери. Миа поморщилась. — Джо, ну, пожалуйста… я же просила — закрывай дверь быстрее, чтобы она так сильно не скрипела… Ответа не последовало. И тогда она поняла: это не Джоанна. Поворачиваясь, она ожидала увидеть что угодно: кота Гермионы, очередную шалость близнецов… но не его. На пороге стоял старый домовик. Потирал морщинистые руки, то приоткрывал, то закрывал рот, словно хотел что-то сказать и не решался. — Девочка… — выдавил он наконец. И тут же тише, почти себе под нос: — Девочка… да… близко… слишком близко… Миа не ответила. Только скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на него. Кикимер дёрнул плечом. — Хозяин слушает… — пробормотал он, избегая её взгляда. — Слушает девочку… смеётся… — губы его искривились. — Когда девочка рядом… будто всё это… правильно… Он замолчал, сжимая ткань так, что побелели костяшки. — Хозяин стал… мягче, — добавил он после паузы, и в голосе сквозило плохо скрытое недовольство. — Меньше помнит… как должно быть… — Если ты пришёл обсуждать мои отношения с Сириусом, — холодно перебила Миа, — ты выбрал неудачное время. Кикимер резко вскинул голову. — Кикимер не обсуждает, — быстро, почти торопливо проговорил он. И тише, с нажимом: — Кикимер знает своё место… знает, что говорить… а что — нет… некоторые забывают… — Будешь огрызаться — выставлю за дверь, — отрезала Миа. Он дёрнулся, будто его ударили, и замер. Пальцы ещё сильнее вцепились в наволочку. — Кикимер… не огрызается, — пробормотал он уже тише. — Кикимер служит… как велено… всегда служит… В его мутных глазах мелькнуло что-то болезненное и тут же исчезло. Он опустил взгляд. — Кикимер помнит… — начал он снова, едва слышно. — Помнит, что было велено… Голос надломился. — Молодой хозяин… настоящий хозяин… хозяин Регулус… Имя он произнёс почти благоговейно — с той странной нежностью, которой в нём не было ни для кого другого. — Велел уничтожить… — Кикимер запнулся, губы задрожали. — То, что нельзя было уничтожить… Он покачал головой, сжимаясь всё сильнее. — Кикимер пытался… Кикимер делал, как велено… хороший слуга… верный… — он сглотнул. — Но Кикимер не смог… Миа знала эту историю. Знала, что Кикимер не справился, но в итоге крестраж уничтожила Джоанна. И всё же это затянутое, мучительное предисловие быстро сводило её терпение на ноль. Он говорил слишком медленно, будто каждое слово давалось ему с болью. Она не выдержала и тяжело, демонстративно вздохнула. Кикимер либо не заметил, либо сделал вид. — Кикимер… дождался… — продолжил он, всё так же тихо. — Дождался, когда станет можно… когда… — Да, Кикимер, — резко перебила Миа. — Я знаю, чего ты дождался. Ты помог нам найти крестраж — мы помогли его уничтожить. Взаимовыгодная сделка. Чего ты от меня сейчас хочешь? Кикимер дёрнулся. Его лицо исказилось. Он явно боролся с собой, чтобы не сорваться на оскорбления. Возможно, внутри он уже выговаривал ей всё, что думает о «полукровке», которой не место в этом доме… но сдержался. — Комната, — выдавил он наконец. — Что? — Комната… — повторил он медленнее, собирая остатки сил. — Комната хозяина Регулуса… Имя снова прозвучало почти благоговейно. — Хозяин… — он запнулся, губы скривились. — Другой хозяин… хочет… убрать… — Кикимер опустил голову. — Говорил… что пора… что это… мусор… Миа молчала. Она вспомнила: Сириус действительно как-то вскользь говорил о комнате брата — что пора бы разобрать этот «склеп». — Комната — это всё… — Кикимер не договорил. — Единственное, что осталось от твоего любимого хозяина, — тихо закончила Миа. — Да… — прошептал он. — Да. — И ты хочешь, чтобы я поговорила с Сириусом? Попросила его не трогать комнату? Кикимер кивнул. — Кикимер… не может просить, — выдавил он. — Не может… Хозяин не слушает Кикимера… Хозяин злится… всегда злится… Последние слова он пробормотал уже почти беззвучно. — А меня он послушает? — скептически спросила Миа. Кикимер поднял голову. — Девчонка… — начал он, и голос его стал суше. — Девчонка… полукровка… Последнее слово он почти выплюнул. Сжал губы, будто проглотил что-то ещё, более резкое. — Девчонка может, — закончил он. — Хозяин слушает… смеётся… когда девчонка рядом… будто… Он не договорил. Миа криво усмехнулась про себя. «Вот уж точно… со мной обо мне в третьем лице ещё не разговаривали…» — Что ж… — сказала она вслух, поджав губы. — Я попробую уговорить Сириуса. Но не из жалости к тебе. А потому что ты помог нам найти Петтигрю. Кикимер поднял на неё глаза. Ненависть в них никуда не делась. Но где-то глубоко, под слоями злобы и предрассудков, мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он не поблагодарил — только кивнул. И вышел, шаркая ногами, тихо прикрыв за собой дверь. Миа ещё несколько секунд смотрела на неё. — Комната Регулуса… — пробормотала она. — Попросить Сириуса не трогать комнату его мёртвого брата, которую бережёт домовик, ненавидящий всех в этом доме, кроме чокнутого портрета матери Сириуса… Она покачала головой. — Легче крестраж уничтожить. Миа взяла карандаш и наконец провела первую линию под текстом.***
Кухня на площади Гриммо, 12, никогда ещё не выглядела такой… обжитой. Обычно мрачная, с закопчённым потолком и вечно недовольными портретами за стеной, сегодня она словно вспомнила, что когда-то была сердцем дома. Пламя в большом очаге гудело ровно и сыто, вылизывая бока чугунков, а абажур старой лампы над столом предусмотрительно подняли выше, чтобы всем было видно две праздничные растяжки. В воздухе витали ароматы свежей выпечки, жареного цыплёнка с травами, тыквенного пирога и чего-то сладкого с корицей — миссис Уизли вместе с женской половиной дома не пожалели ни времени, ни сил, чтобы устроить настоящий праздник. Сливочное пиво и тыквенный сок звенели после каждого тоста в разномастных кружках — фарфоровых, глиняных, даже одной эмалированной, которую принёс с собой Наземникус и тут же забыл на подоконнике. — За Сириуса! — поднял бокал Гарри, вскакивая так резво, что стул качнулся. — За то, что справедливость всё-таки победила! — Ура! — подхватили вразнобой все за столом. — И за Рона с Гермионой — новых старост Гриффиндора, — не удержалась Молли, прижимая ладони к груди. Она сияла. В этот момент она была не «матерью семейства, ведущей домашний фронт», а просто мамой, которая знает: если её сына назначили старостой — значит, всё не зря. — Ма-а-ам… — простонал Рон, заливаясь краской до кончиков ушей и пряча улыбку в кружке. — Ничего не «мам», — отрезала Джинни, лукаво косясь на брата. — Ты теперь официально имеешь право отнимать баллы у Слизерина. Я бы на твоём месте начала с Малфоя. Просто так. За сам факт существования. Гермиона попыталась изобразить строгий вид, как и положено старосте, но вышло плохо — уголки губ предательски дрогнули. Ремус, откинувшись на спинку стула, наблюдал за всем с тем тихим, почти отцовским спокойствием, которого не позволял себе уже много лет. Он не искал глазами дверь. Не просчитывал пути к отступлению. Всё, что ему было нужно в этот момент, — Джейн, беззаботно смеющаяся с Джоанной, это тепло, этот свет и смех, от которого закладывало уши. — Помните, как Фред и Джордж подменили пирожки на перцовые и сами потом их съели, чтобы не вызывать подозрений? — спросил Рон, уткнувшись в ладонь от смеха. — Это было ради науки, — торжественно заявил Джордж, прижимая руку к груди так, словно получал орден Мерлина. — Мы изучали пределы болевого порога. — И мама потом изучила пределы нашего порога, когда нас нашла, — мрачно добавил Фред, потирая затылок. — Ложкой. — Серебряной, — уточнила Джинни с видом эксперта, отставляя кружку. — Очень тяжёлой. Отцовской. — Это было воспитательное воздействие, а не насилие, — вмешалась миссис Уизли, даже не оборачиваясь от плиты. — И до сих пор считаю, что сработало. Правда, не до конца. Близнецы переглянулись, и их лица приняли одинаково оскорблённое выражение, от которого даже Сириус коротко расхохотался — открыто, хрипловато, запрокинув голову. — Вы просто невыносимы, — покачала головой Гермиона. — Удивительно, как вас вообще допустили к СОВ. — Минерве абсолютно всё равно, если у экспериментатора есть чувство юмора, — отозвался Джордж. — И девять отличных оценок, — добавил Фред. — Но это детали. Разговоры текли свободно, переливались, как вино, которое открыли по такому случаю — самое обычное, не коллекционное, но за этим столом, в этой тесной кухне, оно казалось драгоценным. Кто-то вспоминал квиддичные матчи, кто-то — нелепые пари, проигранные на шестом курсе. Джо в красках рассказывала, как однажды на зачёте трансфигурировала бровь профессора МакГонагалл в гусеницу, и теперь, спустя годы, Тонкс пыталась это повторить, но у неё получалась только зелёная мохнатая ресница. А Миа сидела — и ей было тепло. Так тепло, как бывает только в детстве, когда не нужно ни о чём думать. Но проклятая просьба Кикимера сидела в ней занозой. Чем громче звучал смех за столом, тем отчётливее она слышала его скрипучий голос. Она смотрела на Сириуса, но не видела его — расфокусированный взгляд скользил мимо. Висок ломило от того, как сильно она сжимала челюсть. Лёгкое, почти невесомое касание к запястью вырвало её из мыслей. Сириус. Он не сказал ни слова — просто провёл пальцем по выступающей косточке на её тонком запястье. Но этого хватило: Миа втянула воздух и моргнула, возвращаясь в реальность. Она повернулась голову и встретила его взгляд. В серых глазах плескалось цепкое, обеспокоенное внимание. Эта его черта — видеть её насквозь — всегда её и пугала, и притягивала. Сириус наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось пряди у самого её уха. — Всё в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы услышала только она. Она кивнула, но тут же поняла, что вышло неубедительно: уголок его губ скривился. — Сириус… ничего серьёзного, честно. Он не поверил. Даже бровью не повёл. — Миа, — протянул он, чуть склонив голову, — я, конечно, могу сделать вид, что купился… но ты же знаешь, что не сделаю. Так что давай без этого. — Он понизил голос: — Есть что-то, о чём мне стоит знать? Она замерла. На долю секунды, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. Не страх. Скорее предчувствие: он не отступится. — Я не могу рассказать об этом здесь, — ответила она тихо, выдерживая его взгляд. Сириус чуть прищурился, изучая её лицо, словно взвешивая, стоит ли давить дальше. Не стал. Откинулся на спинку стула, взял бокал и сделал глоток с таким видом, будто разговор его больше не касался. — Ладно, — бросил он спокойно, глядя куда-то поверх её плеча. — У нас всё равно вся ночь впереди… Ты же зайдёшь ко мне? Он знал, что зайдёт. Он знал, что она не сможет уехать, не попрощавшись. — Зайду, — коротко ответила Миа. — Надеюсь, к тому времени ты будешь более красноречива. А пока… — он бросил быстрый взгляд в сторону и снова вернулся к ней, — улыбнись. Молли уже третий раз смотрит на нас с подозрением. Ещё минута — и решит, что я тебя расстроил. А это, знаешь ли, чревато. Миа послушалась. Натянула лёгкую, почти беспечную улыбку. Сделала вид, будто он только что рассказал ей один из лучших анекдотов, который она когда-либо слышала. Даже плечи расправила, даже позволила себе короткий смешок, который вышел неожиданно естественно. И, кажется, их разговор действительно остался незамеченным. А потом она опустила руку под стол — просто чтобы поправить салфетку на коленях, просто чтобы занять пальцы, которые всё ещё подрагивали. И в этот момент его ладонь нашла её. Сжала пальцы — коротко, уверенно. И именно тогда Миа вдруг отчётливо, с пугающей ясностью поняла: он уже ждёт этого разговора. И не отпустит её, пока не получит ответы. От этого понимания тугой узел под рёбрами затянулся ещё сильнее. Потому что ответы, которые она ему принесёт, ему не понравятся. Ох, как же не понравятся…***
Разговоры не стихали почти до полуночи, пока миссис Уизли со свойственной ей решимостью не разогнала всех по спальням, напомнив, что ранний подъём ещё никто не отменял. С явным нежеланием молодёжь разбрелась по комнатам. Однако стоило Молли и Артуру погрузиться в глубокий сон, как ребята вновь собрались — теперь уже в спальне близнецов, где те предусмотрительно наложили заглушающее заклинание. Джо осталась с ними, а Джейн, поддавшись тихому внутреннему зову, решилась выйти из комнаты и дойти до библиотеки — она была уверена, что найдёт его там. Но Ремуса в библиотеке не оказалось. Джейн тихо прикрыла дверь, не скрывая разочарования, и глубоко вздохнула. «Может, он лёг спать? Или сейчас у Сириуса? Вряд ли… Сириус ни за что не упустит возможности провести время перед отъездом наедине с Мией…» Коридор был тёмный, пугающий. Дорогу до комнаты Ремуса Джейн знала, но ни разу не ходила туда — тем более ночью. Но, может, ради последней встречи перед отъездом стоит рискнуть? Сердце ухнуло куда-то вниз, когда она сделала первый шаг. Потом второй. Третий. И вот она уже шла — быстро, почти бесшумно, с сердцем, бьющимся где-то в горле, чувствуя, как от страха немеют руки и ноги. И вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. «Дура… а если он и не хотел тебя видеть? Может, он не хочет лишний раз смотреть на тебя перед отъездом? С глаз долой — из сердца вон. Так ведь говорится?..» Она уже развернулась, собираясь уйти, как вдруг в дальнем конце коридора скрипнула дверь. Звук пригвоздил её к месту. Джейн словно окатили ледяной водой. Даже когда знакомый голос позвал её по имени — негромко, но отчётливо, — она не сразу обернулась, боясь увидеть в темноте то, что разыграет её воображение. — Джейн, — позвал голос во второй раз. — Ты что здесь делаешь? Это был не упрёк. Скорее искреннее удивление… и, возможно, лёгкое неверие. — Ремус, — одними губами откликнулась она, наконец обернувшись. — Я… Как же это объяснить? Что сказать? Джейн чувствовала себя школьницей, застуканной в коридорах Хогвартса. Только хуже. Она не знала, что ответить… а когда не знаешь, что сказать — лучше говорить правду. — Эм… — она прикрыла глаза, выдохнула, на секунду подняла взгляд к потолку, собираясь с мыслями, а потом посмотрела прямо на него. — Я шла в библиотеку. Думала, что ты там… но тебя не было. Решила, что что-то случилось… и вот. Ремус смотрел на неё несколько секунд — и что-то в его лице неуловимо изменилось. Удивление уступило чему-то мягкому, тёплому. Он тоже искал её. Он тоже не хотел отпускать эту ночь. — Иди сюда, — тихо сказал Ремус, шире открывая дверь своей комнаты. Джейн подошла почти беззвучно, погасила палочку у самого входа и скользнула внутрь. — Ты почему ещё не спишь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. «Блестяще, Джейн. Лучшая защита — это нападение, да?» Ремус не ответил сразу. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. — Я собирался зайти в библиотеку… к тебе, — тихо сказал он. — Не думал, что ты будешь бродить по дому ночью. — После Малфой-Мэнора Гриммо кажется цветочками, знаешь ли, — попыталась она отшутиться. — И именно поэтому ты сейчас не можешь унять дрожь в коленях? — Я не… — Джейн, я оборотень, — мягко перебил её Ремус. В его голосе не было ни капли самолюбования — только спокойная, почти усталая констатация факта. — В моей природе… — он на секунду замялся, подбирая слова, — заложено чувствовать чужой страх всем нутром. Когда ты регулярно превращаешься в зверя, который выживает только за счёт того, что чует добычу за милю… начинаешь различать такие вещи, которые другим не даны. Он помолчал, давая ей время переварить сказанное, а потом продолжил: — А этот дом… он похож на меня во время полнолуния. Чуть промедлишь, испугаешься — и он, словно оборотень, сожрёт тебя и не подавится. Поверь, я знаю, о чём говорю. Он произнёс это буднично, почти равнодушно, словно речь шла о погоде. И именно это пугало Джейн больше всего: его привычка говорить о собственной проклятой природе с той же отстранённостью, с какой целитель говорит о заразной болезни. — Я поняла тебя, Ремус, — тихо сказала она. — Если хочешь, можем пойти в библиотеку вместе. — Ты же здесь… — Джейн оборвала себя на полуслове и мысленно тут же отвесила себе подзатыльник. «Я смотрю, ты сегодня прямо блещешь умом, подруга. Упаковала его вместе с вещами в чемодан?» — Действительно, — тепло усмехнулся Люпин, глядя на неё сверху вниз. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное, но он тут же спрятал это за привычной полуулыбкой. — Я просто подумал… вдруг тебе будет комфортнее на нейтральной территории. — Честно говоря, мне без разницы, — сказала Джейн, глядя в пол. — Главное… — она всё же подняла взгляд на него, — чтобы ты был рядом. Я не хотела уехать, не попрощавшись… — Тогда проходи. Я заглушу дверь, чтобы не разбудить Молли нашими разговорами. Джейн прошла внутрь, и половицы под её босыми ногами отозвались тихим, протяжным скрипом. Она на мгновение замерла посреди комнаты, словно не зная, куда себя деть, а потом осторожно, почти неуверенно опустилась на край кровати. Та слегка прогнулась под её весом. Ремус тем временем взмахнул палочкой — дверь окуталась знакомым синеватым свечением и тут же погасла. Он положил палочку на тумбочку и, не спеша, подошёл к кровати, опустился рядом с Джейн, оставляя между ними небольшое расстояние. Несколько секунд он просто смотрел на неё. На то, как она сидит — немного отстранённо, как её пальцы нервно теребят край одеяла. На то, как тени от уличного фонаря ложатся на её лицо, подчёркивая излишнюю сосредоточенность. — Тебя что-то тревожит? — тихо спросил он. — Ты сама будто не своя. Она лишь тяжело вздохнула. Села удобнее, подтянув ноги. Ремус узнал этот жест. Знал ещё с того раза, когда впервые увидел его в Хогвартсе — вечером, в гостиной Гриффиндора. Тогда она тоже так села: подтянула ноги, обхватила колени руками и вдруг стала меньше, чем была на самом деле. «Ютится», — подумал он тогда. Слово прижилось. Он никогда не произносил его вслух, но каждый раз, когда видел её в этой позе, внутри что-то переворачивалось. Потому что это означало: она собирается сказать что-то важное. Что-то, что требует от неё уязвимости. А от него — тишины и терпения. Этот «ритуал» помогал настроиться не только ей, но и ему. И сейчас, спустя столько лет, ничего не изменилось. — Ты знаешь… — начала она и тут же замолчала, подбирая слова. Провела пальцем по складке одеяла, будто вычерчивая невидимый узор. — Звучит банально и глупо, но… я переживаю о завтрашнем дне. — Продолжай, — сказал Ремус, внимательно глядя на неё. Он положил руку ладонью вверх — как когда-то, еще в школе, словно этим жестом говоря: «Если станет тяжело, возьми меня за руку». Она заметила. Конечно, заметила. Её взгляд скользнул по его раскрытой ладони, по длинным пальцам, по тонкой линии шрама на запястье — и что-то в её лице дрогнуло. Медленно, почти робко она вложила свою ладонь в его. Пальцы соприкоснулись, и Ремус мягко, но уверенно сжал их. Её кожа была прохладной. Его — тёплой. — Я не знаю, как быть там… без тебя. Это так странно… Она на секунду улыбнулась одними уголками губ, но улыбка тут же соскользнула, как осенний лист с ветки. — Мы с тобой прошли через многое в Хогвартсе: ночные вылазки, первые ссоры, первые примирения, нашу… влюблённость. Тогда ещё подростковую, чистую, наивную — она тоже была там. Слово «влюблённость» повисло в воздухе. Ремус почувствовал, как что-то сжалось в груди — не больно, а скорее остро. Все эти годы это слово существовало только в прошедшем времени. А теперь она произнесла его — здесь, сейчас, сидя на его кровати. — Там были все мы, — продолжала Джейн. — Я и ты — как я тогда думала, самые рассудительные в этой безумной компании; Джеймс и Лили — лучшая пара Хогвартса; Джо со своим холодным умением всё анализировать; и Сириус с Мией — выясняющие отношения, словно кошка с собакой, но любящие друг друга до безумия. Она замолчала, сглотнула. — А сейчас… всё это кажется неправильным. Мы уезжаем, а вы остаётесь. У меня чувство, будто меня разорвёт от ностальгии. Я понимаю: мы были в Хогвартсе до того, как оказались здесь… но это было другое. Короткое мгновение. А потом мы привыкли к жизни на Гриммо. Ремус молчал, давая ей договорить. — Понимаю, — сказал он наконец тихо. — Наверное, даже лучше, чем хотелось бы. Он помедлил. Джейн видела — он решается. Так всегда бывало, когда Ремус собирался сказать что-то, что слишком долго держал в себе: пауза, вдох, взгляд в сторону… — Я стал профессором в Хогвартсе, когда Гарри перешёл на третий курс, — начал он, выдерживая эту привычную паузу, за которой всегда следовало что-то важное. — Тогда меня потрясло многое. Первый раз — в Хогвартс-экспрессе. Я занял купе, и туда зашёл Гарри. Странное чувство… когда я его увидел, на меня смотрел Джеймс. Но глазами Лили. — Он коротко усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — А потом — сами коридоры. Стены. Лестницы. Представь моё лицо, когда я увидел у Гарри кусок пергамента, до боли знакомый. А позже оказалось, что это наша карта. Карта Мародёров. — Он покачал головой. — И, конечно, не забуду лицо Снейпа, когда он увидел меня там впервые. И тот момент, когда всё наконец сложилось, и я понял: Сириус ни при чём. Он не предавал Джеймса и Лили. Джейн слушала, не перебивая, широко раскрыв глаза. Она смотрела только на него — на его лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря. Они никогда об этом не говорили. Да, Гарри и Сириус пересказывали события того года, но сам Ремус… он никогда не делился этим с ней. — …так что, Джейн, — он чуть повернул голову, встречаясь с ней взглядом, — я понимаю. Целиком и полностью. О чём ты сейчас думаешь и что чувствуешь. Между ними повисло короткое молчание — не тяжёлое, не неловкое. Скорее как пауза между двумя частями мелодии: одна уже отзвучала, другая ещё не началась. — Скажи, — мягко спросил он спустя пару минут, без нажима, — тебя только это беспокоит? Или есть что-то ещё? Он спрашивал не из вежливости. Он видел — в её лице было что-то ещё. То, что она не решалась произнести. Джейн замерла. Её пальцы чуть дрогнули в его ладони. Она молчала так долго, что Ремус уже собирался отступить, но она всё же качнула головой, будто отгоняя собственную мысль. — Вам и так известно слишком много, — сказала она почти шёпотом. — Боюсь, как бы время не треснуло по швам от того, что я могу сказать. — Хорошо, — ровно ответил Ремус, принимая это. — Тогда не говори. Или… дай хотя бы намёк. Как тогда, в школе. Когда ты не могла сказать всё. Она помнила эту игру. Он тоже помнил — и потому предложил именно её. Когда-то в Хогвартсе это был их способ обходить запреты: не договаривать, но понимать друг друга без слов. — Одним словом? — уточнила Джейн. — Одним словом. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом и выдохнула так, будто прыгала в холодную воду: — Министерство. Теперь уже задумался Ремус. Медленно обвёл взглядом комнату, словно ответ мог скрываться где-то в углу — на потемневшем шкафу, в тенях, в тишине. Потом замер. И снова посмотрел на Джейн. Внимательно, пристально. — Это связано с Гарри? — спросил он негромко. — С Дамблдором? — Да, — коротко ответила она. — Министерство будет давить на школу? Из-за конфликта с Дамблдором? И из-за оправдательного вердикта Гарри? — Да. Ремус тяжело выдохнул. — Это неудивительно, — сказал он тихо. — Я не удивлюсь, если Министерство ещё и введёт своего человека. Кого-то, кто будет следить за порядком в школе. А в особенности — за политикой Дамблдора. Чтобы не распространял… инакомыслие. Он говорил спокойно, почти лениво, но Джейн знала этот тон. Так Ремус говорил, когда просчитывал ситуацию на несколько ходов вперёд — и выводы ему не нравились. Джейн удивлённо посмотрела на него. Откуда он мог знать? Эта точная догадка — слово в слово, мысль в мысль — заставила её внутренне передёрнуться. — Я прав? — Ремус поймал её взгляд и едва заметно кивнул сам себе. — Не говори. Я вижу по твоему лицу. И чувствую… Год будет «весёлый». Если, конечно, это подходящее слово. — Мне страшно, — призналась Джейн, и голос её дрогнул. — Что кто-то поймёт, кто мы на самом деле. Наши лица… известны многим. Министерство будет задавать вопросы. Кто такие стажёры? Зачем они там нужны? Откуда взялись? Ремус слушал, не перебивая. Потом, когда она замолчала, аккуратно подался вперёд и медленно — так, чтобы она могла отстраниться, если не захочет, — провёл костяшками пальцев по её щеке. — Джейн, — сказал он негромко, но твёрдо. — Вы будете под защитой Дамблдора. Это всё, что тебе нужно знать. А если Министерство начнёт задавать вопросы… — он сделал крошечную паузу, и в голосе мелькнуло что-то почти неуловимое, — помни, что там у нас тоже есть свои люди… — И, чуть смягчившись, добавил: — Тем более ты будешь там не одна. С тобой Миа и Джо. Она внимательно, с грустью посмотрела на него и медленно, осторожно, будто боялась спугнуть, подвинулась ближе. Положила голову ему на плечо, утыкаясь носом в изгиб шеи. Её шёпот обжёг ему ключицу: — Там… не будет главного человека для меня… тебя, Ремус. Это признание далось Джейн нелегко. Она не хотела выглядеть в его глазах капризной девчонкой, которая плачет из-за своей прихоти. Не хотела, чтобы её слова звучали инфантильно, глупо, наивно. Но он так и не думал. Потому что и сам чувствовал то же самое. Спустя почти двадцать лет вновь обретя её, ему тоже было невыносимо осознавать, что им придётся расстаться — пусть даже ненадолго. Он привык видеть её здесь, в этом мрачном доме, который она каким-то непостижимым образом делала светлее. Привык слышать её смех за завтраком — тот самый, от которого у него когда-то перехватывало дыхание в Большом зале. Привык ловить её взгляды и замечать, как она тут же отводит глаза, будто их смущение так и осталось взаимным. А их вечера в библиотеке — долгие, тихие, наполненные разговорами или уютным молчанием… Он не знал, сможет ли зайти туда после её отъезда. Или, наоборот, будет приходить снова и снова в надежде хоть на секунду уловить её запах. Ему было страшно любить её — по-настоящему, без оглядки. Он стал не тем, кого она помнила со школьных лет: седина в висках, новые шрамы, усталость, которую не скрыть. А она почти не изменилась. Та же светловолосая девушка с упрямым взглядом, которая когда-то приняла его тайну и не отвернулась. И теперь она снова билась в закрытое окно — как маленькая птичка, не понимающая, почему её не пускают, — и всё-таки добилась своего. Пробила его щит. Он всё ещё относился к этому с настороженностью — слишком глубоко сидел страх, что счастье даётся на время, а потом его отнимают…. Ремус склонил голову и оставил почти невесомый, долгий поцелуй на её светлых волосах, которыми он любовался когда-то, когда она вот так же, двадцать лет назад, засыпала у него на плече в гостиной Гриффиндора. Он не сказал «я тоже буду скучать». Не сказал «возвращайся скорее». Вместо этого прошептал — так тихо, что она могла не расслышать: — Ты — первое, о чём я думаю, просыпаясь. И последнее — перед тем, как заснуть. Так было всегда. Даже когда тебя не было. Джейн замерла. А потом прижалась к нему чуть крепче… и он почувствовал, как её пальцы сжали ткань его рубашки где-то у плеча. Словно она тоже боялась, что он исчезнет. С трудом она оторвала голову — будто та стала слишком тяжёлой от мыслей и от нежелания отдаляться, — посмотрела ему в глаза долго, внимательно, скользнула взглядом по губам и сказала тихо, словно не своим голосом: — Ремус… поцелуй меня. Мир на мгновение замер. Два слова — простых, прямых, невозможных — повисли между ними. Ремус смотрел на неё и чувствовал, как всё внутри сжимается в тугой узел: страх, надежда, неверие… и она. Вот она. Живая. Просит его поцеловать. И он перестал думать. Его ладонь скользнула по её щеке — на этот раз не осторожно, не невесомо, а так, будто он наконец позволил себе прикоснуться к ней по-настоящему. Пальцы зарылись в светлые волосы, чуть растрепав их у виска. Вторая рука легла ей на плечо, притягивая ближе. Это и был ответ на её просьбу… Он наклонился медленно — давая ей последнюю возможность передумать, хотя уже знал, что она не передумает, — и накрыл её губы своими. Поцелуй вышел не робким, как можно было ожидать. Он был настоящим — глубоким, тёплым, с привкусом мяты и долгой-долгой разлуки. Джейн ответила сразу, подалась навстречу, и её рука скользнула вверх по его плечу, запуталась в волосах на затылке, сжала чуть крепче, будто боялась, что он остановится. Но он не остановился. Он целовал её так, словно пытался наверстать все те годы, когда не мог этого сделать. Все те годы, когда помнил вкус её губ, но думал, что больше никогда его не почувствует. Когда они наконец оторвались друг от друга — нехотя, медленно, всё ещё дыша одним воздухом, — Ремус прижался лбом к её лбу и на секунду закрыл глаза. — Джейн, — выдохнул он. — Ремус… возможно, это прозвучит легкомысленно, — пролепетала она сбивчиво. — Но… я хочу остаться с тобой. Сегодня. Просто остаться… Ремус посмотрел на неё — на припухшие от поцелуя губы, на блестящие глаза, на растрёпанные волосы, которые он только что пропускал сквозь пальцы, — и почувствовал, как что-то в груди медленно, нехотя отпускает. Страх не исчез совсем — он и не исчезал у таких, как Ремус Люпин, слишком долго живших с оглядкой. Но сейчас он отступил на несколько шагов. И в образовавшейся тишине осталось только её дыхание, её близость, её слова: «Просто остаться»… И вдруг — некстати, как это обычно бывает с важными мыслями, — он вспомнил Сириуса. Тот стоял в дверях своей комнаты буквально пару недель назад: плечо к косяку, руки скрещены на груди, в глазах — знакомый блеск, которого Ремус не видел со времён Хогвартса. Миа явно ещё была у Блэка в комнате, возможно, пряталась где-то в ванной, — и Ремус поймал себя на том, что смотрит осуждающе. Он даже сказал что-то — негромко, с той своей профессорской интонацией, которая всегда бесила Сириуса: дескать, не слишком ли быстро, не слишком ли легко… А Сириус лишь пожал плечами и ответил — без вызова, почти буднично: «А ты не думал, Лунатик, что понятие времени относительно? Что для кого-то его может и не быть? Все эти «нам нужно время», «я ещё не разобрался», «не хочу торопить события» — часто просто страх совершить ошибку. А что, если это не ошибка, а лучшее решение в жизни, которое ты сам отдаляешь своими сомнениями?» Тогда Ремус не нашёл, что ответить. Просто отвёл взгляд, списав слова друга на привычную бесшабашность. Но сейчас, глядя на Джейн — живую, тёплую, настоящую, — он наконец понял. Сириус не был бесшабашным. Он жил одним днём. Всегда. Даже когда весь мир кричал, что ему нельзя, не положено, не сейчас. Он просто брал своё счастье — жадно, решительно, не оглядываясь, — потому что знал: завтра может не наступить. Знал и действовал. А он, Ремус, всё взвешивал. Всё искал правильный момент, правильные слова, правильную дистанцию — так, чтобы никому не навредить, никого не спугнуть. Но жизнь не ждала, пока он закончит свои внутренние дебаты… Он снова посмотрел на Джейн. Она ждала. Не давила. Просто ждала так, как умела ждать только она. Ремус провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями, и наконец заговорил — тихо, медленно, будто примеряя каждое слово: — Я не очень хорошо сплю в последнее время. И завтра… завтра будет долгий день. Суматошный. Все эти сборы, проводы, разговоры. А послезавтра здесь станет непривычно тихо. — Он сглотнул и закончил почти шёпотом: — Я не хочу, чтобы тишина начиналась уже сегодня. Джейн робко улыбнулась, понимая этот ответ единственно возможным образом: «Я не хочу, чтобы ты уходила». Она медленно сократила расстояние и снова коснулась его губ нежно, словно пробуя их на вкус. Ремус замер лишь на секунду. А потом его ладонь скользнула вверх по её плечу, задержалась у основания шеи — и он ответил. Поцелуй вышел неспешным, почти благоговейным, и лишь единожды она оторвалась, чтобы прошептать: — Я правильно поняла? — Абсолютно, — выдохнул Ремус, и в голосе его прозвучала та самая хрипловатая мягкость, которую она слышала лишь несколько раз в жизни. — Абсолютно правильно.***
Миа уже не первый раз шла по этому коридору. Не первый раз останавливалась перед дверью его комнаты, проводя пальцами по холодной латунной ручке. Но сегодня это простое действие вдруг стало странно тяжёлым. В груди разливалось неприятное, клокочущее чувство, словно что-то внутри неё не хотело, чтобы этот разговор вообще состоялся. И это было почти смешно: даже тогда, когда она собиралась поговорить с Сириусом о том, как с подругами под покровом ночи пробралась в Малфой-Мэнор, чтобы выследить Петтигрю, она не испытывала ничего подобного. Тогда это было её решение, её риск, её ответственность. Сейчас же… Она коротко выдохнула, словно отсекая лишние мысли, и всё-таки нажала на ручку. Дверь поддалась без сопротивления. Комната встретила её знакомым теплом и тем особенным запахом, который невозможно было спутать ни с чем другим: старое дерево, табак, что-то терпкое — его парфюм, въевшийся в ткань кресел, в шторы, в сам воздух. Единственным источником света был камин. Пламя в нём горело неровно, лениво и отбрасывало на стены причудливые, ломанные тени, которые двигались так, будто жили своей жизнью. Сам Сириус, явно ожидая её прихода, сидел в своём любимом кресле, закинув ногу на ногу, полуразвёрнутый к камину. В этой позе было что-то от хищника, затаившегося перед прыжком. Со стороны могло показаться, что он расслаблен: рука небрежно лежит на подлокотнике, плечи опущены. Но Миа знала его слишком хорошо. Она видела, как напряжены мышцы его шеи, как он, явно о чём-то думая, водит пальцами по подбородку, взъерошивая бороду. — Ты думал, что я не приду? — с лёгкой насмешкой сказала Миа, позволяя себе привычный тон, за который можно было спрятаться, и прошла вглубь комнаты. Сириус будто вынырнул из своих мыслей. Взгляд его на мгновение стал резче, сфокусировался на ней и тут же смягчился. — С чего ты так решила? — Ты не откупорил бутылку, — она кивнула в сторону низкого столика, где стояло вино и два бокала. Сириус издал короткий, мягкий, лающий смешок, поднимаясь с места. Он подошёл к ней, не оставив между ними расстояния, нежно притянул в объятия, по-собственнически сжимая пальцы на её тонкой талии, и оставил невесомый поцелуй не её губах. — Нет, — протянул он с ленивой театральностью, не спеша отпускать её, — я просто пытался подготовиться к другому сценарию. Он чуть отстранился, но рук не убрал, скользнув ими по её спине. — Представил, как ты входишь, смотришь на меня этим серьёзным взглядом и говоришь: «Сириус, нам нужно поговорить». Он выдержал паузу, приподняв бровь, и продолжил уже с откровенной иронией: — «К тому же… с этого дня я не пью. И, возможно, тебе стоит начать привыкать к мысли, что ты скоро станешь отцом». Он развёл руками, будто только что выдал блестящий монолог на сцене. — Признаюсь, это была единственная версия, которая хоть как-то объясняла твою загадочную тишину за ужином. — Мерлин, нет, — сказала Миа, не скрывая улыбки в голосе. Она покачала головой и, не задумываясь, положила ладонь ему на грудь. Ткань рубашки под пальцами была тёплой; девушка медленно провела ладонью вверх, к плечу. — Если такое когда-нибудь случится, поверь, ты узнаешь об этом не в такой обстановке. Она чуть прищурилась, перенимая его манеру театральности: — Я устрою тебе представление. С совами, салютами… возможно, даже с табличкой «угадай, кто теперь ест за двоих». Он улыбнулся, покачал головой и, наконец отпустив её, потянулся к бутылке, откупорил её и начал разливать вино по бокалам. — О чём тогда пойдет речь? Он протянул ей бокал. Миа сделала глоток, слегка прищурившись от терпкого послевкусия, и только после этого, выдержав небольшую паузу, коротко ответила: — Дело в Кикимере. Сириус замер. Он моргнул, словно не сразу понял, что именно она сказала. Между бровями пролегла тонкая, чёткая складка. — В Кикимере? — переспросил он так, будто не расслышал или надеялся, что ему просто послышалось. — Да, — твёрдо ответила она. Он коротко выдохнул через нос. В этом звуке Миа отчётливо услышала сквозящее раздражение. Она закусила внутреннюю сторону щеки, понимая, что разговор будет действительно тяжёлым. Ей нужно ступать аккуратно по этому минному полю… — Вот ведь… — не закончив фразу, он качнул головой. — Лучше бы ты и правда была беременна… — сделав небольшой глоток, добавил: — Если ты вдруг повелась на рассуждения Гермионы и тебе стало жаль этого старого брюзгу… — Нет, Сириус, — мягко, но уверенно остановила она его. Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние, которое он только что попытался создать. — Свободы я ему не дам, — резко перебил он. — Даже не начинай. — Да я не об этом… — Тогда о чём? — он посмотрел на неё уже жёстче. — Потому что, если это очередная лекция про «он тоже живое существо», можешь сэкономить нам обоим время. Она подняла руку и медленно провела пальцами по его ключице, почти невесомо, но достаточно, чтобы заставить его остановиться и посмотреть на неё. — Дослушай меня. Сириус напрягся. Он всё-таки поднял взгляд — тяжёлый, внимательный, почти испытующий. В нём уже не было прежней лёгкости, только настороженность и то упрямое сопротивление, которое появлялось каждый раз, когда разговор касался чего-то личного. Миа выдержала этот взгляд. Не отступила. Лишь на мгновение облизнула пересохшие губы, собирая мысли, и позволила себе короткую паузу. — Ты знаешь сам моё отношение к Кикимеру. Его фигура вызывает у меня противоречивые чувства. Да, в какой-то степени мне его жаль… — Всё-таки влияние Гермионы… — Сириус… — Ладно, молчу, — он закатил глаза к потолку. — Я его не собираюсь оправдывать… — Ну да, ты же не в зале суда… — не удержался от язвительного комментария Блэк. — Мерлин великий, Сириус, — жёстко отчеканила Миа, — ты можешь заткнуться хотя бы на минуту и просто дослушать? Слова прозвучали грубее, чем она планировала. Но они сработали. Он замолчал. Миа провела рукой по волосам, взъерошив их, будто говоря самой себе: «Так на чём я остановилась?» — Так вот… — сказала она уже мягче, — я не собираюсь его оправдывать или защищать. Но… тебе эта тема не понравится. Сириус коротко, иронично усмехнулся. — После слов «дело в Кикимере» она мне уже не нравится, — сказал он, делая глоток вина, будто пытаясь запить поднимающуюся нервозность. — Договаривай, Миа. Что этот мелкий выродок от тебя хотел? Разберёмся и закроем тему. — Он просил… чтобы ты не трогал комнату твоего брата. Она не осмелилась произнести имени Регулуса. Оно застряло где-то между горлом и языком. Она знала, что это имя — табу. Да и сам разговор о семье — тоже. Но смягчило ли это удар? Нет. И она это видела. Сириус не изменился в лице. Он вообще не умел показывать слабость так просто. Но его глаза… глаза предали его. Из серо-голубых, какими они были минуту назад, они стали тёмными, тяжёлыми — цвета штормовых туч. — Чего? — переспросил он. Тихий, почти спокойный вопрос заставил спину Мии покрыться мурашками. Она не ответила сразу. Тяжело выдохнула, прикрыв глаза, понимая, что только что проиграла в тактике спокойных переговоров. В этой паузе, пока она молчала, готовясь к буре, в нём что-то сломалось. Сириус коротко усмехнулся — сухим, рваным звуком, в котором не было ни капли веселья. Только злость. Открытая, обнажённая, которую он даже не пытался скрыть. — Конечно, — кивнул он сам себе, будто подтверждая давнюю, горькую мысль. — Почему бы и нет. Его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Тонкое стекло жалобно звякнуло, готовое вот-вот треснуть. Миа открыла глаза, испуганно посмотрела на него — боялась, что он раздавит бокал в ладони и даже не заметит. — Он, значит, решил передавать просьбы? — голос стал ниже. Лицо Сириуса исказилось. Миа не могла бы точно описать, что увидела. Слишком быстро сменялись эмоции, слишком тесно переплетались, чтобы различить, где кончается гнев и начинается ярость, почти на грани безумия. При виде его выражения внутри у неё будто натянулась струна — дрожащая, звенящая, от которой тело знобило, словно в комнате резко похолодало. Она сильнее сжала челюсть, чтобы зубы не отбивали чечётку, и ещё сильнее пожалела, что вообще подняла эту тему. — Это не… — начала она, но он тут же перебил: — Не продолжай. Я понял. Он отвернулся, делая шаг в сторону, будто между ними вдруг стало слишком тесно. — Прекрасно, — бросил он. — Сначала этот дом, теперь его комната… Давайте вообще ничего не трогать. Оставим всё как есть. Как было. Слова звучали легко, почти насмешливо. Только вот в голосе не было ни капли веселья. Миа аккуратно поставила бокал на столик и подошла к нему ближе. — Если тебе неприятно, мы можем не… — Нет никакой «неприятно», — резко сказал Блэк, даже не глядя на неё. — Есть, — упрямо ответила она. — И ты не обязан… — Миа, — он наконец повернулся, — не надо. В его взгляде мелькнуло предупреждение: «Не продолжай, иначе ты об этом пожалеешь». Она видела это: как сузились зрачки, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Но отступить уже не могла: — Я не пытаюсь тебя заставить говорить. Я просто… — Тогда не начинай, — отрезал он. Между ними повисла вязкая, тяжёлая тишина, давящая, от которой некуда было деться. Сириус сделал ещё глоток вина, почти не ощущая вкуса, поставил бокал рядом с её и тут же потянулся за сигаретами. Движения стали резкими, угловатыми. Пачка хрустнула в пальцах, когда он вытаскивал сигарету. Зажигалка щёлкнула с первого раза. Огонёк на секунду осветил его лицо — и Миа отчётливо увидела, насколько он напряжён. — Хорошо, — тихо сказала она, опуская голову, словно объявляя капитуляцию. — Давай забудем. Сириус хмыкнул, глубоко затянулся — кончик сигареты вспыхнул оранжевым. Он выдохнул дым в потолок и отошёл к камину, поворачиваясь к ней спиной. — Отличный план, — бросил он через плечо. Голос сочился холодной иронией. — Всегда работает. Миа, переплетая руки на груди, поймала себя на желании уйти — лишь бы не чувствовать то, что сейчас было между ними. Но… от себя и от своих мыслей не убежишь. Это останется. Тишина затягивалась. Ведьма уже решила, что он не заговорит, уйдёт в себя, в воспоминания, но вдруг: — Я всегда думал, что знал его, — сказал он, не оборачиваясь. Слова прозвучали глухо, будто он и сам не собирался их произносить. — Ошибся. Миа не двигалась, даже дышать стала реже. Она видела, как он сжал челюсть, словно уже пожалел, что начал. — Забавно, да? — добавил он резко. — Живёшь с человеком в одном доме… и не знаешь о нём ни черта. Сириус замолчал, сделал ещё одну затяжку. — Хотя какая теперь разница, — бросил он уже холоднее, отмахиваясь. — Поздновато для откровений. Он повернулся к ней, и в его взгляде снова появилась привычная жёсткость. — Так что нет, — отрезал он и одним движением отправил сигарету в пламя. — Комнату я трогать буду. Потому что… — он запнулся на секунду, и в паузе этой прозвучало больше, чем в словах, — …была бы моя воля, я бы к чёрту снёс всё в этом доме. Всё. До последнего камня. Миа слушала, не перебивая. Напряжение не отпускало ни на секунду. И только когда пауза стала слишком тяжёлой, она подошла ближе, встала рядом и сказала уже без прежней осторожности: — Ты правда думаешь, что это поможет? Ты сбежал отсюда двадцать лет назад. И что? Она не спрашивала — утверждала. И это бесило его сильнее всего. Сириус дёрнул головой, будто от пощёчины. Желваки заходили ходуном. Он не смотрел на неё — уставился в темноту за окном, но Миа видела, как напряглась шея, как побелели костяшки пальцев, вцепившиеся в каменную полку. Ему не нравилось, как она ставила вопросы. Как говорила с ним — точно расставляя акценты на каждом значимом слове, не давая увернуться. — Ты закончила? — бросил он сквозь зубы. — Нет. Он резко потянулся за пачкой сигарет, но Миа оказалась быстрее. Её пальцы — холодные, тонкие, с неожиданной силой — обхватили его запястье. Сириус замер. Он не ожидал ни её скорости, ни её наглости. Она и сама не знала, откуда взялась эта смелость. Он резко дёрнул рукой. — Убери руку. — Нет, — голос её не дрогнул. — И не смей со мной так разговаривать. Маска мягкости слетела. Она смотрела прямо в глаза — и в этом взгляде не было прежнего спокойствия. Только вызов. И ещё что-то, от чего у него внутри всё переворачивалось. Она не боялась его. Никогда. И это бесило сильнее любых проклятий. — А ты… не лезь, куда тебя не просят, — процедил он. — Это… не твоего ума дело. — Вот и поговорили… — со злостью бросила она и отпустила его запястье, чувствуя, как обида разливается изнутри. Она развернулась. Воздуха вдруг стало мало, будто кто-то наступил ей на грудь тяжёлым ботинком. Но она не показала этого. Лишь выпрямилась сильнее и сделала несколько шагов к двери. — Куда ты? — хрипло спросил он, не оборачиваясь. Миа остановилась, повернулась медленно, удерживая в каждом движении остатки достоинства. — Туда, где не нужно выпрашивать право сказать слово, — ответила она холодно. — Ты хотел правды? Я пришла с ней. Ты сам спросил. Она сделала паузу — только чтобы взять себя в руки. — Прости, но я не умею лгать. Ты бы сразу понял, если бы я начала говорить о завтрашнем отъезде в Хогвартс… и разговор всё равно случился бы. Я не умею смотреть, как ты разрушаешь себя, потому что тебе проще ненавидеть, чем вспоминать. И не умею молчать, когда хочу разобраться и помочь… потому что мне не всё равно. Если для тебя это слишком — что ж… Миа развернулась. Её рука легла на дверную ручку — холодную, латунную, ту самую, которую она сжимала перед тем, как войти. Тогда она боялась этого разговора. Сейчас — того, что он так и оборвётся. Сириус не двигался. Стоял у камина, вжав пальцы в каменную полку, и смотрел, как она уходит. В голове было пусто и шумно одновременно. Злость — на неё, на Кикимера, на семью, на себя — билась в груди, мешая дышать. И когда её рука почти повернула дверную ручку, он сказал: — Стой. Миа замерла, но не обернулась. — Стой, — повторил он жёстче, срываясь на хрип. — Не уходи. — Скажи «пожалуйста», — ответила она. Сириус дёрнул головой, будто от удара. Блэки не говорят «пожалуйста». Блэки приказывают. Но мать осталась в прошлом… или нет? Он ведь сам хотел стать другим… Он выдохнул длинно, шумно, как спускают воздух из пробитой шины. Сдался. Не ей — себе. Потому что не мог позволить ей уйти. — Чёрт… — и только потом глухо добавил: — Пожалуйста. Слово прозвучало чуждо. Он почти не узнал свой голос. Миа медленно повернулась. Долго смотрела на него, внимательно, изучающе. В её глазах уже не было обиды, но холод остался. — Ещё раз, — сказала она. Он криво, устало усмехнулся. — Ты издеваешься. — Я серьёзно. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Пожалуйста, — сказал он ровнее. — Не уходи. Миа молчала. Смотрела — и этот взгляд он ощущал почти физически. — Тогда не кричи на меня, — ответила она наконец. — Мог бы просто послать к чёрту просьбу Кикимера. И всё. Он коротко хмыкнул. — Думаешь, всё так просто? — Нет, — она покачала головой, и прядь волос упала на лицо. Она не убрала её. — Думаю, это ты всё усложняешь. А потом срываешься. Хотя… чем я это заслужила? Он окончательно отвёл взгляд. Провёл рукой по волосам. — Я не умею так, как ты хочешь, — сказал он глухо. — Научишься, если я для тебя что-то значу. Сириус резко посмотрел на неё, почти с раздражением. — Не начинай, — процедил он. Она опёрлась спиной о дверь, снова положила руку на ручку, но он остановил её, шагнув ближе: — Ты знаешь, что значишь. — И ты для меня значишь, — сказала она тише, но твёрдо. — Очень. И да, мы договорились не усложнять. Не вешать ярлыки, не требовать ничего друг от друга… — она горько усмехнулась. — Только вот, кажется, мы давно вышли за рамки этих договорённостей. Он молчал. Смотрел на неё — и в этом взгляде было что-то от загнанного зверя, не понимающего, бежать или нападать. — Ради просто «кого-то» я бы не полезла в логово врага, — добавила она. — Тебя никто не просил, — отрезал он автоматически. — Заткнись, Сириус, — резко перебила Миа, и в голосе её прозвучало нечто, от чего он невольно замер. — И дослушай. Он дёрнул челюстью, желваки заходили ходуном. Но больше не перебил. Стоял, вжав пальцы в карманы брюк, и слушал. — Я не говорю, что ты мне что-то должен, — продолжила Миа, и чем дальше, тем больше сбивались её мысли, а голос становился громче. — Не держу тебя ни клятвами, ни обещаниями. Я сделала это не для того, чтобы манипулировать тобой… а потому что сама так захотела. По доброте душевной… Я бы не стала терпеливо слушать, как «просто кто-то» проглатывает свою злость и обиду. Я бы развернулась и ушла, не задав ни единого вопроса. Но… я не позволю разговаривать со мной так. Даже тебе… тому, кто мне глубоко небезразличен… Я не позволю тебе говорить со мной так, будто я виновата в том, что ты сейчас защищаешься, как собака, которую били раз за разом. — Остынь, Миа, — сказал он, но уже без прежней жёсткости. — С чего бы? — зло усмехнулась она. — С того, что ты сейчас сама на меня орёшь. — Потому что ты меня выбесил. — Отлично. — Сириус скривил губы. — Значит, мы квиты. — Не совсем, — пробурчала она. — Да? — он чуть наклонил голову. — Ты всё ещё должен мне нормальный разговор. — Я никому и ничего не должен… — отчеканил он, делая акцент на каждом слове. — Хорошо, — коротко кивнула Миа, вновь нажимая на ручку двери. — Тогда и я не должна пытаться вытянуть этот диалог хоть в какое-то адекватное русло. Сириус внимательно, предупреждающе посмотрел на неё, будто проверяя, блефует она или нет. — Ты не сделаешь этого. — Чего? — она иронично подняла бровь. — Не уйдешь. — Да? Вот тут ты не прав, дорогой мой, — она резко повернулась к двери и уже хотела её открыть, но не учла, насколько близко он стоит. Его ладонь с глухим хлопком врезалась в дверь, захлопывая её обратно. Слишком резко. Слишком близко. Миа снова повернулась к нему. Он смотрел сверху вниз, почти вплотную. Взгляд потемнел, дыхание горячо коснулось её щеки. — Ты не уйдешь, — повторил он, понижая голос до опасного полушёпота. Она сглотнула, подавляя вспышку раздражения. — Иначе что, Сириус? — с вызовом ответила Миа. — Ударишь? Придушишь? Прикуёшь к кровати или креслу двимеритом? Только вот… если ты продолжишь давить, я выйду из этой комнаты. А после завтрашнего отъезда в Хогвартс ты меня больше не увидишь. Максимум — на собраниях Ордена. Она говорила всерьёз — и он видел это. Видел в её глазах ту безумную решимость, острую, как нож. Она не боялась его. — Ты… — хрипло начал он, будто споткнулся о собственные мысли. — Ты правда уйдёшь? — Если ты продолжишь нападать — да. Если возьмёшь себя в руки — я останусь. Сириус тяжело выдохнул, словно внутри шёл торг. Он прикрыл глаза. Рука, прижатая к двери, ослабла и медленно сползла вниз. Лицо оставалось напряженным, челюсть сжата, внутри всё еще клокотало что-то дикое, не желающее подчиняться. И как неожиданно сквозь это пламя — почувствовать её прикосновение. Холодная ладонь легла на его щёку. Сириус открыл глаза. Посмотрел на неё удивлённо, будто после всего случившегося меньше всего ожидал этого жеста. Она не должна была его касаться. Не после давления. Не после хлопка двери. Не после того взгляда. Но она коснулась. — Я не хочу с тобой воевать, Сириус, — тихо сказала Миа, проводя большим пальцем по его скуле. Медленно, словно сглаживая острые края. — В жизни и так хватает поводов для крика, скандалов и злости. Я не хочу, чтобы мы с тобой использовали это… друг против друга. Мне больно, Сириус… даже если я держусь, мне больно. Понимаешь? Он будто перестал дышать, пока она говорила. А потом напряжение в теле резко сменилось тяжестью. Плечи опустились, словно срезали невидимые стропы. Злость, упрямство, желание настоять на своём — всё это медленно отступало, оставляя после себя пустоту. И в эту пустоту тут же хлынуло другое. Что-то липкое, тяжёлое. Вина. Сириус осторожно, почти боясь спугнуть, коснулся лбом её лба и услышал то, чего не ожидал. Услышал, как тяжело она сглотнула. Как ком в горле не давал ей дышать ровно. Её пальцы на его щеке дрогнули. Миа сжала зубы, пытаясь не заплакать. Губы побелели от напряжения. Но истерика — та, которую она держала в узде весь этот вечер, — оказалась сильнее. Она прерывисто вдохнула, уже не в силах притворяться, что всё под контролем. И тогда Сириус понял. Он сломал её. Не дверью. Не криком. Не словами. Всем сразу. Самим фактом, что ей пришлось защищаться — от него. От человека, которого… полюбила. — Миа… — прошептал он растерянно. Он не сразу решился её коснуться. Рука зависла в воздухе, пальцы чуть дрожали, словно он сам не был уверен, имеет ли на это право. Он, который всегда брал без спроса, сейчас не мог сделать простого движения. Но всё-таки притянул её к себе. Резко, почти неловко. Обнял за плечи, прижимая к груди так, что она уткнулась носом ему в ключицу. — Эй… — выдохнул он ей в макушку. Голос сел, стал глухим, будто из-под толщи воды. — Тише… тише… Она протиснула ладони между ними и упёрлась ему в грудь, пытаясь отстраниться: — Не надо, Сириус… — голос ломался, срываясь на всхлип, который она не успела проглотить. — Не надо меня жалеть… Но он не послушал. Только сильнее прижал её к себе. Его ладонь легла ей на затылок. Он уткнулся лбом в её висок, закрыл глаза. Плечи его — такие широкие и всегда напряжённые — поникли. — Я мудак, Миа, — выдохнул он. — Я перегнул, — добавил тише, почти ей в волосы. — Чёрт… я перегнул. Не надо было… так. Слова давались тяжело, будто он вырывал их из себя. Миа всё ещё дрожала в его руках, но уже не сопротивлялась. Он провёл ладонью по её волосам одним неуверенным движением, словно не привык утешать. Он чувствовал, как она дрожит, как сбивается её дыхание, слышал, как она пытается подавить каждый всхлип — и с пугающей ясностью понял, насколько хрупкой она может быть. Не слабой — нет, никогда. Но хрупкой. Как стекло, которое держит удар, но всё равно трескается, если бить слишком долго. — Тише… — повторил Сириус уже почти шёпотом. Он не отпускал её, но и не сжимал так, как раньше, давая ей возможность дышать, но всё равно удерживая рядом. — Я не хотел… — начал он и замолчал. Понял, насколько это звучит пусто после всего, что уже произошло. Только тяжело выдохнул, скользнув ладонью по её плечу вниз и обратно, повторяя это движение почти механически, как единственное, что сейчас мог сделать. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё, но не отпустил, удерживая ладонями за плечи. В его взгляде не осталось прежней злости. Она лишь на мгновение подняла на него глаза и тут же снова опустила, лишь бы он не видел слёз. — Не делай так больше, — на одном дыхание, будто не своим голосом, сказала Миа. Она судорожно вдохнула и выдохнула, пытаясь прийти в себя. — Я просто… — он запнулся, нахмурился, раздражённо качнул головой, злясь на себя за эту неуклюжесть, за неспособность сказать нормально. — Миа, я… я не могу быть в этом уверен. Что не сорвусь. — Хотя бы попытайся… потому что… — она посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что я не хочу тебя терять из-за такого. Если мы так и продолжим выносить друг другу мозг на ровном месте, нас надолго не хватит. Это была не угроза, а констатация факта. И Сириус это прекрасно понимал. Но будто не мог ничего с собой поделать. Он смотрел на неё, и сердце сжималось от мысли, что он может потерять её — не на поле боя, как в прошлый раз, а раздавив собственной злостью. Он хотел что-то ответить, поднял взгляд к потолку, собираясь с мыслями, но Миа вернула его обратно. Одним касанием к плечу. — Не надо ответа, — тихо сказала она. — Мне важно только, чтобы ты меня услышал. — Услышал. Миа осторожно прильнула щекой к его груди, обвила руками его спину. Сириус не сразу отреагировал на это, но потом аккуратно положил руки ей на талию и, уткнувшись носом в её волосы, медленно вдохнул её запах — ваниль и персик. Он не знал, сколько прошло времени. Пять минут. Десять. Полчаса. Внутри всё ещё гудела пустота после той бури, которую он сам же и устроил. Но рядом с ней, чувствуя, как её пальцы медленно, устало гладят его по спине, эта пустота заполнялась чем-то другим. Тёплым. Тихим. Когда её губы коснулись его шеи, он едва заметно вздрогнул, но не отстранился. Позволил. Когда она потянулась выше, он перехватил момент — отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Долго. Слишком внимательно. Его пальцы всё ещё лежали у неё на затылке, почти бессознательно перебирая пряди. В её глазах оставались следы слёз — и это не отпускало. — Ты чего? — тихо спросила она. — Ничего, — ответил он, качнув головой, но взгляд не отвёл. Сириус наклонился, почти касаясь её губ, и остановился в миллиметре, будто давая ей выбор. Она решила за него, сократив расстояние. Поцелуй не было похож на прежние: медленный, тягучий, осторожный. Ладонь Сириуса скользнула с её затылка к шее и замерла там. Пальцы Мии сжались на его рубашке. Её губы — мягкие, чуть солоноватые от слёз — двигались медленно, вдумчиво, словно запоминая каждое касание. Он не торопил. Не сжимал. Не тянул ближе. Не пытался взять верх, как раньше. Просто позволял этому происходить. Миа отстранилась первой — всего на мгновение, чтобы перевести дыхание. Ресницы дрожали, щёки порозовели. Она смотрела на него так, будто видела впервые. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — Согреть тебя чарами? — Это не от холода, — прошептала она. Он не стал спрашивать почему. Потому что знал. Потому что сам дрожал — внутри. Там, куда никто не заглядывал. От страха. От нежности. От того, что всё это было слишком правильным, чтобы быть правдой. Она снова потянулась к нему — и на этот раз он встретил её. Его губы накрыли её — мягко, почти робко, будто он забыл, как это делается. Будто это был их первый поцелуй, а не сотый. Пальцы скользнули с её талии выше, к лопаткам, прижимая ближе, но без прежнего напора. Он гладил её спину, водил ладонями по ткани рубашки. Поцелуй углублялся. Но не становился жёстче. В нём появилось что-то новое. То, чего раньше не было. Её губы скользнули к уголку его рта, к скуле, к подбородку. На шее она оставила влажный поцелуй — и его тело отозвалось мурашками. — Миа… — прошептал он ей в волосы, жадно втягивая воздух. — Ты что творишь? Она не ответила. Только провела кончиками пальцев по его затылку — медленно, лениво, от линии роста волос к шее, заставляя его чуть податься навстречу. Он не просил остановиться. Но и не торопил. — Я хочу тебя запомнить… всего. Перед тем, как уеду в Хогвартс. И этого оказалось достаточно. Легко, будто она ничего не весила, Сириус подхватил её на руки. Но не сдвинулся с места. Замер, вглядываясь в её лицо — румяное, с припухшими от поцелуев губами, с глазами, в которых было что-то такое, от чего перехватывало дыхание. Потом он бросил короткий взгляд на каминные часы. У них оставалось чуть больше пяти часов. Пять часов — до того момента, как проснётся дом. Пять часов, чтобы забыть про войну, Орден, все «нельзя» и «надо». Пять часов, чтобы запомнить друг друга.
