Время, назад! (ремейк)

      Ночь, тяжёлая и влажная от зимнего лондонского тумана, медленно опускалась на площадь Гриммо, когда Миа, Джейн и Джоанна свернули в пустынный переулок, где между одиннадцатым и тринадцатым домами по-прежнему зиял неприметный разрыв, незаметный для чужих глаз и существующий лишь до тех пор, пока нужный адрес не будет произнесён мысленно. Стоило каждой из них подумать о штаб-квартире Ордена Феникса, как пространство дрогнуло: стены соседних домов разъехались, кирпичи заскрежетали, и из темноты медленно выступил старый дом номер двенадцать — высокий, мрачный, с закопчёнными окнами и облупившейся дверью.       Миа невольно замедлила шаг, глядя на знакомый фасад, и почувствовала, как в лёгких перестало хватать воздуха от щемящего предвкушения. Как же она ждала этого момента… Последние месяцы Хогвартс превратился в бесконечную гонку: подозрения Амбридж, слежка, недосып, постоянное ощущение, будто за каждым твоим движением наблюдают. И только сейчас, стоя перед этим домом, она впервые за долгое время почувствовала, что может нормально вдохнуть.       Дверь распахнулась почти мгновенно, словно их действительно ждали всё это время.       На пороге стояли двое.       Ремус выглядел уставшим. Под глазами пролегли тени, в волосах серебра стало заметно больше, а лицо осунулось так, будто за последние недели он почти не спал. Но, увидев девушек, он всё же тепло и мягко улыбнулся. Джейн сорвалась с места прежде, чем успела подумать о приличиях, со стуком бросив чемодан прямо на пороге. В следующую секунду она уже крепко обнимала его, почти уткнувшись лицом ему в грудь.       — Джейн… — прошептал он одними губами её имя, прижимая к себе.       Одна его рука скользнула к её затылку, зарываясь в белёсые пряди, вторая опустилась на талию. Объятие вышло крепким, но недолгим.       Грохот чемодана имел свои последствия. Тяжёлые бархатные шторы на стене распахнулись сами собой, открывая огромный портрет Вальбурги Блэк.       — Грязнокровки! Предатели крови! Осквернители благородного дома Блэков! — завизжала она так истошно, что Джейн тут же отпрянула от Ремуса. — Мерзкие выродки! Полукровки! Шваль! Шваль в доме моих предков…       Сириус, до этого неотрывно смотревший на рыжую ведьму, стоявшую за Джо, шумно выдохнул.       — ЗАТКНИСЬ, СТАРАЯ КАРГА! — рявкнул он в полный голос, мгновенно теряя остатки хорошего настроения.       Он дёрнулся было к портрету, явно собираясь задёрнуть шторы, но Миа, неожиданно оказавшаяся совсем рядом, поймала его за запястье. Сириус резко обернулся.       — Мне кажется, у тебя сейчас есть дела поважнее, — усмехнулась она, качнув головой. — Не находишь?       — Но она… — начал было Сириус, однако под выжидающим взглядом синих глаз он всё же сдался и со вздохом притянул Мию к себе.       — Ох, после нескольких месяцев под пристальным надзором Амбридж и Снейпа вопли твоей матушки, Сириус, кажутся не такими уж и противными, — усмехнулась Джо, стягивая перчатки.       Ремус тихо фыркнул, пряча улыбку.       — Боюсь представить, насколько тяжёлым был семестр…       — Ты даже не представляешь, — пробормотала Джоанна, закатив глаза.       Вальбурга тем временем продолжала исходить ядом, сыпля проклятиями так вдохновенно, словно годами репетировала именно этот момент.       — ПОЗОР МОЕГО РОДА! — надрывалась она, сверля Сириуса безумным взглядом. — ВОДИШЬ В ДОМ КОГО ПОПАЛО! ПРЕДАТЕЛЬ! НЕБЛАГОДАРНЫЙ СЫН….       — Да-да, — с едкой насмешкой бросил Сириус, всё так же удерживая Мию в объятиях. — Ты ещё забыла пару эпитетов. Стареешь, матушка.       Портрет, кажется, задохнулся от возмущения и завизжал ещё громче.       Миа коротко рассмеялась ему в шею, щекоча дыханием кожу. И только сейчас, лишь бы увидеть её улыбку, Сириус отпустил её, но рук с талии не убрал. Помимо улыбки, он заметил и кое-что другое — то, что заставило его насторожиться. Миа выглядела измученной. Скулы проступали резче обычного, бледность лица и тени под глазами выдавали накопившуюся усталость. Но девушка всё равно старалась держаться так же собранно и невозмутимо, как всегда.       И именно поэтому сейчас улыбалась ему.       Сириус тихо выдохнул через нос и едва заметно качнул головой.       — Мерлин… — пробормотал он уже без насмешки. — Хогвартс вас всё-таки доконал. В прошлый раз ты выглядела куда более…       Миа чуть приподняла бровь.       — Живой?       Уголок его губ дёрнулся.       — Именно.       — Кто-нибудь всё-таки заткнёт этот портрет или нет?! — раздался возмущённый голос миссис Уизли из глубины коридора.       Через секунду появилась и она, раскрасневшаяся после кухни, с полотенцем через плечо и выражением человека, готового одновременно накормить весь мир и тут же его отругать. Увидев девушек, Молли мгновенно смягчилась.       — Ох, мои хорошие… Миа, Джейн, Джоанна, вы наконец приехали!       — Здравствуй, Молли, — слабо улыбнулась Джоанна, не вынимая рук из карманов пальто.       Для неё Гриммо всё ещё оставался странным местом — безопасным, но не до конца своим. Здесь можно было расслабиться, перестать оглядываться через плечо, но всё же временами ей казалось, будто она просто слишком задержавшийся гость.       И только появление Молли почему-то делало этот дом теплее.       На секунду Джо слишком ясно вспомнила собственный дом: рождественские вечера, запах выпечки, голос матери и то особенное выражение лица, с которым та всегда встречала её после долгой разлуки.       «Доченька, я так скучала».       Ком подступил к горлу неожиданно резко. Джо быстро отвела взгляд, пытаясь справиться с этим прежде, чем кто-нибудь успеет заметить. К счастью, именно в этот момент в коридоре появились близнецы, а следом — Гарри и Рон.       — Ну наконец-то, — объявил Фред. — А мы уже начали принимать ставки.       — Джордж ставил на то, что вас сожрал снежный человек, — усмехнулся Рон.       — И до этого момента я считал эту версию наиболее вероятной, — серьёзно кивнул Джордж.       — Да заткните вы уже этот портрет! — всплеснула руками миссис Уизли.       Гарри и Рон тут же бросились к шторам.       — Да тяни сильнее! — сказал Рон, дёргая ткань.       — Я тяну!       — Значит, плохо тянешь!       — Сам попробуй!       С третьего рывка шторы наконец захлопнулись, и вопли Вальбурги оборвались так резко, что в доме стало почти непривычно тихо.       — Победа, — выдохнул Рон.       — Исторический момент, — поддержал Джордж. — Рональд Уизли выиграл битву с занавесками.       — Осталось научиться сносно играть в квиддич, — добавил Фред.       Рон уже открыл рот, чтобы ответить брату, но голос матери его перебил:       — Так, хватит паясничать! Фред, Джордж, быстро наверх. Позовите остальных. Скоро будем ужинать, — и, всплеснув руками, Молли обратилась уже к девушкам: — Вы только на себя посмотрите! Худые, бледные… Мерлин всемогущий, вас там вообще кормят?       — Кормят, — коротко ответила Джоанна, снимая перчатки. — Но желание есть почему-то в комплект не входит.       Ремус понимающе хмыкнул, приобнимая Джейн за плечи.       — Да, это очень в духе Хогвартса в последнее время.       Рон, стоявший рядом, уже с откровенным страданием косился в сторону кухни, откуда тянуло жареным мясом, свежим хлебом, корицей и чем-то настолько домашним, что желудок невольно сводило от голода.       — Не знаю, о чём вы вообще говорите, — заявил он с достоинством. — Лично я считаю каждый приём пищи событием государственного масштаба. И прямо сейчас, между прочим, умираю от голода.       — Ты умираешь от голода примерно каждые сорок минут, — заметила Джинни, появляясь на лестнице со скрещёнными руками.       — Неправда.       — Правда, — одновременно сказали Фред и Джордж, материализовавшись словно из ниоткуда.       Гарри тихо фыркнул, пряча улыбку.       Молли смерила сыновей тем самым взглядом, который обычно означал: «Вам лучше не знать, что я с вами сделаю, если скажете ещё хоть слово».       — Мы поняли, мам, — в примирительном жесте поднял руки Джордж.       — Больше не будем, — добавил Фред.       Но едва сдерживаемые улыбки близнецов ясно говорили: «Ещё как будем».       — Девочки, переодевайтесь и спускайтесь к столу, — тоном, не терпящим возражений, сказала Молли.       Она уже развернулась в сторону кухни, когда Джейн неожиданно окликнула её:       — Молли… а мистер Уизли? Как он?       Миссис Уизли сразу остановилась.       На мгновение её лицо стало усталым — по-настоящему усталым, словно последние недели разом напомнили о себе. Но тревоги, которая ещё недавно не сходила с её глаз, больше не было.       — Всё хорошо, дорогая, — мягко ответила она. — Артур уже почти поправился. Колдомедики перевели его на отвары. Отвратительные совершенно, между прочим. Что-то с медузами и толчёными лапками пикси… брр.       — Он уже ходит по дому, — вставила Джинни. — И пытается сбежать обратно в Министерство.       — Папа ужасно злится, что все вокруг носятся с ним как с хрустальной вазой, — сказал Рон. — Хотя сам вчера признался, что впервые за много лет нормально выспался.       — А потом сразу начал перечитывать свои записи про маггловские лифты, — сообщил Фред.       — Очень романтично, если подумать, — добавил Джордж. — Человек едва не умер, а всё равно вернулся к любви всей своей жизни.       — К штепселям и батарейкам, — пояснил Фред.       — Нет, к чайнику, — возразил Джордж. — Он трижды пытался починить его магией, прежде чем вспомнил, что тот электрический.       Рон, стоявший рядом с портретом, расхохотался. Шторы за его спиной дёрнулись и с громким треском распахнулись вновь.       — ПРЕДАТЕЛИ КРОВИ! ПОЗОР МОЕГО ДОМА! — взвизгнула Вальбурга Блэк с такой силой, будто всё это время только набирала воздуха в лёгкие. — ШВАЛЬ! ГРЯЗНОКРОВКИ! ОСКВЕРНИТЕЛИ ИМЕНИ БЛЭК…       — О, ради Мерлина… — простонал Гарри, шарахаясь в сторону.       — Поздравляю, братец, — невозмутимо сказал Джордж. — Ты разбудил древнее зло.       — Хотя, если честно, оно и не спало, — заметил Фред.       Сириус прикрыл глаза и медленно выдохнул через нос, словно пытался не то успокоиться, не то окончательно не сойти с ума. Потом бросил короткий взгляд на Мию. Взгляд был усталым, но в нём всё равно мелькнула тень усмешки.       — Добро пожаловать домой, — сухо сказал он.       И, не дожидаясь новой тирады, направился к портрету, на ходу закатывая рукава.

***

      После плотного ужина дом постепенно затихал, распадаясь на десятки привычных вечерних звуков.       Где-то наверху Молли и Артур негромко переговаривались у себя в комнате. Из спальни близнецов время от времени доносились взрывы смеха: Фред, Джордж, Рон и Гарри с жаром обсуждали новые идеи для Забастовочных Завтраков и, судя по особенно подозрительным хлопкам, уже успели что-то испытать прямо на месте.       В гостиной же царило куда более мирное настроение. Гермиона наконец добилась своего: у неё появились помощницы по вязанию шапочек для домовиков. Она сидела на ковре у камина с таким сосредоточенным и счастливым видом, словно возглавляла чрезвычайно важную благотворительную кампанию. Джинни вязала быстрее всех — ловко, почти машинально, время от времени посмеиваясь над тем, как серьёзно Гермиона относится к каждому стежку.       Джоанна справлялась хуже. Стежок за стежком мысли снова утягивали её совсем в другое место — в ту последнюю встречу со Снейпом, от воспоминания о которой внутри всё холодело. И каждый раз она сбивалась. Приходилось распускать половину связанного и начинать заново, потому что она снова теряла счёт петлям.       К счастью, ни Гермиона, ни Джинни ничего не спрашивали. Только иногда Джинни молча подталкивала к ней клубок, укатившийся слишком далеко, а Гермиона делала вид, будто совершенно не замечает, как Джо уже в третий раз перевязывает один и тот же ряд. И Джо была благодарна им за это куда сильнее, чем смогла бы выразить вслух.       Пока дом постепенно наполнялся уютной сонной тишиной, Джейн наконец решилась сделать то, о чём думала весь день: проведать Ремуса.       С сентября они почти не виделись. Только редкие Патронусы оставались их единственным способом общения. Конечно, Ремус мог бы появляться в Хогсмиде, но никто не должен был знать, что они вообще знакомы. В Хогвартсе и без того у Амбридж хватало поводов для подозрений, пусть сама Джейн и не была так интересна Инспектору, как Джоанна и Миа. Но рисковать всё равно не стоило.       Эта необходимость скрываться медленно, капля за каплей, выматывала её сильнее, чем она признавалась даже самой себе. И сейчас, когда между ними наконец не было ни школьных стен, ни чужих взглядов, ни расстояния в сотни миль, Джейн вдруг поняла, что больше не хочет терпеть даже нескольких лишних метров. Поэтому смелости в ней оказалось чуть больше, чем в прошлый раз, когда она стояла у этой двери.       Она тихо постучала.       — Войдите, — сразу отозвался Ремус.       Джейн осторожно приоткрыла дверь.       Он сидел в старом кресле возле лампы, склонившись над коротким куском пергамента. Тёплый золотистый свет падал на его лицо. Услышав шаги, Ремус поднял голову и сразу отложил пергамент.       — Не помешала? — тихо спросила Джейн, закрывая за собой дверь.       — Нет, конечно, — ответил он слишком быстро, будто боялся, что она передумает и уйдёт. — Проходи.       Он поднялся из кресла, машинально сворачивая пергамент в трубку, и отложил его на стол.       — Я как раз собирался зайти к тебе, после того как закончу…       — Работу? — мягко подсказала Джейн.       В её голосе слышалась лёгкая улыбка. Ремус виновато усмехнулся.       — Да. Работу.       Она не двинулась с места. Только смотрела на него. Где-то по рёбрами билась мелкая дрожь, и Джейн никак не могла её унять. С каждым его шагом сердце начинало колотиться всё сильнее. Когда он оказался совсем близко, дрожь перешла в руки, делая их ледяными. Джейн смотрела на него не мигая, будто боялась, что он вот-вот растворится… Стоит ей моргнуть, и его образ рассыплется, как это слишком часто случалось в её снах.       Ремус остановился совсем рядом. Его взгляд сразу стал внимательнее.       — С тобой всё хорошо? — тихо спросил он.       Джейн медленно кивнула.       — Да… Просто… — она выдохнула, опуская глаза лишь на секунду. — Наверное, я до сих пор не верю, что действительно здесь.       Она всё-таки сделала шаг ему навстречу, разрывая остатки расстояния между ними. Осторожно, будто боялась спугнуть, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце, медленно подняла руку выше, к плечу, а затем коснулась его шеи.       Ремус едва заметно нахмурился, почувствовав холод её пальцев.       — Ты замёрзла? — спросил он тихо.       — Немного, — почти шёпотом ответила Джейн.       А потом, после короткой паузы, добавила ещё тише:       — Я скучала.       Что-то дрогнуло в его лице. Почти незаметно. Эти слова не должны были удивить его: прошло почти четыре месяца. Но они всё равно ударили слишком сильно, словно электрический импульс, мгновенно растёкшийся по сердцу. Ремус опустил взгляд, на секунду прикрыл глаза и накрыл её руку своей, согревая теплом хрупкую ладонь.       — Джейн… — выдохнул он негромко.       И замолчал.       Её имя, сорвавшееся с его губ, оказалось наполнено такой усталой нежностью и тоской, что у Джейн болезненно дрогнуло сердце. Не выдержав, она мягко уткнулась лбом ему в плечо и почти невесомо обняла свободной рукой.       — Ремус, если бы ты только знал, каким невыносимым стал Хогвартс без тебя, — прошептала она. — Меня будто разрывало изнутри от этой… ностальгии. Особенно первое время.       Она слабо усмехнулась.       — Клянусь, иногда мне казалось, что я действительно слышу голоса в коридорах. Джеймс и Лили… Сириус с Мией… тебя. Твой голос — ещё совсем молодой. И каждый раз я оборачивалась.       Её пальцы чуть сильнее сжали ткань его свитера на спине.       — Каждый угол замка словно специально напоминал о вас… о нас. Будто испытывал меня на прочность. А тебя там не было…       Ремус медленно прикрыл глаза и выдохнул, будто всё это время разделял с ней тяжесть этих воспоминаний. Осторожно переместив ладонь ей на затылок, он начал мягко гладить её волосы — медленно, успокаивающе, как делал всегда, когда не находил нужных слов.       — Милая моя… — тихо произнёс он. — Я даже представить боюсь, как тяжело тебе было.       Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё.       — Как ты с этим справлялась?       Джейн подняла голову. Её взгляд медленно скользнул по его лицу: по тонким морщинам на лбу, появлявшимся, когда он хмурился, по старым шрамам на скуле и подбородке, по усталым глазам, в которых всё равно оставалось столько тепла, что рядом с ним хотелось дышать спокойнее. Она смотрела так, будто ответ действительно мог быть написан где-то у него на лице. Потом снова прижалась щекой к его груди.       — Наверное… я старалась не оставаться одна, — тихо сказала Джейн. — Рядом были Джо и Миа. Ребята тоже очень помогали.       Уголок её губ дрогнул в лёгкой улыбке.       — Гарри просто невероятный. Правда. Иногда мне кажется, что он уместил в себе невозможное: безрассудство Джеймса и тактичность Лили.       Ремус едва заметно улыбнулся. В этой улыбке было что-то почти отцовское.       — Да, это на него похоже. И знаешь… я очень рад, что Лили всё-таки смогла смягчить в характере Гарри черты Джеймса. Пусть мне и приходится спорить с Сириусом по этому поводу.       — Но Джеймса в нём всё равно больше. Представляешь, Гарри собрал подпольную группу для занятий Защитой, — продолжила Джейн. — И, честно говоря, многие заклинания ребята используют намного лучше. У них… горят глаза. Он безусловный лидер, пусть сам этого и не признаёт. Он даже составил собственную программу обучения.       — Не сомневаюсь, — сухо заметил Ремус.       — Гермиона, кстати, тоже потрясающая, — с теплом продолжила Джейн. — Иногда мне кажется, что она держится исключительно на силе собственного упрямства. А Рон, близнецы и Джинни просто не дают никому окончательно пасть духом.       Она тихо выдохнула.       — И Флитвик… Мерлин, Ремус, он оказался таким удивительным. Он относится к преподаванию так, будто это что-то почти священное. Слушает меня так внимательно, словно действительно верит, что однажды я смогу занять его место.       Ремус хмыкнул.       — Филиус умеет видеть в людях лучшее раньше, чем они сами это замечают.       — Наверное, именно благодаря всем им я и пережила этот семестр.       На несколько секунд в комнате повисла тишина.       — Как у тебя сложились отношения с Амбридж? — спросил Ремус.       — Если честно, меня Амбридж пока трогает меньше остальных, — Джейн тихо выдохнула и всё-таки отстранилась, опираясь спиной о старый комод позади себя. — Я стараюсь держаться нейтрально и не привлекать к себе внимания.       Ремус приподнял бровь. Выражение его лица ясно говорило, что в подобную «нейтральность» он верит с большим трудом. Джейн сразу заметила это и улыбнулась чуть шире.       — Нет, правда. Большую часть времени она охотилась за Джоанной, подозревая её связь со Снейпом. — Джейн тихо фыркнула. — Ты бы видел лицо Амбридж, когда Джо совершенно спокойно сообщила, что у неё есть жених.       — Я помню этот день, — со смешком ответил Ремус. — Бедная Молли. Как Сириус ей тогда потрепал нервы… Ты же в курсе, что он не сразу сказал ей, что это всё прикрытие?       — Миа рассказывала, — криво улыбнулась Джейн. — По-моему, он немного… переборщил.       — У Молли и Сириуса всегда были специфичные отношения, — со вздохом заметил Ремус, пряча руки в карманы брюк.       На миг между ними повисла тишина. Уютная, будто они оба сейчас переживали эти воспоминания заново, собирая внутреннюю мозаику, каждый со своей стороны. Первой молчание нарушила Джейн.       — А ты? — тихо спросила она, внимательно глядя на него. — Как ты сам здесь жил всё это время?       Она протянула руку. Ремус опустил взгляд на её ладонь. Потом тяжело выдохнул — едва заметно, словно сам не хотел, чтобы она это услышала, — и всё-таки вложил свою руку в её. Его пальцы медленно скользнули по костяшке её большого пальца.       — Если бы не Орден и постоянные вылазки, было бы гораздо хуже, — признался он.       Как обычно, голос звучал спокойно. Почти легко. Но Джейн понимала, что скрывалось за этим спокойствием. Конечно, он не хотел тревожить её своими переживаниями, пряча их за размытыми формулировками.       Она сильнее стиснула его ладонь, внимательно всматриваясь в лицо напротив — слишком бледное, слишком усталое. Только сейчас Джейн начала замечать, насколько измученным он выглядел на самом деле.       Ремус выдержал её взгляд несколько секунд, потом тихо вздохнул.       — Я знаю этот взгляд, Джейн. — Его большой палец медленно провёл по её запястью. — Не надо меня жалеть.       Она удивлённо вскинула брови.       — Что ты, — мягко ответила Джейн. — Я даже не думала тебя жалеть. Я хорошо понимаю, что ты привык встречать от людей две эмоции по отношению к себе: либо страх, либо сочувствие. Но ни того, ни другого ты от меня не получишь.       Он отвёл взгляд первым. Джейн шагнула ближе, положила ладонь ему на щёку, возвращая его внимание к себе.       — Я действительно хочу знать, как ты провёл это время без меня. Потому что Патронусы… — она вздохнула, обводя взглядом комнату, будто подбирала нужно слово, — ты и сам понимаешь, что разговор вживую, один на один, куда приятнее, чем передача новостей таким способом.       — Соглашусь, — хмыкнул он. — Хотя, с учётом того, в каких условиях мы оказались, Патронус был как глоток свежего воздуха.       Ремус посмотрел на неё прямо, осторожно заправил белоснежную прядку ей за ухо, будто прикасался к чему-то хрупкому.       — Я… — он чуть замялся, — ждал каждый день твоего волка. Всё думал, как ты там, всё ли с тобой в порядке… Особенно когда прочитал в «Пророке», что Амбридж назначили Инспектором. Я не хочу пугать тебя, Джейн, но, думаю, ты и сама это понимаешь…       — О чём именно? — спросила Джейн тихо, хотя в глубине души уже знала ответ.       Он не ответил сразу. Вместо этого увлёк её в глубину комнаты, к кровати, застеленной пледом. Сел, приглашая её опуститься рядом. Джейн подчинилась без слов, чувствуя, как матрас прогибается под их общим весом.       — Я о Дамблдоре, — сказал Ремус, когда они оказались плечом к плечу. — И о том, что Министерство всё равно добьётся своего. У меня скверное предчувствие, Джейн. Слишком уж всё сходится: Инспектор с особыми полномочиями, статьи в прессе, прямой контроль над Хогвартсом… Фадж не успокоится, пока не продавит своё.       — Да, я знаю, — выдохнула она, опуская взгляд на грубую вязку пледа. — Твоё политическое чутьё иногда меня пугает. Ты чувствуешь всё это тоньше, чем любой из знакомых мне аналитиков. И ты прав, разумеется. Как обычно.       Последняя фраза прозвучала без всякого сарказма — скорее устало.       Ремус чуть склонил голову, заглядывая ей в лицо.       — Джейн, если Амбридж станет директором… даже при всей предусмотрительности Дамблдора у Министерства появится прямой доступ к каждому ученику, к каждому преподавателю. Ты окажешься в опасной близости к ней, и мне от этого…       Он не договорил. Просто сжал челюсти, не позволяя себе произнести то, что рвалось наружу.       — Ремус, — Джейн подняла на него взгляд и медленно покачала головой. — Прошу тебя. Я не хочу думать об этом сейчас. Я только сегодня покинула Хогвартс, только сегодня перестала взвешивать каждое слово и контролировать каждую эмоцию. Я так устала, что, честное слово, если бы здесь не было тебя, я бы уже нашла способ сбежать от собственной головы.       Она горько усмехнулась.       — Всю дорогу сюда у меня было одно жгучее желание: напиться до беспамятства и забыть хотя бы на одну ночь обо всём. Я даже всерьёз обдумывала, как бы стащить у Мии пачку сигарет. Но подсаживаться на эту дрянь всё-таки не хочу.       Ремус ничего не сказал. Только его рука, всё ещё державшая её ладонь, едва заметно напряглась.       — Так что да, — закончила она почти шёпотом, — планы на вечер у меня были так себе. Пока ты не открыл дверь.       — Я понял, — сказал наконец Ремус.       Он повернулся к ней, осторожно, почти невесомо обнял за плечи и притянул к себе. Джейн не сопротивлялась, сразу подалась навстречу, уткнулась лбом ему в плечо, чувствуя знакомую шерстяную ткань и его тепло. Ремус положил подбородок ей на макушку и замолчал, просто держа её, давая время выдохнуть и перестать держать спину.       — Скажи мне что-нибудь хорошее, Ремус. Чтобы я поверила в это, — глухо отозвалась Джейн. — Чувствую, у меня сейчас голова взорвётся от мыслей.       Он не ответил сразу. И дело было не в отсутствии слов. Напротив — их было слишком много, и все они теснились где-то в горле, не находя выхода. Слишком общие — «всё будет хорошо» — прозвучали бы фальшиво и дёшево. Слишком легковесные — «ты справишься» — она и так повторяла себе каждый день, и от этого уже начинало тошнить. Джейн нуждалась не в утешении. Она нуждалась в передышке.       — Боюсь, слова здесь не помогут, Джейн, — наконец сказал он.       Она подняла на него взгляд. За четыре месяца в Хогвартсе под боком у Амбридж Джейн научилась мгновенно сканировать лица, выхватывая малейшие признаки лжи или неискренности. И сейчас, глядя на Ремуса, она искала подвох. Какой-то скрытый смысл. Что-то, о чём он умалчивает.       — Мне нужно, чтобы ты доверилась мне, — продолжил он, не отводя глаз. — И легла.       В её взгляде мелькнуло сомнение. Джейн всегда было трудно отпускать контроль, позволять кому-то другому вести. Особенно теперь, когда контроль стал её бронёй, её способом выживать в мире, который с каждым месяцем становился всё более враждебным.       — Не бойся, — добавил он тише. — Просто доверься мне.       Она колебалась ещё несколько мгновений. Потом что-то в её лице дрогнуло, и Джейн медленно, всё ещё не сводя с него изучающего взгляда, опустилась на матрас.       — Теперь закрой глаза.       Она не закрыла. Продолжала смотреть снизу вверх, пытаясь прочесть его намерения.       — Не думай, — прошептал Ремус. — Просто доверься.       Она выдохнула длинно, прерывисто, словно выталкивая из лёгких остатки напряжения, — и наконец опустила веки. Но лицо всё равно оставалось напряжённым. Складка между бровей никуда не исчезла.       Он поднялся с кровати медленно, стараясь не нарушить скрипом половиц эту зыбкую тишину. Сделал пару шагов к старому шкафу в углу, где среди пыльных книг лежала его палочка. Взяв её, он негромко произнёс:       — Astrum Revelio.       Даже сквозь закрытые веки Джейн почувствовала перемену. Мягкий свет разлился по комнате — золотистый, дневной, тёплый. Он коснулся её лица, скользнул по скулам, пробежал по ресницам. И вместе с этим светом в комнату словно проник едва уловимый аромат нагретой солнцем травы, влажной земли и первых цветов.       — Теперь можешь смотреть, — сказал Ремус.       Она открыла глаза.       Старый потолок с облупившейся краской и трещиной в углу исчез. Вместо него над ней раскинулось бескрайнее голубое небо. Высокое, чистое, с лёгкой дымкой у горизонта. По нему медленно плыли облака, плавно меняя очертания.       Тёплый ветер — Джейн могла поклясться, что чувствует его кожей, — шевелил пряди её волос. Где-то вдалеке, словно из глубины памяти, раздался птичий крик.       Она замерла. Губы чуть приоткрылись, но слова не шли. Джейн боялась дышать, боялась моргнуть, боялась, что комната снова вернётся в своё истинное обличие.       — Помнишь? — тихо спросил Ремус, опускаясь на край кровати.       Она помнила. Помнила всё.       Тот день начался с паники. Приближались экзамены, и Джейн, как истинный человек с синдромом отличницы, боялась провалить хоть одну дисциплину.       Ремус нашёл её в библиотеке — с красными от недосыпа глазами и дрожащими пальцами, перелистывающими сразу три учебника одновременно. Он ничего не сказал. Просто забрал книги, отложил их в сторону и, проигнорировав её возмущённый протест, вывел на улицу.       Стоял удивительно тёплый апрель. Они дошли до старого вяза у кромки Запретного леса, и Ремус просто лёг на траву, глядя в небо.       — Что ты делаешь? — спросила она тогда, всё ещё взвинченная, немного раздражённая тем, что он оторвал её от важной работы.       — Смотрю на облака, — ответил он. — Присоединяйся.       И она легла рядом. Сначала неловко, напряжённо. Но облака плыли, птицы кричали, солнце припекало макушку, и постепенно её дыхание выровнялось. Мысли, до этого метавшиеся в голове, как испуганные птицы, начали замедляться и стихать.       — На что похоже это? — спросил он, указывая на пушистое облако слева.       — На дракона, — ответила она после паузы. — Нет… на гиппогрифа. Видишь? Вот крыло, а вот клюв.       — А по-моему, на профессора МакГонагалл в шляпе.       Теперь, лёжа под этим же небом в мрачном доме на площади Гриммо, Джейн смотрела на плывущие облака и чувствовала, как горло сжимается от подступивших слёз.       — Ты сохранил его, — прошептала она. — Ты сохранил этот момент.       — Я сохранил много моментов, связанных с тобой, — ответил Ремус. — Просто этот был… особенным. И мне удалось перевести его в заклинание.       — Иди сюда, — прошептала она, протягивая руку. — Это воспоминание не будет полным без тебя.       Он помедлил лишь мгновение — то ли удивившись её просьбе, то ли всё ещё не веря, что имеет на это право, — а потом лёг рядом. Осторожно, стараясь не нарушить созданного им волшебства, опустился на матрас, и тот прогнулся под его весом. Их плечи соприкоснулись. Джейн повернула голову, встречаясь с ним взглядом.       Под этим рукотворным небом, в золотистом свете искусственного солнца, его лицо казалось моложе. Морщины на лбу — не такими глубокими, шрамы — не такими резкими. Глаза, обычно настороженные и усталые, сейчас светились чем-то совсем иным — тёплым, почти мальчишеским. Словно он тоже вернулся в тот апрельский день, когда ещё не всё было кончено и не все были потеряны.       Джейн протянула руку и легко коснулась его лица кончиками пальцев, очерчивая линию скулы. Ремус замер. Его дыхание сбилось, но он не отстранился. Только прикрыл глаза, на секунду отдаваясь этому прикосновению, словно ждал его гораздо дольше, чем готов был признать.       — Спасибо, — сказала она одними губами.       Он открыл глаза, чтобы ответить, но не успел.       Джейн приподнялась на локте и, не разрывая зрительного контакта, медленно, почти невесомо прикоснулась губами к его губам.       Она почувствовала, как дрогнули его ресницы, коснувшись её щеки. Почувствовала, как его рука скользнула вверх по её спине и замерла между лопаток. В этом жесте было столько невысказанного, столько нежности, которую он не умел облекать в слова, что у Джейн защипало в глазах.       Как же ей не хватало его в Хогвартсе… И только теперь она ощутила эту тоску не только в мыслях и словах. Его руки согревали её медленно растекающимся теплом. Рядом с ним она чувствовала себя так, словно наконец вернулась домой, в место, где можно перестать бояться.       Поцелуй прервался ненадолго — лишь для того, чтобы они оба смогли перевести дыхание и взглянуть друг на друга. В этом коротком промежутке, заполненном только их неровным дыханием и далёким криком птиц, поместилось что-то огромное. Что-то, не требовавшее слов.       Едва заметно улыбнувшись, Джейн снова потянулась к его губам — на этот раз смелее, откровеннее, словно первый поцелуй разрушил какую-то невидимую преграду. Её пальцы скользнули вверх по его плечу, по шее, запутались в волосах на затылке. Она почувствовала, как его ладонь медленно двинулась вдоль её позвоночника, почти невесомо касаясь каждого позвонка, каждого изгиба её тела.       Где-то на границе сознания искусственное солнце начало клониться к закату. Облака окрасились розовым и золотым, а затем густо-сиреневым, и свет в комнате стал мягче, будто само заклинание опускало занавес, укрывая их от остального мира. Оно словно отзывалось на то, что происходило между ними. Или, может быть, сам Ремус, не замечая этого, менял его, подстраивая под ритм их дыхания, под стук сердец, под то, как его пальцы скользнули чуть ниже, к пояснице, туда, где заканчивалась ткань блузки и начиналась обнажённая кожа.       Перемену в ней Ремус заметил сразу. Её дыхание стало глубже, прерывистее, когда он случайно коснулся пальцами оголившейся спины. Он почувствовал, как она инстинктивно выгнулась ему навстречу, как сильнее сжались её пальцы на его плечах, как по телу пробежала дрожь.       И он замер.       Разорвал долгий поцелуй. Его дыхание сбилось. Он внимательно посмотрел ей в глаза, будто искал ответ на вопрос, который не решался задать, и не находил. Что-то в его взгляде изменилось: к нежности примешалась растерянность.       Джейн словно почувствовала это смятение, и её собственные глаза расширились от тревоги. Она смотрела на него испуганно, пытаясь прочесть его мысли. Может, она что-то сделала не так? Слишком поторопилась? Почему он остановился именно сейчас, когда всё было так… правильно?       — Всё в порядке? — одними губами прошептала она.       — Да, — ответил он чуть хрипло. — Просто…       Он долго смотрел на неё, изучающе. Его рука поднялась к её лицу, и он убрал выбившуюся прядку за ухо.       — То, как ты… — начал он и осёкся.       — Что?       Ремус отвёл взгляд и тяжело выдохнул.       — Я даже не знаю, как это сформулировать, Джейн… — он провёл ладонью по лицу, на мгновение пряча глаза. — Не считай меня самодовольным идиотом, но… Мерлин, как же это тяжело… Я чувствую твоё тело.       Она озадаченно прикусила губу, глядя на его напряжённый профиль.       — Твой запах… изменился, — продолжил он глухо, всё ещё не глядя на неё. — Я заметил это раньше. Сначала думал, что мне показалось… Но сейчас…       Он наконец повернулся к ней. В его глазах читалось что-то, чему Джейн не сразу смогла подобрать название. Не просто желание. Изумление. И страх. Тот же самый, что она видела в его взгляде последние несколько минут.       — Я поняла, о чём ты, — тихо сказала она, чувствуя, как к щекам приливает жар.       Она опустила взгляд на ворот его свитера, на выбившуюся ниточку вязки — куда угодно, только бы не смотреть ему в глаза.       — И… да, Ремус, ты прав. Я тоже это чувствую.       Слова дались ей тяжело. Она почти физически ощущала, как каждое из них царапает горло, но всё равно заставила себя продолжить. Торопливо, сбивчиво, будто боялась, что он поймёт её неправильно. Что подумает, будто она стыдится. А она не стыдилась. Она боялась совсем другого — что он отступит.       — Но ты же понимаешь, что это нормально? То, что я чувствую сейчас к тебе. Я люблю тебя, и физиологию между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу, никто не отменял.       Она перевела дыхание и наконец подняла на него взгляд.       — Но послушай. Если ты этого не хочешь, я не настаиваю. Мы никуда не торопимся. Правда.       — Я боюсь, — признался он.       Джейн замерла. Ладонь, всё ещё лежавшая на его груди, застыла прямо над сердцем, которое билось неровно, выдавая его страх с головой. Она почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами, как он задержал дыхание.       — Чего же? — спросила она тихо, не убирая руки.       Он долго молчал. Его кадык дёрнулся — раз, другой.       — Что ты пожалеешь, — выдохнул он. — Я вижу, что ты дрожишь. И я не знаю, от страха это, от холода… или есть другие причины.       Джейн медленно, прерывисто выдохнула. Её пальцы чуть сильнее сжали ткань его свитера.       — Я дрожу, потому что мне страшно, — призналась она, глядя ему прямо в глаза. — И потому что я хочу этого одновременно. Странное чувство — когда боишься и хочешь одного и того же. Я никогда…       Она облизала пересохшие губы. Язык едва слушался.       — Я никогда не была ни с кем, — она заметила, как дрогнуло его лицо, и поспешно продолжила, будто боялась, что он перебьёт: — Да, Ремус. Никого не было. Не смотри на меня так.       Она шумно выдохнула и запрокинула голову, уставившись в небо над ними, где первые сумерки уже покрывали облака тёмной дымкой. Так говорить было легче.       — Я не знаю, почему этого не случилось раньше. Может, я… — она коротко усмехнулась, пытаясь снять напряжение, — просто хранила себя для тебя, сама того не понимая. Да, мужчины были. Внимание было. Возможности — тоже. А я всякий раз… не могла. Словно что-то внутри говорило: «Не сейчас. Не он. Подожди». И я ждала. Даже не понимая, чего именно.       Она снова опустила взгляд и встретилась с ним глазами.       — А потом появился ты. И всё встало на свои места.       Ремус провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него растерянность, которая никак не уходила. Его пальцы слегка подрагивали.       — Я хочу пережить этот момент с тобой, — продолжила Джейн уже тише. — Потому что… я люблю тебя. И знаю, что ты сделаешь всё правильно.       Он всё ещё колебался, глядя на неё пристально, будто искал в её лице малейший намёк на сомнение, хоть что-то, за что можно было бы зацепиться и отступить. Его дыхание оставалось неровным, а в глазах застыла мучительная борьба между желанием и страхом.       Джейн видела эту борьбу и уже начинала жалеть, что вообще заговорила об этом. Может, стоило промолчать? Может, нужно было просто позволить всему идти своим чередом, без этих мучительных признаний? Зачем она всё усложнила? Зачем вывернула душу, если он всё равно сейчас отступит — вежливо, бережно, как умел только он, — а потом будет корить себя за это неделями?       Она уже открыла рот, чтобы сказать: «Забудь. Я не это имела в виду», но не успела.       — Если… — начал Ремус, — если ты готова. И если действительно этого хочешь. Тогда и я готов, Джейн.       Лёгкая дрожь прокатилась по её телу от макушки до пят. Она не верила своим ушам. Смотрела на него, ожидая, что сейчас прозвучит какое-нибудь «но», разумное возражение, которое перечеркнёт всё сказанное. Однако он молчал.       — Правда? — выдохнула она.       — Правда, — ответил он. — Но у меня есть одно условие.       Она сразу напряглась.       — Какое?       — Если ты захочешь остановиться или испугаешься, ты сразу скажешь мне об этом и не будешь думать о том, чего хочу я. Моё самое большое желание — не навредить тебе. Чтобы ни одно моё прикосновение не было против твоей воли.       — Хорошо, — сказала она уверенно.       — И ещё кое-что, — он чуть нахмурился, подбирая слова. — Если тебе будет больно, ты тоже сразу скажешь. Не будешь терпеть и делать вид, что всё в порядке.       — Ты не сделаешь мне больно, — прошептала она. — Я знаю.       — Ты не можешь этого знать, — возразил он мягко. — Поэтому просто пообещай.       — Обещаю.       Он медленно опёрся на локоть, глядя на неё. Его пальцы, слегка подрагивающие от напряжения, коснулись её подбородка. И он поцеловал её. Трепетно, неторопливо, так, будто благодарил за что-то бесценное. В каждом движении читалось одно и то же: «Я не наврежу тебе. Слышишь? Никогда».       Он прислушивался к каждому её вдоху и выдох. Когда осторожно опускал её на подушку, когда спускался поцелуями ниже: к подбородку, шее, ключицам. Он замирал всякий раз, когда она вздрагивала, и ждал, пока её дыхание снова выровняется. Джейн касалась его в ответ неуверенно, почти робко, будто до этого никогда по-настоящему к нему не прикасалась: её ладони скользили по его плечам, зарывались в волосы на затылке, но пальцы всё ещё дрожали. Она действительно боялась, но не его, а самой близости.       Его пальцы нашли пуговицы её блузки и замерли. Он поднял глаза. В них стоял немой вопрос, который он задавал каждым движением: можно?       — Да, — выдохнула она.       Он расстёгивал пуговицы одну за другой. Когда ткань разошлась, обнажая плечи, ключицы и кружевной край бюстгальтера, он не стал торопиться дальше. Просто смотрел. И в этом взгляде Джейн увидела столько нежности и восхищения, что к горлу внезапно подступил ком.       — Ты прекрасна, — сказал Ремус одними губами.       Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла смущённой и уязвимой. Джейн не привыкла, чтобы на неё так смотрели. Ей хотелось прикрыться, прижать руки к груди, спрятаться от его взгляда, который будто проникал глубже кожи… и одновременно хотелось, чтобы он смотрел вечно.       Ремус провёл костяшками пальцев от её шеи к середине груди, едва касаясь, словно рисовал невидимую линию. Джейн сжала губы, пытаясь подавить тихий стон, но он всё равно его услышал и на мгновение замер. Его потемневший взгляд снова поймал её глаза. Кожа под его пальцами покрылась мурашками, и он чувствовал это каждым прикосновением. От этого у него самого перехватывало дыхание.       — Всё хорошо? — тихо спросил он, хотя ответ уже читался в её полузакрытых глазах и в том, как она инстинктивно подалась вперёд, ища нового прикосновения.       Она только кивнула.       Тогда он снова коснулся губами её шеи — там, где бился пульс, — и медленно спустился ниже, к ключице. Кружевного края он коснулся поцелуем так осторожно, словно прикасался к чему-то священному.       Он раздевал её медленно, мучительно медленно для них обоих, останавливаясь после каждого предмета одежды, чтобы поцеловать обнажившийся участок кожи. Плечо — там, где у неё была маленькая родинка. Локтевой сгиб, где тонко бился пульс. Талию — особенно чувствительную к его прикосновениям. Джейн била мягкая дрожь от каждого движения его губ и рук.       Когда она осталась полностью обнажённой, первым её порывом было прикрыться. Она инстинктивно скрестила руки на груди, почти испуганно, смущаясь собственной наготы. Ремус не стал отдёргивать их и не сделал ни одного резкого движения. Вместо этого он накрыл её ладони своими — нежно, успокаивающе — и медленно, очень медленно отвёл их в стороны, открывая её всю.       — Ты хочешь остановиться? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.       — Нет, — прошептала она. — Просто… немного боюсь. Всё никак не могу расслабиться. Глупо, правда? Я столько ждала этого, а теперь…       — Это не глупо, — перебил он мягко. — Это нормально.       Он коснулся её подбородка большим и указательным пальцами и чуть приподнял лицо, заставляя встретиться с ним взглядом.       Она смотрела на него, чувствуя, как его большой палец медленно скользит по скуле — спокойно, размеренно, успокаивающе.       — Я здесь, — негромко продолжал он. — Я держу тебя. Я никуда не уйду. И я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Слышишь?       — Слышу, — выдохнула она.       — Чего ты хочешь, Джейн?       Это был не риторический вопрос. Он действительно ждал ответа — любого.       Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Холодная, всё ещё дрожащая ладонь резко контрастировала с его тёплой, чуть шершавой кожей. Несколько мгновений она молчала, проводя пальцами от скулы к виску, от виска к линии челюсти, будто проверяя собственную уверенность.       — Продолжай, — сказала она наконец. — Я не хочу останавливаться.       Он не ответил сразу. Смотрел на неё ещё секунду, две, словно искал сомнение. Но потом мягко, почти незаметно улыбнулся.       — Хорошо, — прошептал он и коснулся её губ.       Поцелуй был долгим, влажным, но всё ещё спокойным, без спешки. Его губы двигались мягко, почти лениво, словно пробовали её на вкус и не могли насытиться. Она ощущала его дыхание, близость, лёгкое касание его носа к её щеке.       — Но помни… — начал он, чуть отстраняясь.       — Я скажу тебе, если не захочу продолжать, — закончила она за него, и в голосе впервые мелькнула легкая улыбка.       Он коротко кивнул и сел ближе, не разрывая зрительного контакта. Его пальцы нашли край свитера, и он стянул его одним движением через голову.       Он сидел перед ней обнажённый по пояс, и она смотрела на него прямо, не отводя взгляда, позволяя себе то, чего раньше избегала.       Его плечи оказались шире, чем казались под одеждой. Руки — сильные, с проступающими венами на предплечьях. На груди — старые шрамы, пересекающие кожу. Она скользнула взглядом ниже, к линии рёбер и напряженному животу, и остановилась у пояса брюк.       Щёки слегка потеплели от смущения, но взгляд она не отвела.       — Ты можешь смотреть, — сказал он тихо. — В этом нет ничего постыдного.       — Я знаю, — ответила она и снова подняла глаза к его лицу.       Он вернулся к ней медленно, словно боялся разрушить хрупкое равновесие. Поставил локоть рядом с её плечом, склоняясь, и матрас прогнулся под его весом. Его лицо оказалось совсем близко, так, что она могла сосчитать каждую ресницу, увидеть золотистые искорки в серой радужке, разглядеть крошечный шрам над бровью, которого раньше не замечала.       Он снова заглянул в её расширенные глаза и на мгновение замер, будто ждал не приказа и не разрешения, а знака — малейшего движения, которое сказало бы ему: да, я не передумала.       И она дала ему этот знак. Подняла руку, коснулась его груди и медленно провела ладонью вверх — к плечу, к шее. Он чуть прикрыл глаза от этого прикосновения, но не отстранился. Наоборот, склонился ниже, уткнулся лбом в её лоб, и они замерли так на несколько секунд. Двое людей, разделённые лишь воздухом и последними барьерами, которые должны были вот-вот пасть.       — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал он.       — Я знаю, — ответила она. — Но всё нормально. Честно.       Он посмотрел на неё. В этом взгляде была целая вселенная: нежность, страх, желание, благодарность. И что-то ещё, чему не находилось названия.       И когда он снова поцеловал её — теперь уже глубже, увереннее, но всё ещё с той же непередаваемой бережностью, которая была его сутью, — она наконец подалась к нему навстречу, прильнув обнажённым телом. Джейн перестала следить за дыханием, за движениями, за мыслями, которые метались в голове. Осталось только тепло его губ, тяжесть его тела и его руки, всё ещё спрашивающие разрешения на каждое прикосновение.       Его ладонь легла на её талию и замерла там, словно он всё ещё ждал сигнала. Она ответила без слов — положила свою ладонь поверх его и чуть сжала пальцы. Можно. Иди дальше.       И он пошёл. Медленно, шаг за шагом, целуя её плечи, шею, ключицы. Он двигался по её телу так, словно читал древний манускрипт, бережно переворачивая страницы, задерживаясь на каждой строке, боясь пропустить что-то важное.       — Всё хорошо? — шептал он между поцелуями, и его дыхание обжигало её кожу.       — Да, — отвечала она всякий раз. — Не останавливайся.       И он не остановился. Но и не спешил. Двигался в том же ритме — медленном, тягучем, как апрельский закат, догорающий над ними. Они были так близко, как только могут быть двое людей, и всё же он продолжал сдерживаться, всё так же спрашивал, всё так же ждал, боясь спугнуть её.       — Ремус, — прошептала она, когда его поцелуи стали спускаться ниже.       — Мм?       — Я хочу, чтобы ты… — она запнулась, не зная, как сформулировать. — Сделай это.       Ремус поднял голову. Их взгляды встретились. Он медленно вернулся к её лицу, оставил короткий поцелуй на губах и тихо сказал:       — Я буду аккуратен.       — Я знаю, — прошептала Джейн в ответ.       Он избавился от остатков одежды. Джейн снова почувствовала, как её начинает бить дрожь. Ей было страшно, и она понимала, что это нормально, но рядом был он — её Ремус, такой нежный всё это время. И она была уверена, что он сделает всё правильно.       Несколько последних мучительных секунд прошло перед тем, как случилось то, чего Джейн ждала весь вечер и к чему её терпеливо подводил Ремус. Она всё-таки вскрикнула. Тихо, сквозь сжатые зубы, почти беззвучно, но он услышал. Этот звук пронзил его насквозь.       Ремус замер мгновенно. Полностью. Каждый мускул его тела напрягся в отчаянной попытке не двинуться ни на миллиметр. Он даже дышать перестал.       — Больно? — с тревогой спросил он.       Но Джейн не ответил — не смогла. Вместо этого её пальцы впились ему в плечо, и по щеке скатилась слеза. Одна, медленная, горячая. Она собралась на подбородке и упала на подушку, оставив крошечное тёмное пятно на светлой ткани.       Ремус задержал дыхание. Его глаза — расширенные, потемневшие от ужаса при мысли, что он причинил ей боль, — метались по её лицу, пытаясь уловить хоть какой-то ответ. Но не могли. Она была закрыта, но не от него — от ощущений, захлестнувших её. И всё, что удерживало его от того, чтобы отступить, — её обещание: если что-то будет не так, она скажет.       И он ждал.       Его мышцы дрожали от нечеловеческого усилия, с которым он сдерживался. Каждая секунда растягивалась в бесконечность, и в этой бесконечности было только её дыхание и его сердце, колотившееся где-то в горле. Но он ждал, давая ей столько времени, сколько нужно.       А потом что-то изменилось. Он почувствовал это раньше, чем она сказала: по тому, как разжались её пальцы на его плече, как расслабились мышцы живота, как бёдра чуть подались ему навстречу, инстинктивно, почти незаметно.       Боль начала отступать. А на её место пришло что-то новое, то, чему Джейн не могла подобрать названия. Это не было просто удовольствием — до него было ещё далеко. Это было ощущение полноты, правильности, того, что они наконец стали единым целым, и это целое оказалось больше, чем сумма их тел.       — Теперь можешь, — прошептала она. — Медленно.       И он двинулся.       Так медленно, так осторожно, что это было почти мучительно для него. Каждое движение давалось ценой огромного самоконтроля — он сдерживал себя так, как сдерживал зверя в полнолуние. Но если там была ярость, то здесь — любовь. И она требовала не меньших усилий.       Он не отводил взгляда. Смотрел на неё, как на чудо, которое вот-вот могло исчезнуть. Видел, как её губы приоткрываются, как ресницы подрагивают, как на щеках проступает румянец уже не от боли, а от чего-то совсем иного.       — Смотри на меня, — прошептал он, оставляя очередной поцелуй на её виске. — Не закрывай глаза. Смотри на меня.       Она смотрела. Видела, как напрягаются мышцы на его шее. Видела, как ходят желваки на скулах. Видела, как он борется с собой — с желанием ускориться, с желанием раствориться в ней без остатка, с желанием забыть обо всём и просто быть.       — Ремус… — выдохнула она благоговейно. — Я люблю тебя…       — Я тебя тоже, Джейн, — ответил он хрипло. — Я с тобой.       Джейн чувствовала, как напряжение внутри неё нарастает, но теперь это было другое напряжение. Оно скручивалось внизу живота тугой пружиной, разливалось по телу теплом, заставляло её пальцы сжиматься на его плечах, а дыхание — сбиваться. Она позволила этому чувству захлестнуть её с головой. Оно накрыло её волной, выгнуло спину, сорвало с губ тихий, протяжный стон — первый за весь вечер, который она не пыталась подавить.       Ремус позволил себе ускориться лишь для того, чтобы помочь ей пройти этот путь до конца. А потом, когда она выдохнула его имя — сдавленно, прерывисто, — он отпустил и свой контроль. Всего на несколько последних, отчаянных мгновений.       А потом тишина. Только их дыхание. Только два сердца, бьющихся в унисон. Только его вес, ставший вдруг тяжёлым, и её пальцы, которые всё ещё гладили его по спине — теперь уже медленно, успокаивающе.       Он скатился с неё, но не отстранился — притянул к себе, укрыл одеялом, зарылся лицом в её волосы. Джейн лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Её собственная дрожь прошла. Осталось только тепло, разливающееся изнутри.       — Ты в порядке? — спросил он тихо, не скрывая тревоги.       — Да, — ответила она, и по её губам расплылась слабая, усталая, но искренняя улыбка. — Более чем.       — Я не сделал тебе больно? В конце… я боялся, что…       — Нет, — перебила она, поднимая на него взгляд. — Ты всё сделал идеально. В конце было… Мерлин, у меня даже нет слов.       Он выдохнул — длинно, с облегчением — и поцеловал её в лоб.       — Я люблю тебя, — сказал он, осторожно очерчивая её скулу.       — Я тоже тебя, — ответила она. — И знаешь… спасибо.       — За что?       — За то, что… сделал всё так осторожно, — она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза. — И если тебе важно это слышать… я не жалею ни о чём. Ты невероятный…       Он ничего не ответил — только прижал её к себе крепче и уткнулся носом в её волосы. Несколько минут они лежали в тишине. Небо над ними давно погасло, и теперь только уличный фонарь бросал на стены бледные прямоугольники света. Ветер за окном завывал яростно, но им было всё равно.       Джейн почти задремала, когда мысль, крутившаяся на периферии сознания, всё-таки облеклась в слова. Она приоткрыла глаза и, не поднимая головы с его груди, тихо спросила:       — Ремус?       — Мм?       — Можно один вопрос? Он будет… достаточно личный.       Он чуть усмехнулся — она почувствовала это по тому, как дрогнула его грудь под её щекой.       — После всего, что между нами было, — сказал он, — я, кажется, растерял последние секреты. Спрашивай.       Она помолчала, собираясь с духом.       — Каким был твой первый раз?       Он замер, задышал иначе, глубже, и его пальцы, до этого лениво перебиравшие её волосы, на секунду остановились.       — Ох, Джейн, — выдохнул он. — Ты действительно хочешь это знать?       — Хочу.       — Это не та история, которой гордятся. Скорее наоборот.       — И всё же.       Он помолчал. Она чувствовала, как он смотрит в потолок. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, но спокойно — так, словно он доставал из дальнего ящика старую, пыльную вещь, которую давно не пересматривал. И она приготовилась слушать.       — Мне было около двадцати…. или чуть больше, — начал он глухо. — Я уже не помню точно. В то время, после… после твоей гибели, я отрицал любые близкие связи в своей жизни. Винил себя за то, что не спас тебя.       Он осёкся, подбирая слова. Джейн лежала, не шевелясь. Её ладонь лежала на его груди, и она чувствовала, как его сердце забилось тяжелее.       — Это случилось в маггловском пабе где-то в центре Лондона, — сказал он. — Я пил. Много. Больше обычного. Тогда я вообще много пил — это помогало забыться. Там была женщина, старше меня лет на десять, я даже имени её не помню. Она сама подошла, что-то говорила, а я почти не слушал. Просто смотрел на неё и думал о тебе. О том, что ты больше никогда не посмотришь на меня, не улыбнёшься… Мы сидели с Питером, и когда она отошла, он сказал, что мне пора бы жить дальше, мол, посмотри на Сириуса — он тоже пытается… И я послушал.       Он сглотнул. Его пальцы снова начали перебирать её волосы.       — Это было у неё на квартире, где-то в Ист-Энде, кажется. Я почти ничего не помню. Только обрывки. Голая лампочка без абажура. Запах дешёвого джина. И своё лицо в зеркале над кроватью… Я пытался представить на её месте тебя, — он горько усмехнулся, — не смог. И наутро мне было так мерзко, так стыдно, что я едва мог смотреть на себя.       Он замолчал. Тишина стала густой, почти осязаемой. Джейн не прерывала её.       — Через пару дней после этого я пришёл к Сириусу, — продолжил он. — Он тогда жил в маггловском квартале. И я спросил его напрямик, как он вообще живет дальше… спит с кем-то, не оглядывается назад.       Джейн затаила дыхание.       — И что он ответил?       — Он долго молчал. А потом посмотрел на меня… и я никогда не забуду этот взгляд. В нём было столько боли, столько всего, что он никогда не показывал на людях. «Думаешь, я не думаю о ней?» — сказал он. Голос у него был пустым. «Каждое утро, Ремус. Кажое. Я просыпаюсь от того, что вижу её лицо. Она снится мне каждую ночь, и каждый раз, когда я просыпаюсь, на секунду верю, что она рядом. Что она не мертва. А потом я открываю глаза — и её нет».       Джейн почувствовала, как к горлу подступил ком. Она почти физически ощутила эту необъятную боль утраты. Как же странно… они с подругами были живы, а их любимые всё это время страдали.       — «Поэтому я ни с кем не остаюсь до утра», — продолжил Ремус глухо, цитируя. — «Потому что по утрам у меня есть только одно лицо. Её лицо».       — А что было потом? — осторожно спросила Джейн.       — Потом он встал, налил нам обоим огневиски, и мы выпили молча. И больше никогда не говорили об этом. Но я запомнил тот разговор навсегда. Потому что именно тогда понял: Сириус не живёт дальше. Он выживает. Есть разница.       Джейн медленно выдохнула, чувствуя, как слова Ремуса оседают где-то глубоко внутри.       Он повернул голову и встретился с ней взглядом.       — Знаешь, что самое паршивое? — спросил он.       — Что?       — Что тогда я чувствовал себя так, будто предал тебя. Даже сейчас, когда я рассказываю об этом, я чувствую отголосок той вины. Хотя ты даже не была моей тогда. Мы даже ни разу не… — он осёкся, подбирая слова. — Ты была мертва. А я чувствовал себя так, будто изменил тебе.       Джейн приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. В бледном свете уличного фонаря его лицо казалось осунувшимся, но спокойным.       — Ты никого не предал, — сказала она твёрдо. — Ни тогда, ни сейчас. Ты был молод, тебе было больно, ты пытался выжить. И если та женщина дала тебе хотя бы минуту покоя в том аду, в котором ты жил, значит, всё было не зря.       Он долго смотрел на неё.       — Ты удивительная, — сказал наконец.       — Я знаю, — чуть улыбнулась она. — Но что именно сейчас тебя удивило?       — То, что ты спросила об этом. И то, как выслушала. Без ревности и… осуждения.       — А чего мне ревновать? — Она пожала плечами, но движение вышло не небрежным, а задумчивым. — Ты думал, что я мертва. Ты горевал. А я тем временем жила, не помня тебя. Видела только во снах твой облик, знала имя — и всё. Мы с Джоанной и Мией тоже выходили куда-нибудь проветриться, заводили знакомства, жили нормальной жизнью, насколько это вообще было возможно. Знаешь…       Она замолчала и посмотрела в потолок, погружаясь в воспоминания. Её пальцы рассеянно чертили круги на его груди.       — Был один вечер, когда меня будто током прошибло. Мы выпивали в пабе. Кажется, он назывался «Лисья нора», точно не помню… и Миа вдруг дёрнула меня за рукав блузки. Так резко, что я чуть не пролила свой напиток. Я повернулась к ней и замерла. У неё был такой взгляд… напряжённый, почти испуганный. Она побледнела как полотно и всё шептала: «Это он. Джейн, посмотри, это он». Я спросила: «Кто — он?» А она ответила: «Тот, кто мне снился».       Джейн перевела дыхание и продолжила, словно заново переживая тот момент.       — Честно говоря, я сначала хотела отмахнуться. Сказать, что наш мозг воспроизводит во сне лица, которые мы когда-то встречали, и не стоит зацикливаться на этом. Но когда я посмотрела туда, куда она указывала, меня саму пробрала дрожь. За столом у камина сидел парень — слегка вьющиеся волосы цвета воронова крыла. Красивый, даже слишком красивый, с этим высокомерным профилем. Я сразу поняла, почему он снится Мии. Он был из тех людей, которых невозможно забыть.       Она сглотнула.       — А рядом с ним сидел другой. Светлые волосы, чуть растрёпанные, будто он забыл причесаться. Виноватая, слегка смущённая улыбка, словно он извинялся перед всем миром за то, что вообще существует. И шрам, рассекающий щёку. Я тогда не поверила своим глазам. Потому что этот парень был так похож на того, кто снился уже мне. У меня сердце заколотилось так сильно, что в ушах зазвенело.       — «Лисья нора», говоришь… — прошептал Ремус, и в его голосе смешались потрясение и что-то похожее на горечь.       Он ненадолго замолчал, глядя куда-то мимо неё, будто тоже перенёсся в тот вечер.       — Я помню один вечер в «Лисьей норе», — сказал он. — Мы с Сириусом сидели у камина. Я был в особенно паршивом состоянии. Кажется, вскоре после того случая, о котором тебе рассказал. Почти не разговаривал, просто смотрел в стакан. А Сириус, как всегда, пытался меня растормошить — болтал о чём-то, шутил, делал вид, что всё в порядке.       Он нахмурился, выуживая из памяти подробности.       — И в какой-то момент я заметил, что на нас смотрят. Две девушки у барной стойки. Я поднял голову, встретился взглядом с одной из них — брюнеткой с острыми чертами лица, — а потом толкнул Сириуса локтем и сказал: «Бродяга, на нас откровенно пялятся те девушки».       Джейн затаила дыхание.       — И что Сириус?       — Сириус… — Ремус чуть усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Сначала отмахнулся. Сказал что-то вроде: «Пусть пялятся, мне какое дело». Но потом всё-таки обернулся. Посмотрел в их сторону. И замолчал. Просто замолчал посреди фразы.       Он повернул голову и встретился с ней взглядом.       — Я никогда не видел у него такого лица. Он был потрясён. Даже напуган. А потом вдруг встал и сказал: «Я хочу подойти».       В комнате стало очень тихо. Только снег шуршал за окном.       — И? — прошептала Джейн, хотя уже знала ответ.       — И не успел, — глухо сказал Ремус. — Когда он поднялся, вас уже не было. Только дверь закрылась. Он даже дошёл до выхода. Но вы словно растворились в воздухе. Потом вернулся за стол, сел и долго смотрел в стакан. А затем сказал: «Кажется, мне хватит». Я не сразу понял, о чём он. А он просто смотрел в одну точку.       Джейн чуть приподняла голову, вглядываясь в его лицо.       — Я спросил его: «Почему ты не пошёл за ними дальше? Ты же явно хотел». И знаешь, что он ответил?       — Что? — прошептала она.       — Он сказал: «Я подошёл к двери, Люпин. Уже взялся за ручку. И вдруг почувствовал запах. Персик и ваниль. Так пахли духи Мии. Я не чувствовал этого запаха с тех пор, как она…» — Ремус осёкся и сглотнул. — «Я замер, — сказал он. — Просто замер, как вкопанный».       В комнате повисла такая тишина, что Джейн слышала биение собственного сердца. Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором пронеслась та самая сцена — только теперь с другой стороны. Вот они с Мией, подгоняемые встревоженной Джоанной, поспешно покидают паб, даже не допив напитки. Вот Джоанна шипит сквозь зубы: «Вы что, совсем рехнулись? Так откровенно рассматривать незнакомых людей! Мы не знаем, кто они. Это может быть опасно!» Вот Миа оглядывается на дверь — раз, другой, — и в её глазах стоит странная, необъяснимая тоска, словно она надеется, что темноволосый парень выйдет следом. А вот она сама — Джейн — замедляется у самого порога, чувствуя, как что-то тянет её обратно. Что-то сильнее страха, сильнее доводов рассудка. Но Джоанна уже тащит их за руки, дверь закрывается, и колокольчик звякает в последний раз.       — Мы ушли, — прошептала она, открывая глаза. — Джоанна сказала, что мы совсем рехнулись — так откровенно рассматривать незнакомых мужчин в пабе. И знаешь… от Мии в тот вечер пахло именно так. Персиком и ванилью. Она не любит экспериментировать с парфюмерией.       Ремус медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу.       — Так он действительно чувствовал её, — тихо сказал он. — Хотя внешне вы были совсем не похожи…       Они помолчали. Где-то внизу негромко пробили старые напольные часы.       — А что, если ваши родители, — медленно произнёс Ремус, и его брови сошлись к переносице, — позаботились о том, чтобы вас никто из волшебников не смог узнать?       Джейн поджала губы. Мысль была неожиданной, но в ней чувствовалась пугающая логика.       — Не исключено, — задумчиво сказала она, и её пальцы замерли на его груди. — Если бы у меня был ребёнок и я знала, что ему грозит опасность… если бы понимала, что единственный способ спасти его — стереть память и спрятать среди магглов, я бы, наверное, сделала всё возможное, чтобы его не нашли. И не только Пожиратели. Вообще никто из волшебного мира.       Она убрала упавшую на лицо прядь и продолжила:       — Подумай сам: мы жили совершенно обычной жизнью. Нас ни в чём не ограничивали. Мы поступили в университет в другом городе, снимали квартиру, могли ходить куда вздумается. Никаких запретов, никаких надзирателей. И это само по себе странно, Ремус. Потому что где-то рядом рыскали Пожиратели смерти, шла война, исчезали люди. А мы — три девушки из старых магических семей — спокойно ходили по маггловским пабам, и никто нас не трогал. Никто даже не смотрел в нашу сторону. И если бы мы не привлекли своими взглядами вас… — Джейн поджала губы. — А ведь мы могли подойти.       — Могли, — кивнул в пустоту Ремус. — Всё могло сложиться иначе. Но что сделано, то сделано. Мы здесь сейчас. И это единственное, что имеет значение.       — Ты сейчас подумаешь, что я стала приверженкой Прорицаний, но всё же скажу это, — с тихой усмешкой произнесла Джейн. — От судьбы в какой-то степени не убежишь. То, что должно случиться, произойдет.       И от этой мысли у неё защемило сердце.       Ведь она знала о будущем. Знала то, чего не знал он, — то, о чём молчала все эти месяцы, запирая страх где-то глубоко внутри и заставляя себя не думать.       Она знала: в той реальности ни Ремус, ни Сириус не пережили вторую войну.       А что, если им не удастся переписать историю? Что, если всё равно наступит день, когда она потеряет их снова? Что, если все махинации с МакГонагалл и маховиком времени окажутся бесполезными?       Ремус будто почувствовал её перемену. Приподнявшись на локте, он внимательно вгляделся в её лицо. Джейн замерла. Её глаза — расширенные, блестящие в бледном свете уличного фонаря — встретились с его взглядом.       — Ты чего?       — Я не хочу сейчас об этом говорить, — глухо ответила Джейн. — Не сейчас. Не хочу портить вечер.       Она отвернулась, уставившись в стену.       — И не стоит меня допрашивать. Всё равно не скажу.       Ремус молчал несколько долгих секунд. Она чувствовала его взгляд на своём профиле — спокойный, но тяжёлый.       — Хорошо, — сказал он наконец без нажима, с тем особым пониманием, которое всегда обезоруживало её. — Я не буду спрашивать.       Она почувствовала, как он снова опустился рядом на подушку. Его ладонь легла ей на плечо и медленно, успокаивающе скользнула вниз по руке — к запястью, к пальцам.       — Если захочешь, расскажешь сама.       Джейн медленно выдохнула. Его рука тут же нашла её ладонь, и их пальцы переплелись.       — Хорошо, — прошептала она. — Спасибо тебе… за понимание.       Снег за окном падал всё гуще, заметая улицу. Старый дом на площади Гриммо затих. Вскоре Джейн провалилась в сон, и лишь после этого уснул Ремус.

***

      Сириус стоял у окна, прислонившись бедром к подоконнику, и лениво курил, щурясь сквозь сизый дым, который медленно расползался по комнате. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, тёмные волосы привычно растрёпаны, будто он только что в очередной раз раздражённо провёл по ним рукой. Миа поймала себя на том, что уже несколько минут просто смотрит на него, почти не вслушиваясь в треск поленьев в камине и завывания ветра за окном.       Странно, как быстро человек снова становится домом.       После её возвращения в этот мир прошло меньше полугода, а ей уже казалось, будто всё это было всегда, а то, что случилось раньше — смерть родителей, два скачка во времени, размеренная жизнь в маггловском мире, — всего лишь сон.       Сириус почувствовал её взгляд почти сразу и скосил глаза в её сторону.       — Ну? — протянул он с ленивой усмешкой. — Что такое?       Миа плотнее закуталась в плед, устроившись на подоконнике удобнее.       — Ничего.       — Врёшь.       В серых глазах мелькнуло знакомое цепкое внимание, от которого у неё до сих пор что-то предательски сжималось внутри.       — Ты уже минут пять смотришь на меня так, будто я сегодня особенно удачно существую.       Миа тихо фыркнула.       — Дашь затянуться?       — А я думал, ты бросила, — протянул он, лукаво заглядывая в её голубые, словно два топаза, глаза. — Пока была в Хогвартсе под пристальным взором мадам Амбридж. Или её розовый бантик гипнотизирует только учеников?       Миа вздохнула, закатив глаза к потолку. Она только перестала думать об этой высоковозрастной Барби — и вот опять.       — Я подумывала, честно, — она поджала губы, вспоминая ту ночь, когда они с Джейн и Джо нашли диадему и потом неслись через весь замок к Дамблдору. — Но виной тому была не Амбридж. Она, скорее, одна из причин, почему я не бросила. Одна мысль о ней вызывает столько стресса, что без сигарет я бы уже давно поехала головой.       Он протянул ей сигарету, случайно мазнув пальцами по её ладони. Миа едва заметно поёжилась от этого мимолётного прикосновения. Сириус тут же это заметил, и угол его рта дёрнулся в почти довольной ухмылке, но комментировать ничего не стал.       Миа затянулась, ощущая горький привкус на языке, а потом медленно выпустила дым в сторону окна. На холодном стекле тут же расплылось белёсое пятно.       За окном темнел Лондон — мокрый, зимний, холодный, — а здесь, в полутёмной комнате на Гриммо, было неожиданно спокойно.       — Я так рада снова чувствовать себя в безопасности… — тихо сказала она. — Просто быть здесь вот так…       Она не договорила. Не могла подобрать нужных слов. Но они и не требовались.       Сириус понял её без объяснений.       Последние месяцы они оба жили так, будто в любой момент всё снова могут отнять. И, наверное, именно поэтому эта тишина сейчас казалась почти нереальной: Миа рядом, её колени под его старым пледом время от времени касаются его плеча, запах табака смешивается с ароматом её духов, и нет необходимости каждую секунду ждать беды.       Иногда Сириусу до сих пор казалось, что он просто задремал где-нибудь в кресле и всё это ему снится.       Он покосился на неё — рыжую, упрямую, невозможную — и почувствовал то странное, тяжёлое тепло в груди, которое появлялось всякий раз, когда он вспоминал: она жива.       Мерлин…       После всего, через что она прошла, Миа всё ещё умудрялась сидеть здесь и улыбаться.       — Не привыкай слишком сильно к безопасности, — усмехнулся он наконец, наблюдая, как она стряхивает пепел в старую кружку. — С моим везением долго спокойно не бывает.       Миа тихо фыркнула, а потом вздохнула и покрутила сигарету между пальцев.       — Знаешь, Сириус, мы с девочками ходим по тонкому льду. После нашей последней встречи у меня разыгралась такая паранойя, что самой страшно. И, кажется, не без причины.       Сириус мгновенно насторожился, хотя внешне по-прежнему старался выглядеть невозмутимым. Однако Миа заметила, как напряглись его плечи, а глаза потемнели, словно налившиеся грозой.       — Амбридж устроила мне «милую беседу», — продолжила она. — И говорила о тебе. Она подозревает, что Гарри помогал тебе скрываться, пока ты был в бегах.       — Вот сука, — не сдержался Блэк.       Желваки заходили на его лице.       Сириус оттолкнулся от подоконника и прошёлся по комнате, раздражённо ероша волосы.       — Конечно, она что-то подозревает, — процедил он. — Такие, как Амбридж, всегда чуют, где можно вцепиться зубами.       Миа несколько секунд молча наблюдала за ним.       — Она сказала это не просто так, — тихо продолжила девушка. — Проверяла реакцию. Я старалась держать лицо, но, по-моему, она всё равно мне не поверила.       Сириус резко поднял на неё взгляд.       Теперь в его глазах было уже не раздражение, а едва сдерживаемая тревога.       — Поэтому я попросила Дамблдора передать тебе, чтобы ты не ждал сообщений, — закончила Миа уже тише.       Он замер на секунду.       Потом медленно подошёл обратно к окну и забрал у неё сигарету, делая слишком глубокую, почти жадную затяжку.       — Она больная фанатичка, — хрипло сказал он, стряхивая пепел в кружку. — А Фадж дал ей слишком много власти. Теперь эта жаба считает, что может лезть куда угодно.       Он помолчал, глядя в темноту за окном.       — И самое паршивое…       Сириус повернул голову к Мие.       — Она права.       Миа опустила взгляд на свои руки.       — Я знаю.       — И… ненавижу это признавать, — Сириус невесело усмехнулся и качнул головой, — но ты всё сделала правильно.       Последние слова прозвучали почти раздражённо. Будто ему физически не нравилось соглашаться с необходимостью держаться от неё на расстоянии. Миа осторожно подтянула колени к груди.       — Ты не обиделся?       Он шумно выдохнул дым через нос и отвёл взгляд.       — Разница между мной и Люпином в тот день была только в том, что он крушил всё в волчьей форме.       Угол его рта дёрнулся в кривой усмешке.       — А я — в человеческой.       Миа тихо фыркнула, и напряжение между ними немного ослабло.       — Я злился как чёрт, — признался он уже тише. — На Амбридж. На Фаджа. На всю эту дрянную ситуацию.       Он стряхнул пепел в кружку и лишь потом нехотя добавил:       — Не на тебя.       Последняя фраза прозвучала почти сердито, будто ему не нравилось вообще говорить о подобных вещах вслух.       — Просто ненавижу, когда ты оказываешься права.       Миа невольно хмыкнула.       — Вот это да… Сам Сириус Блэк признал мою правоту.       — Не привыкай.       Он указал на неё сигаретой, словно предупреждая.       — Ты вообще слишком часто оказываешься права для человека с таким отвратительным характером.       Улыбаясь, она поджала губы, подавляя желание съязвить.       — Мой характер — это ещё цветочки… Ты представляешь, Амбридж отстранила Гарри, Фреда и Джорджа от квиддича из-за того, что Малфой после поражения начал оскорблять Молли и Артура.       Сириус мгновенно вскинул голову.       — Что?       — А Крэбб или Гойл — я до сих пор не различаю, кто из них кто, — запустил бладжер уже после окончания игры, — продолжила Миа. — Но наказали, конечно, только наших.       Сириус зло рассмеялся.       — Ну разумеется. Потому что слизеринские ублюдки могут творить всё что угодно, пока их папочки дружат с Министерством.       Он нервно провёл рукой по волосам и принялся расхаживать по комнате.       Миа несколько секунд наблюдала за ним, а потом тихо продолжила:       — Джоанна слышала разговор Амбридж с Филчем. Он сказал, что в нас есть что-то знакомое. Я уверена, именно поэтому она пыталась подловить Джейн. Задала вопрос про методику защиты от летунов, как её преподавали в семидесятых. Джейн, естественно, сделала вид, что не понимает, о чем речь. По легенде мы учились гораздо позже, а сейчас она вообще изучает преподавание общих заклинаний.       — И что Амбридж? — спросил Сириус, возвращаясь к подоконнику, чтобы затушить сигарету.       — По-моему, Джейн была убедительна. Ты же знаешь нашу Джейн — ангелочек с лицом святой мученицы.       Сириус тихо фыркнул.       — До тех пор, пока кто-нибудь не наступит на её территорию.       Миа вскинула бровь.       — Ты сейчас о Тонкс?       — А о ком ещё?       Миа тихо рассмеялась, и Сириус на секунду задержал на ней взгляд. Уперевшись руками в подоконник, он оказался совсем близко, так близко, что при желании она могла бы коснуться его лица.       — Всё равно расслабляться нельзя, — уже серьёзнее сказал он, отворачиваясь к окну. — Очень плохая идея.       На мгновение Сириус задумался. Миа увидела, как изменилось его лицо: он будто смотрел не на ночной Лондон, а куда-то внутрь себя, что-то обдумывая и взвешивая. Заметив её внимание, Блэк всё-таки усмехнулся, словно пытаясь вернуть разговор в более лёгкое русло.       — И, кстати, о плохих идеях.       Миа напряглась. Сочетание этих слов и его тона никогда не предвещало ничего хорошего. Она нахмурилась и уже приготовилась к худшему.       Он оттолкнулся от подоконника и выпрямился, увеличивая расстояние между ними.       — После Рождества я выхожу на работу, — он сделал короткую паузу. — В Министерство. Мракоборцем.       Миа резко подняла на него взгляд. В её голубых глазах мелькнули такое откровенное изумление и тревога, что Сириус не выдержал и коротко рассмеялся.       — Да-да. Именно с таким лицом Кингсли мне это и сообщил.       — Ты сейчас серьёзно? — медленно переспросила она. — Ты. И Министерство.       — Звучит как начало очень плохой шутки, да?       Сириус сунул руки в карманы брюк и пожал плечами с показной лёгкостью. Но Миа видела: он был взвинчен, почти лихорадочно возбуждён.       И дело было вовсе не в Министерстве.       Впервые за долгое время Сириус снова чувствовал, что движется вперёд. Да, он выполнял задания Ордена, но они случались слишком редко. Большую часть времени приходилось сидеть на Гриммо, и перспектива настоящей работы казалась ему глотком свежего воздуха.       Миа это понимала.       И всё же внутри у неё что-то тревожно сжалось.       — Кингсли всё устроил, — продолжил он. — Не без скандалов, конечно. Фадж до сих пор смотрит на меня так, будто я могу разбить ему лицо прямо посреди коридора.       Сириус задумчиво наклонил голову.       — Хотя, если честно… не самая плохая идея.       Заметив её отсутствующий, затуманенный тревогой взгляд, он нахмурился.       — Миа, что с лицом?       — Я просто…       Она осеклась, прикрыла глаза, пытаясь разогнать тяжелые мысли, но безуспешно.       Сириус заметил это сразу. Улыбка медленно исчезла.       — Да, я понимаю твою реакцию, — сказал он уже тише. — Но Ордену сейчас как никогда нужны свои люди внутри Министерства.       Эти слова снова вернули её к статье о Стерджисе, которую она недавно читала в «Пророке». Он тоже состоял в Ордене. Тоже работал на Министерство. И в итоге оказался в Азкабане на полгода.       Но озвучить эти мысли сейчас, когда Сириус был таким воодушевлённым, значило бы поднести факел к пороховой бочке.       Он видел это.       Нет, буквально чувствовал, как мечутся её мысли.       — Миа, не молчи, — позвал он уже серьёзнее. — Скажи хоть что-нибудь.       Миа словно опомнилась. Глубоко вдохнула и выдохнула, а потом всё-таки слишком поспешно выдала:       — Ты меня ошарашил, Сириус. Правда. Это… в голове не укладывается.       Сириус коротко хмыкнул.       — Только не надо делать вид, что ты в восторге.       В его голосе уже проступало раздражение, но он сдерживал себя. Сунул руки глубже в карманы и отвёл взгляд куда-то в угол, лишь бы не смотреть на Мию.       — У тебя буквально всё на лице написано.       Миа нахмурилась.       — И что же?       Он невесело усмехнулся.       — «Сириус Блэк, это закончится катастрофой». Ты смотрела на меня точно так же тогда… в Визжайшей хижине. Перед самым уходом.       — Потому что мне не всё равно, что с тобой будет, ясно? — резко ответила она. — Но я не могу запретить тебе это, потому что свобода для тебя не просто слово. Это твой воздух.       Он дёрнул уголком рта, но усмешка вышла усталой.       — Да уж. Психотерапевт из тебя вышел бы херовый.       — Сириус…       — Что? Я пытаюсь разрядить обстановку.       Но получилось плохо.       Миа слезла с подоконника и плотнее запахнула плед на плечах.       — Хочешь знать, что я думаю на самом деле?       Теперь он посмотрел на неё внимательно. Миа даже уловила знакомую ноту вызова в его глазах, словно он говорил: «Ну давай, удиви».       — Думаю, ты прав, — горячо сказала она. — Ордену действительно нужны люди внутри Министерства. Нужен ты.       Сириус едва заметно напрягся, понимая, что это только начало и за этой фразой обязательно последует большое «но».       — И говоря о моих мыслях… ты тоже почти попал в точку. Только под «катастрофой» я уже рисую себе довольно отвратительную картину. Я боюсь, что они снова попытаются тебя подставить. Что Фадж при первой же возможности постарается избавиться от тебя…       Сириус медленно выдохнул через нос и прикрыл глаза, обхватывая пальцами переносицу. Кивнул коротко, почти механически, как человек, который заранее знает весь предстоящий спор.       И именно поэтому следующие слова Мии буквально выбили у него почву из-под ног.       — Но, чёрт бы тебя побрал… я слишком не хочу с тобой спорить.       Он поднял на неё удивлённый взгляд.       — Поэтому я принимаю это, — тихо закончила она. — Не поддерживаю полностью, нет. Мне всё ещё страшно. Но принимаю.       Миа перевела дыхание, будто сама не до конца понимала, как вообще решилась произнести это вслух.       — Всё-таки люди, которые любят друг друга, наверное, должны уметь принимать выбор друг друга. Даже если он им не нравится.       Повисла тишина.       Теперь уже настал его черёд застыть и смотреть на неё так, будто его только что оглушили заклинанием. Она не просто удивила его — она действительно его ошарашила.       И Мерлин… до чего же она сейчас была невозможной.       Потому что это была именно Миа — упрямая, вспыльчивая, невыносимая Миа, которая всегда шла напролом и спорила до победного конца. А сейчас она стояла перед ним, кутаясь в плед, стараясь скрыть за резким тоном тревогу в глазах, и всё равно пыталась быть рядом с ним, а не против него.       Что-то внутри Сириуса дрогнуло так резко, что стало почти больно.       Он шагнул ближе, сокращая остатки расстояния между ними.       Она действительно казалась маленькой рядом с ним. Хрупкой с виду. Но внутри этой девушки огня всегда было больше, чем во многих взрослых волшебниках, за плечами которых были годы опыта.       Сириус медленно поднял руку и положил ладонь ей на щёку, заставляя посмотреть на него. Большой палец легко скользнул по скуле.       — Миа…       Голос вдруг стал неожиданно тихим.       Он всматривался в её лицо ещё несколько секунд, словно пытался найти подвох. Потом хрипло усмехнулся:       — Тебя подменили?       — Что? — растерянно выдохнула она.       — Где моя невозможная скандальная фурия?       Миа невольно фыркнула.       — Она очень устала.       Девушка прижалась виском к его груди, словно силы действительно покинули её тело. Сквозь ткань рубашки она ощущала быстрое, тяжёлое биение его сердца. Этот звук будто возвращал её к жизни, помогал расслабиться, пусть будущее всё ещё пугало до дрожи.       Но сейчас он был здесь.       Её невозможный Сириус.       Она вдохнула знакомый запах табака, смешанный с древесными нотами парфюма, и прикрыла глаза. Руки скользнули по его талии, обнимая, а пальцы сжали ткань рубашки.       Сириус замер лишь на секунду.       А потом его руки сомкнулись вокруг неё крепче. Инстинктивно. Жадно.       Он уткнулся носом в её волосы и прикрыл глаза. Его ладонь медленно скользнула вверх по её спине поверх пледа, успокаивающе, почти машинально.       И от этого движения Миа вдруг почувствовала, как напряжение последних месяцев начинает понемногу отпускать.       — Выдыхай, малышка, — тихо сказал Сириус, касаясь губами её макушки. — У нас есть целые две недели, чтобы восстановить твои силы.       «Целые две недели…» — мечтательно повторила про себя Миа.       Она заставила себя не думать о том, что будет потом.       Не сейчас.       Сейчас он был рядом.       Она нехотя отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Серая бездна, в которой обычно плясали насмешливые искры или опасный огонь, сейчас казались удивительно мягкой.       От этого взгляда у неё перехватывало дыхание.       Хотелось отвернуться от смущения, но в то же время смотреть и смотреть бесконечно долго.       Она вдруг поняла, что хочет запомнить каждое мгновение этих рождественских каникул. Запомнить именно таким. Без страха. Без тревоги. Просто рядом с ним.       Миа поднялась на носочки и притянула его к себе за плечи.       Её губы нашли его совершенно естественно.       Плед с тихим шелестом соскользнул вниз.       На несколько секунд мир вокруг перестал существовать.       Мгновение — и мягкость в поцелуе сменилось глубиной, требовательностью и нуждой быть каждой клеточкой друг к другу ближе. Ладонь Блэка мгновенно легла ей на затылок, притягивая к себе.       Миа ощутила, как в комнате становится жарче — то ли от объятий Сириуса, державшего её крепко, то ли от чувства, которое постепенно разливалось по телу волнами. Она не знала точно. Но осознавала, что воздуха становится мало, а с губ только что сорвался предательский стон, выдающий её состояние с головой.       Услышав его, он резко разорвал поцелуй, тяжело дыша ей прямо в губы, и замер так близко, что их носы почти соприкасались. Его зрачки расширились, радужка опасно потемнела. В них появилась что-то такое, что заставило Мию сильнее сжать его плечи, чтобы не потерять равновесие.       — Потише, малышка… — хрипло выдохнул он, проводя большим пальцем по её талии. — Если мы продолжим в таком темпе…       Но вместо того чтобы дослушать его, девушка вновь приникла к его губам, запечатывая продолжение фразы, словно заранее соглашаясь на любое условие, которое он собирался выставить. Её запах — персик и ваниль — смешивался в непередаваемую смесь, от которой он вот-вот был готов потерять голову.       Не было ли её желание близости просто попыткой заглушить переживания и мысли, которые бились у неё в голове? Да и даже если так… кто он такой? Психоаналитик? Будет сейчас читать ей километровую лекцию о том, что это не выход? Нет. Он не имел на это права, потому что сам был таким же искалеченным человеком, который месяцами заливал свои потери алкоголем и выдыхал несправедливость этого мира вместе с сигаретным дымом.       Он не станет её лечить. Не сейчас. Не тогда, когда она приняла его таким, какой он есть, и не стала переубеждать в разумности его решения.       Одним плавным движением Сириус подхватил её под бедро, и Миа тихо выдохнула ему в губы от неожиданности. Через секунду она уже сидела на широком подоконнике, а он стоял между её разведённых коленей, не разрывая поцелуя ни на миг.       Его ладони легли ей на талию. Крепко. Собственнически. Губы медленно скользнули ниже — к шее, под линию челюсти, к ключице, заставляя Мию вздрогнуть и выгнуться навстречу его прикосновениям. Она чувствовала, как он улыбается ей в кожу, когда очередной её вздох становился слишком дрожащим. Чувствовала, как напрягаются его мышцы каждый раз, когда она прижималась ближе.       Она плавилась у него в руках, как воск свечи, становилась податливой. Её пальцы комкали ворот его рубашки, скользили под ткань, охлаждая прикосновениями его разгорячённую кожу.       Лишь ненадолго оторвавшись от Сириуса, Миа сняла через голову свитер и откинула его на пол. Ей стало невыносимо жарко. Хотелось ощущать его прикосновения не только на губах и шее. И он словно услышал её невысказанную просьбу: поцелуи опустились ниже — к ключицам, прикрытой топом груди, талии. Его руки блуждали по её телу, наслаждаясь бархатом кожи и волнами мурашек, возникающих от каждого касания.       Вскоре к свитеру присоединились и другие предметы одежды. Миа провела ладонями по его груди, и Сириус резко втянул воздух сквозь зубы. Под её пальцами перекатывались напряжённые мышцы, старые шрамы, горячая кожа. Она чувствовала, как быстро бьётся его сердце, и от этого внутри всё сжималось ещё сильнее.       Он заметил, как она смотрит на него, и на секунду замер, потом коротко усмехнулся — хрипло, почти беззащитно:       — Не смотри на меня так, малышка… а то я окончательно потеряю остатки разума.       Но, судя по тому, как снова прижался губами к её коже, разум он уже почти потерял.       Подхватив её на руки, Сириус преодолел несколько шагов до кровати.       Он уложил Мию на матрас и навис сверху, опираясь рукой рядом с её головой. Несколько секунд просто смотрел на неё. Волосы упали ему на лоб, серые глаза потемнели почти до чёрного. От этого взгляда у Мии перехватило дыхание. Он неприкрыто любовался ею, восхищался и будто до сих пор не верил, что она сейчас лежит под ним.       Медленно он наклонился к ней снова, продолжая свою сладкую пытку. Каждая клеточка её тела просила высвобождения. Сириус видел всё: как Миа выгибается ему навстречу, как каждый поцелуй вызывает дрожь и слабые стоны, как её руки тянутся к нему, как острые ногти оставляют жгучие следы на его коже.       Он наслаждался, ловил каждое её движение, хотя для него самого эта игра давно стала невыносимой. Внутри всё скручивалось в тугую спираль, но именно предвкушение удерживало его на плаву.       Он стянул с неё джинсы медленно, не сводя взгляда с её лица, словно ему было важно поймать каждую эмоцию, каждую дрожь, каждую попытку сдержаться. И когда её ладони скользнули к ремню его брюк, Сириус тихо усмехнулся — низко, почти довольно. Но в следующее мгновение перехватил её запястья одной рукой. Легко. Уверенно. Он завёл её руки вверх, прижимая к подушке над головой, и наклонился так близко, что горячее дыхание обожгло ей кожу возле уха.       — Терпение, малышка… — хрипло прошептал он.       От его голоса по спине Мии пробежала дрожь. Медленная. Тягучая. Она прикусила губу, глядя на него снизу вверх.       Он не сразу отпустил её запястья. Сначала медленно провёл большим пальцем по внутренней стороне, будто успокаивая. Или дразня ещё сильнее. А затем его ладонь скользнула вниз — по её руке, талии, животу. Так медленно, словно он уже наслаждался тем, как она сбивается с дыхания ещё до настоящих прикосновений.       Миа резко втянула воздух. Сириус заметил это мгновенно — уголок его рта дёрнулся в короткой, самодовольной усмешке.       Она хотела ответить что-то язвительное. Правда хотела. Сказать, что он явно пытается довести её до белого каления. Но вместо этого только сильнее выгнулась ему навстречу, когда его пальцы едва ощутимо коснулись внутренней стороны её бедра. Легко. Почти невесомо. И именно эта осторожность окончательно лишила её контроля.       Сириус смотрел на неё так внимательно, словно читал её тело лучше любых слов. Ловил каждый судорожный вдох, каждую дрожь под своими руками, каждое движение навстречу. И чем сильнее она пыталась держаться, тем отчётливее становилось — она уже давно перестала себя контролировать.       — Вот так… — почти довольно выдохнул он ей в губы.       Его пальцы наконец коснулись её там, где она хотела их больше всего. Медленно. Томительно. Без спешки. Миа задохнулась и вцепилась пальцами ему в плечи. Голова откинулась назад, ресницы дрогнули, с губ сорвался рваный выдох. Сириус на мгновение потерял остатки самообладания от этого звука.       Он накрыл её губы своими жадно, глубоко, не давая ей скрыть ни одного стона. Поцелуй был почти голодным, но его движения оставались мучительно медленными, будто он намеренно не позволял ей сорваться слишком быстро.       И это сводило её с ума. Она чувствовала его везде — в горячем дыхании, в тяжести тела над собой, в ладони на талии, в пальцах, от которых внутри всё стягивалось в тугой узел сладкого напряжения.       — Сириус… — выдохнула она прямо ему в губы.       Он тихо, хрипло выругался ей в шею, на секунду уткнувшись лбом в её висок, будто сам пытался удержать себя в руках. Она была слишком разгорячённой. Слишком готовой для него. И он пытался не думать об этом, но её дыхание, движения, запах — всё мешало.       Однако его пальцы продолжали свою медленную, мучительную ласку, и с каждым движением она дрожала всё сильнее, цеплялась за него всё отчаяннее.       Когда ритм изменился, мир для неё сузился до одной точки — его прикосновений. И через минуту она выгнулась дугой, задрожала всем телом, запечатлев в немом стоне его имя. Он смотрел на неё, не отрываясь, впитывая каждую секунду её удовольствия.       Мир рассыпался, а он удерживал её в этом распаде.       Она открыла глаза, всё ещё затуманенная, и увидела его взгляд — довольный, но неожиданно мягкий. В нём было больше нежности, чем она ожидала. Подрагивающими руками она потянулась к его лицу, и он наклонился навстречу.       Их дыхание смешалось в долгом поцелуе.       — Ты же не остановишься, правда? — хрипло спросила она.       — Ни за что, — ответил Сириус.       Дальше всё происходило уже без прежней медлительности — его самообладание трещало по швам.       Когда он навис над ней, он голос стал тише:       — Скажи, чего ты хочешь.       — Тебя всего, — сорвалось с её губ дрожащим шёпотом.       Она выгнулась к нему, волосы разметались по подушке, руки обвили его шею, и в этот момент он вошёл в неё медленно. Миа запрокинула голову, прикрыла глаза, расплываясь в блаженной улыбке. Как она ждала этого момента… но Сириус ждал его не меньше.       — Мерлин… Миа, как ты прекрасна, — выдохнул он, чувствуя её всю. — Это просто…       Но слов он не нашёл — да и не нужно их было больше. Время словно замерло, загустело, превратившись в тягучий мёд, в котором они тонули оба — медленно, сладко, безвозвратно. Момент единения затопил их целиком, вытесняя любые мысли. Остались только они: дыхание, горячие поцелуи, взгляды, полные не только страсти… но и обожания, любви, трепета.       Миа извивалась под ним, её бёдра тянулись навстречу, и эта готовность, эта безоговорочная отдача заставляла его нутро сжиматься.       Их дыхание смешивалось в одном ритме, сбивчивом, хриплом, будто оба боялись остановиться хотя бы на секунду. Сириус держал её так, словно каждое прикосновение могло стереть месяцы одиночества. Его руки скользили по её телу жадно, но не грубо, изучая, запоминая заново. Он менял темп, то дразня её медленными, глубокими движениями, то доводя до грани быстрыми, отчаянными.       Когда мир наконец раскололся на тысячу ослепительных осколков, Миа выгнулась ему навстречу в последний раз, чувствуя, как по телу разливается горячая волна. Она услышала, как Сириус выдохнул её имя — низко, хрипло, с почти отчаянной нежностью, — и почувствовала, как напряглось всё его тело, прежде чем он обмяк в её объятиях.       Тишина, наступившая после, показалась почти оглушительной.       Было слышно только их дыхание — всё ещё тяжёлое, всё ещё неровное. За окном по-прежнему выл ветер, бросая в стёкла пригоршни снега, но здесь, в этой комнате, мир сузился до размеров кровати и их переплетённых тел.       Сириус не спешил отстраняться. Он лежал, уткнувшись лицом в её шею, и чувствовал, как её пальцы медленно перебирают его волосы. В этом жесте было что-то успокаивающее для них обоих.       Сириус медленно приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на неё, и сердце вдруг тяжело толкнулось где-то под рёбрами.       Миа лежала на смятых простынях с полузакрытыми глазами, а на губах играла редкая для неё блаженная улыбка. Она выглядела умиротворённой. Словно наконец освободилась от тревог, терзавших её последние месяцы.       Рыжие пряди рассыпались по подушке тусклым медным светом. На шее темнели оставленные им следы, и от этого внутри снова шевельнулось что-то собственническое, дикое. Но поверх этого чувства неожиданно легло другое, тихое и непривычное.       Нежность.       И Сириус вдруг понял, что именно этого хотел больше всего: подарить ей хотя бы несколько часов покоя. Настоящего. Глубокого. Такого, в котором нет места страху.       Он осторожно перекатился на бок, увлекая её за собой. Миа тут же прижалась к нему, укладывая голову на плечо, и её рука легла ему на грудь, туда, где сердце всё ещё билось быстро и неровно. Он накрыл её ладонь своей.       Молчание между ними было удивительно спокойным. Без необходимости что-то говорить. Только тихое потрескивание старого дома где-то за стенами, далёкий шум зимнего ветра за окном и её дыхание, всё более ровное и глубокое.       — Вот так-то лучше, — пробормотал он почти неслышно.       Миа уже не ответила. Только сильнее прижалась к нему во сне.       Он наклонился, оставляя поцелуй на её макушке — невесомый, почти неощутимый, — и прикрыл глаза, погружаясь в сладкую дрёму.