Мечта в огне

      Декабрьский холод крепчает с каждым днём, являя свою дикую силу, которую столетиями не видят жители Акрала. Ещё вчера робкие заморозки казались лишь прелюдией к настоящей зиме, а сегодня уже трещат деревья от мороза, и тонкий ледок сковывает лесные воды за пределами защитного купола вечно тёплого города. Теперь и его граждане начинают ощущать всю суровость стихии сквозь огромную трещину, через которую прорывается с жутким воем снежная буря.              По городу расползаются слухи о том, что трещина в куполе становится всё больше, и что если её не залатать в ближайшее время, то Акрал ждёт неминуемая гибель. Старики припоминают далёкие рассказы о временах, когда всех этих технологий ещё не было, и люди жили в гармонии с природой, умея выживать даже в самые сильные морозы. И ведь, может быть, это сама природа предупреждает о надвигающейся опасности, которую не остановить этими защитными стенами?              Паника медленно, но верно просачивается в сердца горожан. А власть, как всегда, хранит молчание, уверяя, что всё под контролем, и что трещина будет залатана в кратчайшие сроки. Но кто поверит их лживым речам, когда даже самые отбитые оптимисты чувствуют леденящее дыхание смерти? Надежда тает с каждым днём, а вместе с ней угасает и вера в будущее Акрала.              Шепот о его гибели гуляет по закоулкам и проникает в каждые щели, словно ядовитый туман. Город, некогда символ технологического превосходства, теперь напоминает раненую птицу, запертую в прозрачной клетке. Дополнительные механизмы защиты, призванные оберегать от сурового внешнего мира, скрипят и стонут, предвещая неминуемый крах.              Сквозь плотные тучи и мерцающие панели купола пробивается лунный свет, искажая собой очертания улиц в ночи. Страх волнует воображение граждан, порождая из тени образы, от которых не сбежать. В некогда кипящих жизнью районах Акрала теперь лишь изредка проносятся автоматические уборщики, равнодушно заметающие грязь.              В домах, где когда-то жизнь шла своим чередом, а мечты подпитывали своими силами её шаги, теперь царит могильная тишина. Люди, сломленные безысходностью, заперлись в своих убежищах, словно в собственных гробах. Зомбировано всматриваются в экраны, где транслируются успокаивающие программы, отчаянно пытающиеся заглушить в каждом из них предчувствие неминуемого конца.              Слухи о причинах для беспокойств только множаться и переплетаются, создавая запутанный клубок лжи и правды. Одни винят учёных, пошедших на поводу у амбиций и создавших монстров, что не в силах контролировать. Другие — политиков, погрязших в коррупции и пренебрегающих безопасностью граждан. Но истина, словно тающий кусочек льда, ускользает от понимания, оставляя после себя лишь пресный привкус вины.              И когда у людей погаснет последняя оставшаяся надежда, а купол окончательно потеряет свою защитную силу, Акрал погрузиться в вечную тьму. Тогда-то шепот о его гибели превратиться в предсмертный крик, который эхом разнесётся по утопающей в чёрной слизи Диофференов земле. Это станет очередным напоминанием о том, что даже самые высокие технологии не могут спасти от судьбы, если она изначально уже предрешена.              Ведь я только звон,       Ведь я лишь трещина в этом замке из стекла…              Тонкий луч луны, проскользнув сквозь плотные шторы, робко касается смятой постели, где ворочается Даян. Лишь на седьмом году брака с Долорианом Диасом до неё, словно запоздалое эхо, доходит осознание бездны, которую она сама для себя уготовила. С каждым днём жизнь всё безжалостнее ставит перед выбором, где она, словно заворожённая, раз за разом выбирает наименьшее зло. И вот, снова шагнув в новую игру с ним, нутром ощущает, как всё глубже погружается в омут его грязных политических интриг.              Она помнит, как очаровалась Долорианом. Он предстал перед ней человеком, тщательно скрывающим от всех потенциал изменить целый мир. В тот знаменательный для их истории миг Даян осознала предначертанную ей роль музы будущего правителя Акрала, которому станет верной спутницей в грядущих переменах. Но с каждым днём все её ожидания, словно хрупкий лёд, только разбивались о скалы расчёта и цинизма мужа. До сегодняшней ночи.              Кажется, и этот монолит начинает давать трещину.              Не смотря на это, она продолжает ощущать себя пешкой на шахматной доске его амбиций, инструментом в достижении личных целей. Но теневой король, увлечённый игрой, даже не подозревает сколь многое может быть известно этой хрупкой фигуре. Даян получает информацию слишком легко, чтобы просто исчезнуть, но и оставаться рядом становиться всё опаснее. Порой, в глубине его ледяного взгляда, ей виднеется тень сомнения, мимолётный проблеск нежности. Но эти искры гаснут в тот же миг, сменяясь маской непроницаемой власти.              Тревога, подобно ядовитому туману, отравляет каждый вдох мыслями о будущем: что, если она станет ненужной? Что, если превратится в очевидную угрозу? В долгие ночи, когда Долориан исчезает за стальной дверью их тайного убежища, Даян словно пленница в темнице собственных страхов, перебирает в голове варианты спасения. Бежать без оглядки? Предать, нанеся удар первой? Или смириться с судьбой, ожидая неизбежного конца?              В столь мрачное время лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, кажется ей злой насмешкой, напоминая о потерянной — как теперь кажется, зря — чистоте и наивной надежде.              Вздрогнув от внезапного шума из гостиной, Даян резко садится в постели. Долориан ушёл пару часов назад, исчезнув в ночи, словно тень. И возвращаться домой до рассвета, если служба требует немедленного присутствия, было против его правил. Поэтому, стараясь не издать ни звука, она подходит к двери и, прислонившись к ней, напряжённо прислушивается к шепоту чужих голосов.              — Открой дверь, болван, — за грубым голосом следует приглушенный стук удара и чьё-то тихое: “Ауч”. — Паладин приказал доставить объект в мастерскую так, чтобы жена нас не застала.              — Время три часа ночи. Думаешь, ей есть чем заняться помимо сна? — бурчит себе под нос один из мужчин, потирая ушибленное плечо. — Да и с чего Паладину прятаться от неё? Если только госпожа Диас не такая же, как этот объект.              Тяжёлые шаги двух громил замирают у двери спальни Долориана. В тишине отчётливо звенит связка ключей, которую один из них торопливо перебирает, словно боится быть пойманным за руку. Замок щёлкает, и дверь бесшумно открывается.              — Кстати, чуть больше четырёх лет назад возобновили мирный договор между людьми и магами. Даже разрешение на браки между представителями дали, — мужчина перехватывает обмякшее тело, сползающее с плеч. — Так что твоя теория вполне реальна. Тем более про госпожу Диас ничего не известно. Откуда она, кто её родители, да и кто она вообще такая?              Увлекшись болтовней, солдаты не заметили, как приоткрылась дверь. В узкую щель Даян уже успела внимательно разглядеть их форму, удостоверяясь, что эти люди действительно работают на её мужа. В их разговоре не было особого смысла, но кое-что из сказанного всё же цепляет её сознание: оказывается, представители Акрала с презрением относятся к связям с магами. И из этого вытекал новый, тревожный вопрос — кто же рядом с ней на самом деле?              Любимый мужчина или Паладин враждебного государства?              — Жуть, если он всё-таки заключил брак с магичкой из Пандоры.              Прикусив губу, Даян старается унять дрожь от нехватки контроля над собственной магией.              Внезапное желание испепелить наглецов накатывает волной, и тут же отступает. Неужели эти фанатики действительно связаны с её мужем? Она всегда знала, что у него есть свои секреты, но чтобы настолько… Пренебрежение к магам у жителей Акрала носит почти религиозный характер, исходя из увиденного ею недавно в городе обезумевших служащих храмов. Но Долориан кажется весьма лояльным к её огненному дару, словно в его глазах это делает её особенной.              Что-то здесь не складывается. И Даян тут же начинает вспоминать рассказы Долориана о детстве, о строгом, но справедливом отце, о непоколебимой вере в традиции Акрала. Ни разу он не упоминал о ненависти к магии. Так что всё это ложь? Или он действительно принимает её такой, какая она есть, защищая от таких безумцев? Сердце разрывается от противоречий. Ей необходимо знать правду, понять, кто её муж на самом деле. Но как это сделать, когда вокруг одни враги, а единственный человек, которому она доверяет, оказывается ещё той загадкой?              Решение приходит внезапно.              Даян вылетает из спальни, как ураган, распахнув дверь с грохотом, от которого содрогнулись стены. С решимостью в глазах она врывается в соседнюю комнату, готовая вытащить на свет божий один из тщательно скрываемых скелетов мужа. И ведь доверил же он эту грязную работёнку двум болтливым идиотам, для которых сплетни оказываются важнее собственной шкуры. Что ж, три часа ночи – самое время проверить, насколько живуча оказалась эта "теория" на практике.              Как бы тщательно она ни осматривала пространство, так и не смогла сообразить, где мог разместиться тайный ход. Прикладывала ухо к стенам, перетрясла все полки, заглянула под диван и за него – пусто. Вход в лабораторию Долориана слишком хорошо спрятан. И это неудивительно, учитывая архитектуру дома: сверху – земля, а сбоку – прямо из скалы открывается панорамный вид на горы, леса и воду.              Даже сквозь ночной мрак в комнате ощущается царственный порядок, будто здесь не живут, а лишь существуют. Ни тени небрежности, ни грамма нарочитости. Взгляд скользит по безупречным поверхностям, не находя за что зацепиться. Единственным ключом к скрытому входу остаётся терпеливое наблюдение. Так что Даян медленно, словно крадущаяся тень, пятиться назад, пока спина не коснулась прохладной панели двери.              Сложив руки на груди, она прикрывает глаза, погружаясь в ожидание.              Сколько пройдёт времени — долгая вечность или мимолётный миг — прежде чем те двое болванов покинут мастерскую её мужа? Впрочем, всё это уже неважно, ведь девушка приблизилась к новой разгадке, тщательно скрываемой Паладином Акрала.              

       Пандора

                    За огромными коваными воротами поместья семьи Риел, каменные стены, будто змеи, обвивают плющ. Они проникает в каждую трещину и погружают дом в мрачную тень. Когда-то в этом доме звучал беспрерывный смех, устраивались необычайных тематик мероприятия, а теперь лишь одинокое эхо шагов Фреи разносятся по пустым залам. Внутри, сквозь паутину и пыль, пробивается лунный свет, высвечивая облезлую позолоту рам и тусклый блеск паркета.              Отец, всё ещё сломленный горем, бродит по комнатам, шепча сквозь полусон имя ушедшей жены. А Катарина, вернувшись уже во время комендантского часа, заперлась в своей комнате.              Фрея стоит посреди зала и прикрывает глаза. Внутри неё вскипает магия — тёплое, золотистое сияние, послушное её воле. Кончиками пальцев она касается холодной стены, и в её воображении вспыхивают яркие краски: на окнах восстанавливается фреска, с потолка вновь свисают роскошные люстры, а в нишах собираются по кусочкам изготовленные когда-то отцом статуи.              Пройдясь по обветшалому паркету, под девичьими руками дерево начинает сиять, как отполированное. Её способности уникальны не возможной опасностью, а своей искусностью. Ведь Фрея не просто создаёт — она видоизменяет, рождая этому миру собственное представление о тех или иных вещах, возвращая поместью его былую эксклюзивность.              Риел видит в каждом предмете, в каждом живом существе потенциал, скрытый за слоями пыли и забвения. И она, словно опытный скульптор, отсекает всё лишнее, обнажая истинную суть. Уже завтра здесь состоится ужин с Армстронгами, и это единственный шанс вернуть семье былое влияние. Так что Фрея, вкладывая всю свою любовь и надежду в это место, пытается, насколько это возможно, вдохнуть в умирающее поместье новую жизнь.              Этот дом, где реальность переплетается со сном, где прошлое встречается с будущим, где красота торжествует над увяданием, должен создать необходимое впечатление. Ведь девушка наполнила его не грубой силой, а тонким плетением энергии, искусством убеждения самой материи. И внутри её греет надежда, что Армстронги увидят не только обновлённые стены, но и душу этого места, его историю и возможный потенциал. Фрея действительно верит, что магия поместья, усиленная её собственной, поможет очаровать их и убедить дать им с Катариной шанс на лучшую жизнь.              — Ты могла бы помочь сестре с подготовкой, но вместо этого тихо наблюдаешь из тени.              В голосе Фреи слышится усталость, когда она обернулась к лестнице, ведущей на второй этаж. Там, словно тень, стоит Катарина, и на её лице отпечатано такое недовольство ночным переполохом, что она даже не пытается его скрыть. Морщинки меж бровей говорят сами за себя.              — Ты слишком зацикливаешься на видимости, Фрея. А для чего? — в голосе Катарины чувствуется упрёк и капля беспокойства за старшую сестру. — Ты беременна, Айдену уже некуда деваться. К тому же семья Армстронг благосклонна к тебе, как к отличной партии для их сына. Тебе стоит подумать о ребёнке и перестать использовать так много магии.              Фрея вздыхает, прикрывая глаза на мгновение. Ей кажется, что Катарина не совсем понимает как сложившееся впечатление влияет на восприятия тебя в обществе. И дело здесь не только в том, что о тебе думают сплетницы за чашкой чая, а в том, как все остальные начинают видеть мир вокруг тебя. Это как надеть очки с определённым фильтром. Если кто-то решил, что ты легкомысленна, все твои действия будут окрашены этой легкомысленностью. Твои достоинства станут казаться случайностью, а недостатки — закономерностью.              — Всё должно быть безупречно, Рина, — усталый голос Фреи эхом отражается от стен гостиной. Свет люстры, дробясь в хрустальных подвесках, вычерчивает на её лице причудливый узор теней, подчеркивая измученность. — Несмотря на то, что всё в нашем доме омрачено испорченной репутацией отца, мы не имеем права предстать перед монархией Пандоры в жалком виде. Честно признаюсь, мне надоело ходить по Академии с опущенной головой. Я хочу стать частью их семьи, ведь этот непростой шаг способен обеспечить достойное будущее.              Катарина поддаётся вперёд, спустившись на несколько ступенек, чтобы сократить разделяющее их расстояние. В зрачках сестры с каждым словом разгорается пламя, словно невидимый кукловод выкручивает регулятор ярости до предела. И неясно, от злобы ли это, внезапно вспыхнувшей в её душе, или от осознания безысходности, тяжким бременем давившей на плечи.              — Почему я должна терпеть осуждающие взгляды господ, когда мне самой есть во что ткнуть каждого из них носом?              Тихо произносит Фрея, больше размышляя вслух, чем обращаясь к Катарине. Внезапная пелена слёз застилает глаза, и она позволяет им хлынуть потоком, не сдерживаясь. Даже плача, она выглядит слишком милой. От этой картины Катарина, с досадливо поджатыми губами, замирает посреди лестницы. Беременность сестры выматывает её этими непредсказуемыми эмоциональными всплесками, которые, как ей кажется, отравляют Фрее каждый миг.              — Твои амбиции меня восхищают, сестра, — несмотря на внешнее спокойствие, Катарина нервно сжимает перило. — Но не питай любимых иллюзий насчёт семьи Армстронг: их благородная порода — хрупкая маска, за которой скрывается обработанная морскими водами горстка битого стекла.              Она старается говорить это с осторожностью, понимая, что Фрея может воспринять это в штыки.              — Империя понемногу тонет во мгле, и мы вместе с ней. Изо дня в день всё больше становится предпосылок к войне, и противниками могут оказаться далеко не Диофференны. Так что в сложившихся реалиях Армстронги — единственная опора. Пусть даже они и горстка стекла, осколки которого рано или поздно вопьются в твои руки. Но пока они блестят и отражают хоть какой-то свет, я думаю, есть смысл держаться за них.              — Меня пугает твоё внезапное политическое пробуждение, Рина, — говорит Фрея, аккуратно промокая рукавом халата влажные от потрясения глаза. В её взгляде читается не то восхищение, не то испуг. — В тебе оказывается есть потенциал стальной леди. Но твой нрав… твой характер — это неуправляемая стихия, опасная, прежде всего, для тебя самой.              Внезапно их разговор начинает набирать новые обороты, сменяя тему за темой.              Катарина молчит, терпеливо слушая и обдумывая слова старшей. На мгновение ей показалось, что Фрея намеренно продолжает разговор, подозрительно возвращаясь к теме “Власти”.              — Перестань надеяться на чудом оказавшегося поблизости Винсента, — произносит Фрея, удивляя младшую сестру неожиданным холодом в голосе. — Сегодня он позволяет тебе плясать в пламени его очарования, но завтра интерес к неприступной Риел угаснет, как искра на ветру. А ты ведёшь себя с ним противоречиво принципам и убеждениям господ, которым нас обучали. Играть по их правилам, Рина, необходимо хотя бы для видимости.              Катарина отводит взгляд, будто признавая правоту сестры, но усмешка, тронувшая её губы, выдаёт тщательно скрываемую игру.              — Судя по округляющимся формам, — бросает она взгляд на живот. — Ты слишком увлеклась.              — Этот костёр всё ещё разгорается, Рина, — голос Фреи звучит с настойчивой мольбой, словно она пытается разбудить сестру от опасного сна. — Один неверный шаг, одно неосторожное слово в сторону семьи Армстронг — и все наши мечты обратятся в пепел. Твоя импульсивность, любовь к риску… Возможно, поэтому тебя так и тянет танцевать на тлеющих углях! Но пора определиться: держать наследника Пандоры на расстоянии или подпустить к сердцу, хотя бы для видимости.              Катарина вздёргивает брови, невольно застыв в безмолвном изумлении от слов Фреи. Неужели внутри этой ангельской оболочки всё это время скрывалась настолько присущая магическому господству расчётливая душа? Это открытие болезненным диссонансом врывается в её картину мира, где сестре отводилась совсем иная роль. Теперь не осталось никаких сомнений: старшая Риел сблизилась с Айденом Армстронгом, движимая лишь собственными целями.              Недоверчивый взгляд Катарины скользит по лицу сестры, пытаясь найти хоть какие-то признаки лжи или притворства. Но в глазах старшей она видит лишь холодную решимость и неприкрытую уверенность в своей правоте. Впервые за долгое время Катарина ощущает себя маленькой и беззащитной перед этой новой, незнакомой Фреей. И это сбивает её с толку…              — Прости, Фрея, — произносит она, нервно приглаживая непослушные пряди, тщетно пытаясь скрыть дрожь разочарования, скользнувшую в голосе. — Но, боюсь, наши пути разойдутся, как только окончится завтрешний ужин. У нас с тобой схожее начало, но финал, увы, будет разным. Я принципиально не подпущу к себе Винсента, даже если сама фортуна улыбнётся мне. И между титулом Первой леди Пандоры и свободой… поверь, мой выбор падёт не на благо нашей страны.              Фрея приоткрывает рот, чтобы рассеять тень непонимания в глазах младшей сестры, но тут же замирает, закрывая его, словно захлопывает крышку шкатулки с собственными противоречиями. В этот миг она увидела себя со стороны — и увиденное было безобразно. Парадокс в том, что эта безобразность противоречит её собственным убеждениям. И в голове тут же возникает образ матери Айдена – ведь она тоже обрела влияние, забеременев от правильного мужчины.              Выждав подходящий момент, Катарина заканчивает, как ей кажется, бессмысленный разговор. Резко развернувшись, она собирается оставить Фрею наедине с потоком собственных мыслей. Но внезапный грохот разрушившейся стены, из которой с чудовищной силой вылетел Вин Риел, гулким эхом проносится по всему поместью. От этого сёстры вздрагивают и застывают на месте.              Как сломанная марионетка, их отец падает на пол и безвольно скользит до самой стены. Веки его судорожно сжимаются. И сквозь агонию его пробирает ледяная дрожь, что пронзает спину, несмотря на обжигающий жар, разливающийся от ядовитой слизи. Невыносимо-знакомая вонь гнили, исходящая от него, вместе со скверной проникает внутрь, отравляя каждый орган.              Не до конца осознавая происходящее, Фрея бросается навстречу незримой опасности. Но Катарина, молниеносно опережает её, вцепившись охолодевшими от страха пальцами в тонкую ткань ночнушки. Фрея оборачивается с растерянным взглядом и видит напряжённое лицо младшей сестры, устремлённое к зияющей дыре в стене. Там, в обрамлении обломков, восседает Диофферен — чуждый и непохожий на собратьев, будто совершенно иное существо.              Вцепившись когтистыми пальцами в незримый трон из камней и пыли, он безмолвно скользит взглядом по лицам собравшихся в зале. И когда его пронзительный взор встречается с испуганными глазами Катарины, до неё, как ледяная игла, доходит осознание: у этого существа есть глаза, полные человеческого разума – то, чего никогда не было у его безликих собратьев.              — Чего тебе нужно? — кричит Фрея, поддаваясь вперёд в надежде получить ответ.              Но Диофферен лишь молча переводит задержавшийся, полный заинтересованности, взгляд с Катарины на Вин Риела, который жестом руки приказал дочерям не двигаться.              В мгновении ока, словно тень, монстр спрыгивает со второго этажа и медленно надвигается на мужчину. Всё его тело, будто состоит только из застывшей смолы, которая медленно стекает, оставляя за собой липкий, мерзкий след. Когтистые пальцы, неестественно вытянутых конечностей, царапают паркет, оставляя в недавно воссозданных досках глубокие царапины.              Фрея снова оборачивается к младшей, и её взгляд встречается с суровым предостережением. Безмолвный приказ не дёргаться навстречу надвигающейся лавине ужаса. Ведь это существо до конца не исследовано и неизвестно, что может сделать в следующую минуту. Так что в те тягучие полминуты, пока он надвигается на Вин Риела, сёстры успевают без слов договориться о дальнейших действиях и незамедлительно приступить к их исполнению.              Обессиленная, предчувствуя тяжкий труд по повторному восстановлению поместья, Фрея медленно оседает на ступени, ища убежища за массивными перилами. Если ситуация наберёт критический оборот, то ей придётся бежать без оглядки, ведь никто поблизости не прийдёт на помощь семье с дурной репутацией. Такие правила, такая вот участь предателей страны.              Вин Риел замирает, парализованный страхом. Тело словно приростает к полу и его голову наполняет лишь пустой гул. Он жмуриться, желая закричать от боли, но из горла вырывается лишь хрип, слабый и бесполезный перед лицом надвигающейся угрозы. Диофферен приближается медленно к мужчине, будто наслаждаясь каждой секундой его агонии.              — Остановись, — Катарина возникает на пути существа, прикрывая собою отца, который находится уже в бессознательном состоянии. — Зачем ты это делаешь?              Фрея в ужасе смотрит через перила на бессмысленную попытку младшей сестры привлечь к себе внимание. А монстр, будто не понимая, продолжает надвигаться на девушку.              — Не притворяйся, — голос её звучит уверенно. — В каждом твоём движении сквозит человеческая искра. Так что давай заключим сделку, условия которой будут выгодные нам обоим?              На последней фразе Диофферен замирает возле Катарины, словно выкованная из тьмы фигура.              Возвышаясь над ней, он источает не просто силу, а первобытную мощь, напоминая о своём превосходстве. Скверна срывается с его тела и обжигает нежную девичью кожу, оставив зловещие следы, которые тут же исчезают вместе с багряным танцем магических узоров. В этом монстре просыпается исследователь, тот самый, что ещё недавно дремал в глубинах самой Катарины, разбуженный её смелостью и редкой магией.              Время замирает, будто сама вселенная берёт контроль над ситуацией. Взгляд Катарины, опалённый багряным пламенем магии крови, встречается с его бездонными омутами, в которых сгущается непроглядная тьма. И между ними возникает незримая нить, тугая и властная, словно поводок судьбы или петля неизбежности, затягивающая их всё крепче в свой зловещий узел.              — Я могу помочь тебе…              Едва слышно произносит она, пытаясь пробудить хоть искру человечности в его истерзанной душе. Диофферен, в ответ, обманчиво нежно касается её щеки когтистой ладонью, и в следующее мгновение, словно сорвавшийся зверь, оставляет на нежной коже глубокий, кровоточащий след. Алая струйка, прочёрчивая путь от щеки до ключицы, стекает вниз, и монстр жадно слизывает её своим мерзким, змеиным языком. В этот миг Катарине кажется, что это не просто жестокость, а зловещий ритуал, проверка на избранность, от которой она в ужасе вздрагивает.              Кровь, послушная её воле, яростно пульсирует, отзываясь на внутренний приказ, и глаза её вновь вспыхивают багряным пламенем, запуская механизм регенерации. На миг ей показалось, что Диофферену даже нравится этот алый отблеск, чуждый её обычному изумрудному взгляду. А по коже всё продолжают расползаться тончайшие алые узоры, светящиеся руны, что проникают вглубь, вплетаясь в сеть сосудов, подпитывая её жизненную силу.              Магия крови для Катарины – тёмное проклятье, обернувшееся спасением. И она готова использовать её снова и снова, не щадя себя ради защиты тех, кто ей дорог.              Диофферен наблюдает за процессом её регенерации с нечитаемым лицом, словно узрев в этом таинстве нечто, сокрытое за пеленой реальности, недоступное простому смертному. Он склоняет голову, вглядываясь в преображение, но маска его остаётся непроницаемой. Лишь на миг, словно неохотно, в глубине его зрачков возникает тень воспоминания – призрачный отблеск минувшего.              Видение исчезает, и существо вновь обретает прежний облик демонической фигуры, источающей ледяное величие и безграничную власть. Но теперь в его взгляде есть нечто новое – едва уловимый отблеск сомнения, слабая искра заинтересованности. Он смотрит на Катарину, словно впервые по-настоящему видит её, и в этом взгляде нет ни ненависти, ни презрения, лишь холодное, аналитическое любопытство ученого, изучающего диковинный артефакт.              — Интересно… — хрипло произносит он, и этот звук звучит для неё как приговор.                      Акрал                     За огромным зеркалом спальни Долориана Диаса, бесшумно раздвинувшись, предстаёт тёмная пасть лифта, впуская Даян. Она проходит внутрь и замирает, устремив решительный взор в бесстрастное зеркальное полотно на стене кабины. Там, за её спиной, догорают в синем пламени два призрака – бывшие солдаты Акрала, обращаясь в пепел. От них остаётся лишь едкий запах и воспоминания о преданности её мужу.              Взгляд Даян скользит с обугленных теней на собственное отражение. Осторожным касанием кончиков пальцев она стирает со щеки осевшую сажу – последнюю отметину тех, кто служил теперь лишь тлеющим напоминанием о власти. Голова склоняется, будто зачарованная, к мерцающему огоньку кнопки "вниз". И девушка касается пальцем прохладного металла, запуская безмолвный механизм.              Спуск длится бесконечно долго. Каждый метр, уходящий вниз, приближает к цели, к тому, ради чего Даян и затеяла эту опасную игру. Она решила перестать прятаться в тени, безропотно внимая приказам Паладина, и начать действовать самой, во имя Святой Пандоры. Ведь она рождена под знаменем монархии, и значит, до последнего удара сердца верность стране – её священный долг.              В гнетущей тишине лифтовой шахты слышится лишь монотонное гудение моторов да глухой стук девичьего сердца, отсчитывающего секунды до кардинального поворота в их с мужем отношениях.              Двери лифта распахиваются, и Даян оказывается в лабиринте из стали и бетона.              Гудят генераторы, потрескивает дуговая сварка, и воздух кругом пропитался запахом машинного масла и каких-то неизвестных ей паров газов. Стены увешаны чертежами, исписанными математическими формулами и эскизами невероятных механизмов. Огромные манипуляторы с гидравлическими щупальцами застыли в неестественных позах, словно механические насекомые, ждущие команды. На верстаках громоздятся детали: шестерни, пружины, провода, странные кристаллы, мерцающие слепящим светом.              Даян с тревогой осматривает это царство инженерной мысли. Её муж, талантливый изобретатель и военный, посвящает себя борьбе с монстрами, заполонившими планету Терра. Но всё чаще в её голове возникает мысль: а что, если всё это оружие предназначается не только для чудовищ? Что, если оно будет использовано против магов, последних защитников этой земли?              Резкий звон цепи, словно удар хлыста, заставляет Даян насторожиться. Она идёт на звук, ведомая смутным предчувствием беды. И то, что предстаёт её взору в полумраке подвала, поражает своей первобытной жестокостью. На стене, словно трофей или чудовищный экспонат, на звенящих цепях висит девушка. Её грязное, измученное лицо, с высохшими разводами от слёз под глазами, кричит о нечеловеческих страданиях. Остатки одежды, некогда полностью скрывавшие её тело, теперь представляют собой лохмотья, пропитанные магической кровью. По всему видно, что те два амбала притащили её сюда прямиком после зверского допроса из самого сердца столицы.              Не нужно обладать даром предвидения, чтобы почувствовать – в этой незнакомке с бледно-розовыми волосами теплится магия. И Даян, как никто другой, понимает, с какой ненавистью и презрением в Акрале относятся к тем, кто осмелился родиться магом или связать свою судьбу с колдовством. Не зря же на многих домах здесь, словно зловещее пророчество, выцарапана одна и та же пугающая фраза: “Кровь к крови, грязь лишь к катастрофе”.              — Ты вновь позволяешь себе лишнего, Даян.              За её спиной звучит недовольный голос и тяжёлые шаги, приближающиеся всё ближе.              И Даян замирает, скованная невидимыми цепями страха. Лишь голова её медленно поворачивается в сторону Долориана, крадущегося из-за спины, словно хищник, выслеживающий добычу. Он устало снимает с рук перчатки и, с презрительной небрежностью, швыряет их на металлический стол, стоящий поодаль от застывшей фигуры жены. Скрип отодвигаемого стула пронзает тишину, когда Долориан опускается на него, одаривая Даян испепеляющим взглядом.              — Что ты собрался с ней здесь делать? — злобно шипит Даян.              В её голосе кипит недовольство и испуг, вызванные увиденным в его мастерской.              Диас, облокотившись локтём о стол и подперев голову ладонью, прищуривается:              — Этот вопрос продиктован женской ревностью или банальным человеческим любопытством? Учти, Даян, что бы ты сейчас ни ответила, я восприму это как проявление ревности, ибо прекрасно понимаю, насколько двусмысленно эта сцена выглядит со стороны.              Даян, даже не произнеся ни слова, всем своим видом выдаёт охватывающее её ревнивое чувство. Но внезапно она успокаивается, и на её губах появляется странная ухмылка, смысл которой понятен лишь ей самой. Словно пелена спадает с её глаз, и перед ней открывается истинное понимание происходящего. Как же сложно сквозь розовые очки разглядеть очевидное. Теперь игра приобретает новый оборот, и путь к её тайной мечте всё отчётливее разгорается синим пламенем предательства и разочарования по отношению ко второй личности Долориана Диаса.              — Зачем в секретной мастерской Паладина Акрала, в которой он создает оружие и экспериментальные механизмы для своей страны, незаконно находится особа, обладающая магическими способностями? — она быстро сокращает между ними расстояние, оказываясь над мужем, уперевшись своими ладонями по бокам от его головы. — Если только власть людской стороны не передала ему разрешение на подготовку к Прокси-войне с Пандорой.              Долориан, до этого момента сохранявший каменное спокойствие, вздрагивает.              В его глазах проскакивает замешательство, тут же сменяющимся привычной маской безразличия. Он знал, что рано или поздно до Даян всё-таки дойдёт настоящий его род деятельности в Акрале, но не ожидал, что это произойдёт так скоро и в такой неподходящий момент. Словно загнанный зверь, он бегло оглядывается по сторонам, ища пути к отступлению, но его мастерская, с её прочными стенами и автоматическими замками, не даст ни единого шанса.              — Браво, — произносит Долориан с издёвкой, лениво хлопая в ладоши. Его взгляд, словно раскалённое клеймо, прожигает собеседницу насквозь. — Я загнан в угол собственной глупостью, той самой, что когда-то возомнил обуздать брачными узами. Знаешь, недаром же говорят, брак хорошим делом не назовут. И как бы ни старался, ты всё так же любопытна и будто недоверчива ко мне. Скажи, — он опасно приближается, его лицо оказывается в дюйме от её, — неужели тебе так и не надоело притворяться рядом со мной, покорно исполняя каждую мою прихоть?              В глазах Даян проскакивает искра, мгновенно погасшая под маской непроницаемости. И она не отшатывается, не вздрагивает, лишь слегка приподнимает подбородок, демонстрируя упрямство, которое так его раздражало и в то же время притягивало.              — Ты сам выбрал для нас этот путь, — спокойно отвечает она, качая головой из стороны в сторону. — И я лишь иду по нему рядом с тобой. Разве я когда-то лгала тебе о своих чувствах? Я говорила прямо, как оно есть. Разве я обещала то, чего не могла сделать? Я сожгла для тебя с десяток людей и магов. Так почему человек, которому я однажды доверила саму себя, теперь пытается создать то, что способно меня убить? Эта боль прожигает осознанием, Риан…              Долориан молчит, утопая во влажной глубине её глаз. В её словах звучит правда – колкая, как битое стекло, и неумолимая, как приговор. Когда-то, опьянённый страстью и жаждой обладания, он сам воздвиг вокруг неё неприступную крепость из собственных ожиданий, а теперь упрекает её в том, что она не пылает костром в этой золотой клетке. Зная Даян достаточно хорошо, он не разжигает тлеющий уголёк спора, хотя нутром чувствует: как бы он ни пытался оттянуть неизбежное, она всё равно доберётся до самой сути, до дна их общего несчастья.              — Что, если я прямо сейчас захочу сжечь тебя заживо? — слова Даян срываются, словно раненная птица. В голосе её дрожь, а глаза накрывает пелена обиды и горького разочарования. Уголки губ трогает кривая, ледяная усмешка. — Ты уже создал то самое оружие? Готов осуществить желание глав Акрала или мне послушно подождать, пока ты собственноручно накинешь мне петлю на шею? О, чистейшая власть…              Каждое предложение Даян впивается в него, как осколок стекла. Он всё также молчит, не в силах вымолвить ни слова в своё оправдание. Её обвинения справедливы, но основаны на полуправде, на страхе перед тем, чего она не понимает. Оружие… да, он почти создал его. Но не для того, чтобы уничтожать, а чтобы защищать граждан Акрала. Разве она не видит здесь разницы? Или она очевидна лишь ему одному?              — Даян, — ладонь Долориана, словно тень, скользит по шее жены. Касание — обманчивый бархат, скрывающий стальную хватку. С каждым словом давление усиливается, и угроза сгущается вокруг, как предгрозовой мрак. — Если бы я хотел, чтобы с тобой случилось то, о чём ты говоришь, — он едва заметно кивает в сторону висящей на стене пленницы, не разрывая взгляда, — то по их прихоти там висела бы сейчас не она, а ты. Так что тебе стоит быть благодарной уже за то, что ты жива и дышишь этим воздухом. И исключительно потому, что небезразлична мне.              Даян, не веря своим глазам, судорожно цепляется дрожащими руками в реальность, до последнего мгновения не отрывая взгляда от его глаз. Даже когда смертельная тень начинает затягивать её сознание, она цепляется за его слова, движимая одним лишь мучительным любопытством. И когда его речь, словно приговор, обрывается, её тело, словно сломанная кукла, обмякает и бессильно падает на его плечи.              Устало вздохнув, Долориан поднимается со стула, словно сбрасывая с себя груз этой ночи, при этом не позволяя голове Даян удариться о бетонную поверхность. Он перешагивает через неё, направляясь к одной из металлических секций, укрытых в стене мастерской.              Замок отзывается щелчком на введённый код, и Долориан извлекает оттуда устройство, напоминающее зловещий ошейник. Этот широкий ободок – необходимость, способная становиться невидимой от ненужных глаз. И всё для того, чтобы безжалостно контролировать магические порывы граждан Пандоры, словно оковы для диких зверей.              Медленно, словно ведомый неведомой силой, он приближается к Даян. Тишина, внезапно повисшая в воздухе, становится невыносимой, давящей. В ней слышится лишь гул работающих механизмов мастерской, монотонный и неумолимый. Нависнув над ней, он вновь переживает эхом их недавний разговор. Слова кружатся в голове, сталкиваясь, образуя хаотичный вихрь сомнений.              Господин Диас взвешивает каждое "за" и "против", мучительно пытаясь определить, достоин ли всё ещё доверия человек, лежащий у его ног. И после долгой, изматывающей внутренней борьбы, он опускается на корточки рядом с Даян. Он касается пальцами холодного металла замка на её шее, и тот щёлкает, зафиксировав гладкий, обжигающе холодный обруч экспериментального устройства – наследие многолетних трудов его семьи.              Тыльной стороной ладони Долориан стирает слезу, сорвавшуюся с нежной щеки супруги, и бережно поднимает её на руки, прижимая к себе с отчаянной силой, словно страшась, что она исчезнет, оставив в нём лишь пустоту. Он чувствует её хрупкое тело, невесомое в его руках, и вина разъедает его изнутри. Он знает, что этот ошейник – не просто средство контроля, а символ их сломанной свободы, символ его собственного бессилия перед системой. Но он также знает, что это единственный способ защитить её, уберечь от неминуемой гибели, которая ждёт любого мага, осмелившегося противостоять власти Акрала.              — Ты больной ублюдок.              Голос, словно лезвие, прорезает тишину, заставив Паладина вздрогнуть и обернуться. Взгляд его проскальзывает по пленнице, словно по предмету интерьера, не заслуживающему внимания.              — Я скоро вернусь, — говорит он, и маниакальная ухмылка, словно тень безумия, внезапно появляется на его лице. — Не скучайте, госпожа Дарлинг. Мы продолжим наш допрос.                      Пандора                     За окном зимний вечер. Холодный и мрачный нападками монстрами на государство Пандора, но при этом невероятно красивый и сказочный. Снег падает крупными хлопьями, укрывая землю пушистым ковром, искрящимся в свете редких фонарей. Ветер завывает между деревьями, будто предвещая беду, но в воздухе чувствуется и что-то волшебное, неуловимое.              Винсент подходит к зеркалу, чтобы осмотреть себя перед выходом. Вид представителя монархии всегда должен быть безупречен, и у него попросту нет права выглядеть неподобающе на людях, когда вся власть государства в руках его репутации. Бегло бросает взгляд на шкафчик своего стола и не долго думая, открывает его, чтобы убедиться, не копался ли кто из прислуги в его личных вещах. Ведь именно в этом шкафчике лежат множество фотографий одной блондинистой особы и цепочка с кулоном в виде бабочки, который она обронила, когда они столкнулись в лесу со стаей Диофференов.              Сердце наследника сжимается виною каждый раз, когда он видит этот кулон, и не может решиться вернуть его девушке. Подарок, подаренный ей матерью незадолго до трагедии “Увядающего балла”, – одна из тех самых вещей, которыми Катарина дорожит. И Винсент до сих пор не может поверить, что такая хрупкая особа обладает такой внутренней силой, способной противостоять не только ночным монстрам, но и презрению всего мира. В ней определённо есть стержень “Первой леди”, но её непредсказуемость заставляет уже не в первый раз усомниться в этом.              Захлопнув дверцу шкафчика, Винсент решительно направляется к выходу. Сегодняшний вечер, ужин в честь помолвки Айдена и Фреи, должен, наконец-то, принести ответы. Отец пообещал раскрыть тайну, над которой наследник Пандоры неделями ломал голову, вглядываясь в лица девушек Академии, словно пытаясь прочесть их мысли. Неожиданно на губах Винсента появляется хищная ухмылка, а по венам уже разгоняется адреналин, заставляя сердце бешено колотиться в предвкушении, грозя вот-вот вырваться из груди.              “Нет, этого не может быть. Всё ведь не настолько очевидно…”              Выходя из комнаты, Винсент на ходу накидывает на себя тяжёлое зимнее пальто поверх белоснежной кофты. В голове вихрем кружатся обрывки разговоров, случайные взгляды, намёки, брошенные отцом в последние недели. И он тут же хмурится, накидывая шарф пока минует лестницу. Наследник искренне не понимает отца. Зачем весь этот фарс с помолвкой старшей дочери Вин Риела? Зачем столь бессмысленная демонстрация лояльности к человеку, который предал родное государство?              Всё это – части мозаики, которые только сейчас, кажется, начинают вставать на свои места.              “Неужели разгадка так близко, что до неё можно дотянуться рукой?”              Шаги Винсента ускоряются, когда он приближается к главному залу, где вся семья уже собралась, готовая покинуть родовое поместье Армстронгов. Поглощенный мрачным предчувствием, он словно идёт сквозь густой туман, не замечая ничего вокруг, и мысли о предстоящем ужине наваливаются на него тяжёлыми глыбами неизбежной обреченности.              Брак с Фреей Риел… Не является ли это ещё одним изощрённый способом отца указать Айдену на его место, на его ничтожное, трущобное происхождение? Он и так чувствует себя пешкой в этой беспощадной игре, марионеткой, дёргаемой за ниточки политических амбиций. И осознанно идёт на жертвы, принося собственную жизнь на алтарь будущего – своего и матери. Противиться воле монарха – равносильно подписанию смертного приговора. Поэтому остаётся лишь смириться и наблюдать, как рушится его мир, погребенный под обломками королевских интриг.              Как ни парадоксально, но кажется, что они с братом оба обречены на несчастье в любви. Ведь власть – это тяжкое бремя древа жизни, не позволяющее хрупкому цветку счастья распуститься.              Улица встречает колючим ветром и острыми снежными хлопьями, больно жалящими лицо. Придворные слуги, словно верные тени монархии, тщетно пытаются удержать над головами семейства Армстронг чёрные зонты, отчаянно сопротивляясь ярости стихии. В мгновение ока преодолев разделяющее их расстояние, Армстронги скрываются в уютном салоне автомобиля, оставив позади зимнюю бурю, и машина плавно отправляется в путь.              В салоне воцаряется обманчивое спокойствие. Мягкий свет, льющийся из искусно вмонтированных светильников, играет на полированной панели из тёмного дерева. Леди Армстронг, закутанная в дорогую норковую накидку поверх тёплого вязаного платья, устало откидывается на мягкое сиденье, её бледное лицо отражает беспокойство. Никлаус же, напротив, выглядит невозмутимым. Он молча наблюдает за проплывающими за окном заснеженными пейзажами, и его взгляд выдаёт лишь лёгкую задумчивость.              Напряжение нарастает с каждым километром, приближающим их к поместью Риел. Именно там, в стенах некогда необычайно красивого особняка, должно произойти важное событие, которое может изменить судьбу семейства Армстронг. И сколько бы Никлаус не взвешивал все “за” и “против”, в итоге только убеждался в правильности принятого решения насчёт предстоящей свадьбы Айдена.              — Академия “Монарх” славится своим утонченным выбором девиц, достойных стать невесткой для дома Пандоры, — Минерва бросает на старшего сына взгляд, полный укора. — Но как вышло, Никлаус, что мы породнимся с Риелами? — Её недовольство, словно удар хлыста, обрушивается на мужа, принявшего это роковое решение.              — Именно, — Никлаус встречает гневный взгляд супруги своим, в котором читается непоколебимая уверенность. — Я говорил, мы породнимся с одним из столпов государства, а не с тенью покойной Агаты и её мужа, чьё имя навеки запятнано предательством. Их дочери обладают необходимыми качествами, Минерва. Отвергнуть дар судьбы в лице дитя, способного укрепить нашу монархию, было бы непростительной глупостью.              — Меня терзают дурные предчувствия, — Минерва нервно запахнула соскользнувшую с плеча меховую накидку. — Кажется мне, что эта Риел, как вихрь, перевернет всё, что веками строилось в этой семье. Пусть она и кажется дивным цветком, но даже у розы есть шипы, острые, как бритва, готовые вонзиться в тебя при первом же прикосновении.              — Поразительно, — в разговор вступает Айден, — слышать слова о судьбе и родстве в одном контексте с лицемерием и выгодой. Вы оба действительно так мыслите? Ведь я просто влюбился, и надо мной нет никакой тени. Так почему же она скрыла собою ваши лица?              Минерва вскидывает брови, словно поражённая дерзостью сына. В её глазах проскальзывает тень обиды, что тут же сменяется непроницаемой маской.              — Айден, любовь – прекрасное чувство, но в нашем мире редко бывает позволено руководствоваться лишь им. Твой выбор должен быть взвешенным, обдуманным, а не продиктован мимолетным увлечением. Риел – прекрасная девушка, никто не спорит, но её происхождение…              Никлаус перебивает её властным жестом ладони.              — Минерва, довольно. Риел станет частью нашей семьи, и мы должны принять её со всеми её достоинствами и недостатками. Не стоит начинать наше родство с предубеждений и подозрений.              Айден облегчённо вздыхает. Слова монарха вселяют надежду на то, что ему удалось отстоять свой выбор в столь сложном бою. Осталась помолвка и свадьба, и Фрея обязательно станет поистине счастливой и в полной безопасности.              За окном сгущается сумрак. Заснеженные поля сменяются мрачными лесами, их голые ветви тянутся к небу, словно костлявые пальцы Диофференов. Атмосфера становится всё более гнетущей, будто сама природа предостерегает Армстронгов не совершать никаких глупостей.              Лёгкий смешок Винсента только подливает масла в огонь, обращая на себя непонимающие взгляды дискутирующей между собой троицы.              — Фрея или Катарина? Это совершенно неважно, — проговаривает он, задумчиво перекатывая в пальцах кулон-бабочку, как будто ловя ускользающую красоту момента, — Обе, наследницы древнего рода, как наш, и обладают даром, что станет опорой монархии. Не стоит забывать о Даян… Пусть пример и не самый удачный, но её уникальность неоспорима.              Минерва бросает на мужа недовольный взгляд, но встречает лишь одобрительный кивок, поддерживающий слова сына. На этом этот разговор заканчивается, оставляя женщину весь оставшийся путь погрузиться в собственные раздумья. Кажется, её рассудок снова мутнеет, отбрасывая тень на общий настрой всех находящихся членов семьи в машине.              Вскоре впереди показываются очертания поместья Риел.              Высокие каменные стены, возвышающиеся над окружающей местностью, создают впечатление неприступности и величия. Некоторые ещё недавно полные света окна теперь скрывают во мраке просторные комнаты. Автомобиль медленно продвигается по длинной аллее, усыпанной гравием, к главному входу. Разумеется, вся прислуга особняка распущена, как только семья потеряла большую часть своего влияния из-за предательства Вина Риела.              Пока Армстронги выходят из автомобиля, их собственная прислуга выстроилась с зонтами, дабы защитить своих господ от колючего снежного вихря. Минерва окидывает недовольным взглядом происходящее и молча следует за мужем к входной двери, массивной и окованной железом. Едва представители монархии переступают порог, как их окутывает запах привычного благородства и чего-то неуловимо волшебного. В огромном холле, освещенном лишь несколькими тусклыми люстрами, царит звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине.              — Добро пожаловать, — Фрея вмиг оказывается рядом, готовая помочь Первой Леди снять накидку. Но госпожа Армстронг опережает её, стянув с плеч тяжелый мех и с пренебрежением бросает его в протянутые руки девушки.              Этот демонстративный жест, этот ледяной взгляд, словно укутывает Фрею холодом полного презрения. И внутри неё всё сжимается от ощущения собственной ничтожности. Ладони предательски вспотели, и нервная дрожь вновь пляшет под кожей. Эта помолвка – не просто торжество, а суровое испытание, провал которого Фрея боится больше всего на свете.              — Неплохо, — Минерва отодвигает стул и присаживается к столу, окинув взглядом приготовленные ароматные блюда. — Признаться, ожидала более скромного приёма, учитывая ваше нынешнее шаткое положение, но вы смогли удивить, наняв на этот вечер прекрасного повара, — она встряхивает тканевую салфетку и небрежно кладёт её на колени, скользнув взглядом по лицам присутствующих.              В её взгляде читается удовлетворение из-за отсутствия главной занозы монархов Пандоры, – Катарины, и недостойного находиться с ними за одним столом Вин Риела.              — Наша семья невелика, госпожа, — невозмутимо произносит Фрея, повторяя действия своей почти что свекрови, — но мы принадлежим к роду, обладающему неприкосновенным резервом средств, который, с разрешения старейшины, может быть использован в исключительных случаях.              — Хм, — Минерва на это лишь хмыкает, стараясь не выдать, что начисто забыла об этом нюансе. — Ваша старушка неоправданно щедра к вам. Надеюсь, мы познакомимся с ней поближе на вашем венчании с Айденом. Мне крайне любопытно узнать её мнение о поступке вашего отца, — она демонстративно осматривает зал, в поисках мужчины. — К слову, он даже не удостоит нас своим присутствием? Какая дерзость.              Фрея старается сохранять невозмутимость, хотя слова Минервы режут слух, как осколки стекла. Она знает, что госпожа пытается вывести её из равновесия, но не собирается поддаваться на эти провокации. Сейчас они с Айденом в центре внимания, так как это их вечер, и девушка не позволит, чтобы что-то помешало осуществлению её плана быть рядом со своим мужчиной.              От внимания девушки не ускользает, как уголки губ Минервы презрительно вздрагивают. И даже не сомневается, что будущая свекровь видит её насквозь, чувствуя её неуверенность и страх. Но она не позволит ей одержать верх. Айден же бросает на мать хоть и мягкий, но предостерегающий взгляд, на что та делает вид, что не замечает его. Внимание госпожи Армстронг полностью сосредоточено на Фрее, которую она, словно хищница, изучает с головы до ног.              — Прошу простить наше непростительное опоздание, — Фрея чуть напрягается, услышав родной голос сестры, будто бабочка, опалённая предчувствием грядущей бури. Ведь представляет, что может произойти за этим ужином. — Отец немного приболел, но никак не мог пропустить столь важный для дочери момент, поэтому мы скорее поспешили к столу.              Слабо державшийся на ногах, Вин Риел неспешно спускается с лестницы. Единственная его опора в данный момент не гладкое перило, испускающий смертный холод, а тёплые руки дочери, переживающей за его дальнейшую судьбу. Катарина крепкой хваткой сжимает отца, хоть и сама выглядит изрядно измученной суточной борьбой за его жизнь, ведь её кровь – единственный рычаг, что имеет влияние на распространение скверны незваного прошлой ночью гостя.              Сквозь неутихающую внутреннюю боль, глава семьи приближается под её руку к столу. Ядовитая смола Диофферена, недавно проникшая в его плоть, продолжает своё безжалостное отравление, медленно, но верно затмевая того разум. И сейчас, пока Катарина всё ещё изучает и экспериментирует над совершенством своей магии, остаётся лишь надеяться на чудо и то, что отец не потеряет своё “я” в сгущающей внутри него мгле.              — Ваша удача, если это не заразно. Присаживайтесь, — господин Армстронг холодно указывает на свободные места за столом, словно его некогда близкий друг является теперь досадной обузой для государства, от которой он с радостью бы избавился. — Нам предстоит обсудить будущее вашей дочери, учитывая нынешнее положение её семьи и беременность.              Не смотрятся на дрожь и слабость в теле, Вин Риел ошеломлённо застывает над стулом. Судя по растерянному виду, новость о беременности дочери является для него громом среди ясного неба. Даже на какую-то долю секунды, он напрочь забывает о своём плачевном состоянии. Только покрасневшие глаза да и вздутые тёмные вены демонстрируют, что с ним не всё в порядке.              Мужчина вопросительно вскидывает бровь, поворачиваясь к младшей из дочерей, отчего её, словно ледяной иглой, пронзает страх: повреждение памяти отца – вот что это значит. Стиснув от злости зубы, Катарина касается щеки рядом сидящей сестры и поворачивает её лицо к отцу, молчаливо призывая ту напомнить о себе, объяснить свои… пикантные обстоятельства. При этом машинально поправляет чуть завёрнутые рукава, тщетно пытаясь скрыть израненные от экспериментов руки от цепкого взгляда Винсента, сидящего напротив.              — Это я беременна, пап, — Фрея виновато опускает взгляд, нервно теребя подол собственной юбки.              — Какие же интриги плетутся за этим столом, — мурлычет Минерва. В её голосе сквозит ядовитый сарказм, когда она рассекает сочный зелёный стручок спаржи надвое и тут же отправляет его в рот. — А я ещё даже не успела наколоть клубнику из этого салата, чтобы подсластить сей восхитительный момент.              — Мы можем подождать, госпожа Армстронг, — учтиво произносит девушка, жестом указывая на её тарелку. — Накалывайте.              На лице Катарины расцветает натянутая улыбка благодетельницы, предательски обнажающая её истинное отношение к незваным гостям и всей этой неприятной ситуации. Тишину, сгустившуюся на мгновение, прорезает лишь утробный, полный ярости выдох разъярённого быка и мерзкий, режущий слух скрежет ножа о фарфор тарелки. От этого нестерпимого звука, исходящего от будущей свекрови, Фрея медленно поворачивает голову к сестре, желая испепелить ту взглядом полного раздражения. Но всё это желание растворяется в решительности, исходящей от младшей.              Катарина и так едва сдерживается изо дня в день, балансируя на грани, чтобы не выдать всех тех проблем, о которых Фрея попросила молчать. Но терпению каждого рано или поздно приходит предел. И когда она видит, как их отец, сгорбившись, сидит за столом, не касаясь еды, как в его глазах таится немое страдание от заражения Диофферена, — её изнутри разрывает вихрь гнева.              — Ты умолчала… — слова отца звучат приглушённо, будто издалека, чужим эхом обращаясь к Катарине. — Знай она правду, этого бы не случилось. Их бы здесь не было! — Голос его срывается в болезненном крике, и в следующее мгновение отец, словно одержимый внезапным приступом безумия, вскакивает с места. С оглушительным грохотом падает стул, и Фрея, испуганная, поворачивается к сестре, которая ещё недавно так уверенно убеждала её, что всё под контролем и что отец не представляет никакой угрозы.              Клаус изучает мужчину взглядом, полным подозрения. Инстинкт лидера, заточенный годами, вопит о надвигающейся опасности. И игнорировать этот внутренний крик было подобно смерти, особенно когда перед ним стоит уже не старый приятель, а нестабильный враг, запятнавший себя предательством. Внезапная и пугающая догадка об истинном состоянии Вина, как зловещая тень, на миг омрачает сознание Армстронга-старшего, но исчезает так же быстро, как Винсент, сорвавшийся с места и скрывшейся под потоком материнских возмущений на втором этаже, куда Катарину и её отца отослала обеспокоенная Фрея.              — Отец сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения, — Фрея, совладав с собой, резко оборачивается к застывшим в ожидании гостям. В её взгляде читается стальная решимость: сейчас здесь должно решиться её будущее, будущее, которое она выбирала так тщательно. — Тем более, когда речь идет о моей судьбе, о судьбе совершеннолетней меня. Поэтому я предлагаю обсудить всё здесь и сейчас. И я надеюсь, вы примете любое моё решение.              — Милая, ты же понимаешь, что не можешь оставаться в этом доме с этими… — Минерва осеклась, прикусив язык, чтобы не усугубить и без того безнадежно испорченный отцом вечер. — С этой частью своей семьи?              Фрея переводит взгляд с женщины на молчаливого за всё это время Айдена, в чьих глазах пляшут отблески нечитаемых мыслей. Она почему-то вдруг почувствовала себя марионеткой, чьи нити натягиваются до предела, готовые лопнуть в любой момент. "Моя судьба, мой выбор," — вторит она про себя, словно это способно успокоить её разбушевавшуюся отчего-то внутри панику.              — Госпожа Армстронг, — спокойно начинает Фрея, стараясь удержать дрожь в голосе, — я люблю этот дом. Здесь мои вещи, мои воспоминания. И да, это моя семья. Какая бы она ни была. Я не собираюсь отказываться от своих близких из-за чьих-то предрассудков или страхов.              Клаус слегка наклоняет голову, оценивая искренность её слов. В его взгляде мелькает что-то, похожее на отцовское одобрение. Минерва же, напротив, выглядит раздражённой. Она явно не ожидала отпора от такой правильной девушки, но похоже и у этой кошки имеются зубки.              — Хорошо, — наконец произносит Клаус, нарушая повисшую тишину. — Тогда, Фрея, нам остаётся лишь услышать твоё окончательное решение. Ты готова сохранить беременность и выйти за Айдена замуж, начав новую жизнь вдали от этого… хаоса? Или ты предпочтёшь остаться здесь, со своей семьей? Выбор за тобой.