Мечта в огне

      Когда человек перестаёт мечтать и живёт, ведомый лишь целью, которую стоит достичь любым способом? Тогда, когда время нещадно демонстрирует несправедливость, а жизнь терзает испытаниями, которые лишь заставляют тебя сделать шаг назад. Добро обращается злом от усталости ожидания и отчаяния, когда весь прежний мир начинает стремительно рушиться, обнажая свои пороки.              Тогда мечта становится не путеводной звездой, а давящим грузом. Она превращается в непосильную ношу, заставляющую гнуть спину и стирающую улыбку с лица. Больше нет вдохновения в предвкушении светлого будущего, остаётся лишь холодный расчёт и упрямое движение вперёд, сквозь тернии и барьеры.              Искушение сдаться становится почти непреодолимым. Голос разума шепчет о бессмысленности борьбы, о тщетности усилий, о том, что проще отступить и принять поражение.              Но что останется, если отказаться от мечты?       Пустота. Безжизненная серость будней, лишённая всякого смысла.              И тогда рождается злость. Ярость на несправедливость, на собственную слабость, на мир, который так жесток. Эта злость становится топливом, двигающим вперёд. Она заставляет подниматься после каждого падения, стискивать зубы и идти дальше, несмотря ни на что.              Но пламя злости, как и любой огонь, требует контроля. Иначе оно может поглотить все добрые чувства, превратить человека в безжалостного монстра, одержимого лишь одной целью. Важно не забывать, ради чего всё начиналось. Важно помнить о той мечте, которая когда-то согревала душу. Иначе победа обернётся горьким разочарованием и отторжением собственного отражения.                     

       государство ПАНДОРА

      

       поместье семьи Риел

                           Когда-то ещё тёплый по атмосфере родительский дом теперь с каждым днём становится только мрачнее. Каждый шаг отдаётся гулким эхом в пустых коридорах, где тусклый свет еле пробивается сквозь густую пелену одиночества. Запыхавшись от тяжести, Катарина тащит отца, чьё тело нещадно терзает ядовитая скверна Диофферена. Она испытывает сильную усталость, но отступать не собирается. Её полный паники взгляд бегает по окружающему пространству от осознания надвигающейся катастрофы, но воля остаётся несломленной. И она продолжает свой путь.              В спешке добравшись до спальни, Катарина бросает обезумевшего отца на кровать. Она так наивно надеется, что способна изменить его неизбежное обращение. Но отцовские глаза лишь горят зловещим огнём, а бурная речь продолжает проклинать родные края и семейство Армстронг.              Она достаёт оковы, заранее приготовленные для этого страшного часа, и замирает, глубоко внутри понимая, что этот риск ничем не оправдан, а несёт собой только хаос для всего живого. Холодный металл в её дрожащих руках кажется приговором, но и единственным решением… На этот раз.              Звонкий звук цепи звучит слишком громко, когда Катарина заковывает отца. Корчась в постеле от боли, он сопротивляется, пытается напасть на собственную дочь, будто перед ним совершенно чужой человек. Но Катарина уверенно продолжает осуществлять задуманное. Ведь она уже всё решила и убедила в правильности своих действий сестру, а значит, не должна ошибиться. Она знает, что каждая секунда промедления может стоит жизни невинных людей. И сквозь пелену слёз, не давая и шанса им скатиться по щекам, она защёлкивает последний замок.              Будучи порядком уставшей, Катарина отстраняется от отцовской постели. Её не покидают терзания: от мимолетного облегчения до гнетущей вины за то, что приходится использовать заражённого отца в своих безумных экспериментах по усовершенствованию магии крови. Скверна, подобно ядовитому плющу, продолжает оплетать его изнутри, и теперь, подгоняемая её колдовством, стремительно расползается, искажая родные черты в мерзкую гримасу, всё быстрее превращая его в монстра.              Столько сил, времени, собственной крови, отданных на тщетную попытку исцелить его… всё впустую. Катарина только отсрочивает неизбежное, которое стремительно надвигается. Монархия Пандоры, в своём жестоком указе, давно обрекла заражённых эпидемией “Дио” на преждевременную смерть, из-за отсутствия вакцины. Многие, дрожа от страха и боли, исполняют эту волю и по сей день. Но как быть в этом случае? Как Катарина посмеет взвалить на душу грех, оборвав жизнь собственного отца? Того, кто ей действительно дорог…              До слуха доносятся торопливые, тяжёлые шаги, заставив Катарину встрепенуться.              Холодная искра ужаса пронзает её, когда она осознаёт, что забыла запереть дверь. Сорвавшись с места, девушка мчится к выходу. Она проскальзывает в коридор, и, захлопнув дверь с оглушительным грохотом, врезается в чью-то мускулистую грудь. Подняв глаза, Катарина вздрагивает от встревоженного взгляда Винсента. В его глазах пляшут искры гнева из-за досадной задержки, и она понимает, что сейчас преграждает ему путь, не давая развеять гнетущие сомнения.              — Чем болен твой отец?              Ледяная дрожь пробегает по её позвоночнику от прикованного к ней взгляда. Вопрос Винсента звучит как обвинение, да так… Что все её тщательно выстроенные барьеры разрушаются, обнажая уязвимость, которую она так отчаянно пытается скрыть. В глазах щиплет от подступающих слёз, она боится, но не может открыться ему. Они не достаточно близки, а его статус – опасность, с которой надо быть начеку.              В девичьей голове тут же созревает план, как выпроводить Винсента из этого проклятого коридора, отдалив от её тайн, но в итоге Катарина лишь судорожно сжимает дверную ручку. “Никто не должен узнать…” — её собственный голос эхом отдаётся в сознании, заставляя сильнее ухватиться за холодный металл ручки, словно за спасительный замок.              — Его лихорадит, он теряет контроль, — слова срываются якобы случайно. Но, она предполагала подобный поворот, и заготовленный ответ не заставил себя ждать. — Это симптом аменции. Отец и прежде был слаб, а после смерти матери… — запнувшись, она ненадолго уводит взгляд влево и тут же возвращает его обратно, — его состояние лишь усугубилось. Не только морально, но и физически. Ему нужен покой. Он не молод.              В последних словах Катарины звучит отчаянная мольба, но Винсент непробиваем. Он выжидает, когда она сдастся в борьбе самой с собой и будет, наконец, честной с ним. Но этого, похоже, не случится, ведь он тот, кто способен одним щелчком пальцев обратить её отца в пепел за угрозу жизни невинным магам. И никто не посмеет его осудить. Поэтому девушка решается на отчаянный, можно даже сказать немыслимый, шаг:              — Не думаю, что болезненное состояние государственного изменника – повод для беспокойства преемника Пандоры, — с каждой фразой она придаёт своему голосу твёрдость, на что Винсент ещё больше хмурится. — Возвращайся к столу. Ты не в своём доме, чтобы так нагло вторгаться в то, что тебя не касается. Ты ведь обучен тому, что гости, кем бы они не были, должны знать меры приличия в чужих владениях?              Винсент явно не ожидал сейчас услышать подобную дерзость, от которой ему в моменте захотелось применить физическую силу по отношению к даме. Его челюсть напрягается, выдавая бурю эмоций, клокочущую внутри. И сжав кулаки, он старается обуздать вспышку гнева. Так что взгляд, которым он сейчас окидывает Катарину, даже не пытается это скрыть.              Из-за двери отцовской спальни, словно из застенков, с каждой секундой всё отчётливее доносится крик, полный мучительной агонии. Кажется, будто Вин Риела подвергают нечеловеческим пыткам. Невольно поддавшись вперёд, Винсент почти вплотную приближается к Катарине, но девушка не отступает ни на шаг, заслоняя собой вход в запретную для него комнату. Если ему откроется правда, все усилия рухнут в одно мгновение. Ведь долг будущего правителя – избавить государство от угрозы, и тогда синее пламя для нашего заражённого станет лишь вопросом времени.              — Тебе так нравится лезть в мои дела? — на мгновение в его глазах промелькнуло удивление, и он вопросительно приподнимает бровь, ожидая объяснений. — Ты слишком увлечён моей жизнью, и даже это не скрываешь. Люди могут неверно трактовать твои намерения, так что прекращай докучать мне своим вниманием лишь из жалости, которая каждый раз искриться в твоих глазах, — пытаясь быстро проанализировать услышанное, парень начинает ещё больше злиться от непонимания зачем она выводит его из себя. — Ты должен понимать, Винсент, что между нами непреодолимая пропасть и такое поведение для преемника Пандоры просто недопустимо.              — Хм, вот как, — стиснув зубы, он ненадолго отводит взгляд вправо, чтобы успокоиться и не выдать всю накопившуюся злость из-за Катарины, которая лжёт ему нагло в глаза, при этом скрывая что-то действительно важное. — Ты, очевидно, ещё слишком юна, и путаешь жалость с симпатией, Рина. В моменте, где другая этим пользовалась бы во всю, ты меня отвергаешь ещё на стадии зарождения чувств. Но когда до твоей блондинистой головы это осознание дойдёт, тогда уж между нами будет действительно непреодолимая пропасть.              От этих слов её накрывает тоска. Но лишь слегка… Катарина опускает голову, пряча внезапно нахлынувшее её сожаление от того, что он скорее всего прав. Все чувства по отношению к нему смешиваются друг с другом и комом оседают в горле. Ещё немного и она бы сорвалась, упала перед ним на колени и во всю разрыдалась, моля о помощи, но женская гордость ей этого не позволит.              Она действительно не доверяет ему.              Тело Катарины пробирает дрожь, когда её ключиц касается нечто маленькое и холодное, от чего девушка тут же возвращает зрительный контакт с Винсентом. Будучи напряжённым, он заводит свои ладони за её шею, немного путаясь пальцами в непослушных длинных волосах, и застёгивает цепочку её утерянного подарка от покойной матери. От столь непривычной близости у Катарины внезапно учащается пульс. Винсент буквально опаляет своим дыханием кожу её щеки. Для неё это действие кажется довольно интимным и, признаться, она предпочла бы иной исход их взаимоотношений, а не тот, что происходит сейчас.              — Теперь я ухожу, — его горячее дыхание у самого уха пробуждает мурашки, что в панике разбегаются по её телу. — и больше не вторгаюсь в твою жизнь. Но если твои последующие необдуманные действия приведут хоть к малейшему хаосу, — его голос становится низким, в угрожающем тоне он продолжает свою речь, — Клянусь, я забуду о своей… привязанности, о симпатии. Я низвергну тебя в персональный ад и буду наблюдать, как ты в нём горишь.              Перехватив дыхание, Катарина поворачивает в его сторону голову, и соприкасается кончиком носа с его щекой. Несмотря на то, как сильно отпечатывается в её сознании его последняя фраза, она отказывается первой прерывать столь краткий зрительный контакт.              Его слова, сказанные с такой злостью, скрывают в себе не только разочарование, но и обиду, которую Винсент ей не покажет. Им обоим есть что друг от друга скрывать. И разница лишь в том, что у одного незначительные секреты, в то время как у другой набирается по скелету тайн в шкафу.              — Знаешь, — её внезапно озаряет мысль, как освежающая пощёчина, — этим ты похож на своего отца, — будто играя с огнём, Катарина делает акцент на последнем слове. — Так что я не стану жалеть, что наша любовь не состоится. Уверена, твоей матери, все эти годы с ним, несладко.              Он отстраняется, разрывая хрупкое касание их лиц.              — Ну и драма, — добивает она его, распаляя и без того еле сдерживаемую ярость. — Больше двадцати лет жить с той, которой случайно повезло забеременеть долгожданным наследником, в то время как любимая женщина подарила другому мужчине двух прекрасных и умных дочерей. Какая ирония судьбы, что нам с тобой, Винсент, выпало жить в одно время, да ещё и наблюдать за этим.              Её посыл – удар ниже пояса, возможно, слишком жестокий, если знаешь, что Винсент ненавидит подобное сравнение. Но это необходимость, чтобы действительно поставить между ними точку. Симпатия, как он выразился, – ещё не любовь. А это значит, что легко можно закончить отношения, которые только на этапе зарождения.              В его глазах разбушевалась такая ярость, которую Катарина никогда ещё не видела. Но она тут же гаснет, сменяясь внезапным спокойствием. Винсент делает шаг назад, словно опасаясь, что не удержится и обожжёт возлюбленную одним лишь прикосновением. Но и оставить за ней последние слова, да такие… для него недопустимо.              — Наглядная иллюстрация промаха, который дорого обойдётся, — внезапно выдаёт Винсент свой анализ ситуации. — Действительно любящий держиться рядом, у него не пропадает интерес. Понимает ценность каждого мига рядом с любимой, как глоток свежего воздуха, как нерушимую опору. И впоследствии сильного доверия, с годами, оба только крепче держаться друг за друга, чтобы ни случилось, как два дерева, сросшиеся корнями, и в шторм, и в солнечный день.              Второй от неё шаг назад.              Винсент словно издалека рассматривает настороженное лицо девушки, и на его собственном проступает сожалеющая ухмылка, сдерживающая внутреннее, звериное желание. Мгновение – и она исчезает, будто мираж, уступив место резкому развороту. Он уходит, оставив Катарину застывать в ледяном оцепенении, наедине с эхом его сказанных слов и подозрительно давно затихшим за дверью отцом.                     

       государство АКРАЛ

      

       скрытое убежище Паладина

      

                    Несмотря на ослепительные лучи солнца, проникающие сквозь приоткрытое окно спальни Даян, веет незваным холодом. И с каждым днём этот холод крепчает, а хрупкая паутина трещин всё гуще расползается по небесному своду, превращая его в причудливую стеклянную мозаику. Преломляя свет, она рассыпает по городу искрящиеся золотые узоры и играет с воображением, будто отвлекая горожан от той зловещей искры, что вот-вот грозит взорваться.              Даян ёжится в своей постели от кошмарных снов, кутаясь клочком хлопковой простыни. Не то чтобы ей было холодно – природное тепло окутывает её, но по коже всё равно бегут мурашки, предчувствуя недоброе. Её глаза резко распахиваются, будто что-то осознав. И невесомо коснувшись подушечками пальцев своей шеи, она ощущает не пульс, стремительно отбивающий ритм её жизни, а холодный и чужеродный металл.              Даян поднимается медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину комнаты. Пальцы крадутся по холодному металлу, обводя массивный обруч на шее. Поднявшись с постели, она стремится к зеркалу. Там – знакомое лицо, но взгляд… чужой, загнанный и испуганный. Дрожа, она рукой касается пульсирующего огонька неизвестного прибора, и в отражении сквозь привычные черты видит призрака той, кем ей так и не удалось стать.              Как ни старалась нащупать замок, неизвестное ей устройство тщательно скрывает его. Он весь гладкий, без единой щели, лишь тихонько попискивает, отсчитывая секунды заточения в этой ловушке. Но взгляд цепляется за одну деталь – маленький экранчик, на котором горят зловещие цифры "99%". Лёгкая паника мгновенно сковывает Даян. Резким движением она поднимает ладонь, несколько раз щёлкает пальцами, словно пытаясь высечь искру, но вместо привычного огня – лишь пустота. Магия огня чудным образом испарилась. Только едва заметная синяя искорка, промелькнувшая на мгновение, напоминает, что её родовая сила ещё находится внутри неё.              Даян вздрагивает и отступает от зеркала, будто коснулась льда – в отражении застыл пронзительный взгляд мужа. Долориан, сидя в кресле со сложенными на груди руками, кажется воплощением спокойствия. Лишь едва уловимая настороженность, мелькнувшая в глубине его глаз, выдаёт скрытое напряжение. Он изучает отражение Даян молча, пронзительно, будто она подопытный кролик в его научном эксперименте биологической инженерии.              — Этот Диактив тебе идёт, — ровный, почти будничный тон Долориана предательски отдаёт насмешкой. — сегодня я безумно рад, что однажды позаимствовал у отца его пыльную идею.              Даян ощущает, как внутри закипает злость, смешанная со страхом.              "Диактив? Что это вообще такое? И почему Долориан так спокоен?" – мысли роятся в голове, сбивая с толку. Она снова переводит взгляд на своё отражение. Теперь уже с ненавистью смотрит на браслет, обхвативший её шею.              99%… до чего? До полной потери магии или полного контроля Акралом?              Долориан поднимается из кресла, двигаясь к девушке с ленивой грацией хищника. Его спокойствие обманчиво, и Даян это чувствует нутром. Под маской невозмутимости скрывается хитрый, расчётливый ум. Он останавливается за её спиной, и Даян чувствует затылком его дыхание. Он небрежно откидывает прядь красных волос с её плеча, а затем проводит кончиком пальца по прохладной поверхности Диактива, словно оценивая свою зловещую работу.              — 99%, Даян, — произносит он, переводя довольный взгляд на её отражение в зеркале, — это процент твоего подавления. Диактив, как ты уже, догадалась, блокирует твою магию. И, признаться, результат превзошёл мои ожидания. Эта исходящая от тебя беспомощность мне нравится.              — Ты уже начинаешь прокси-войну с Пандорой и жертвуешь мной ради Акрала?              Даян оборачивается и улавливает мимолётную тень в его глазах – смутное подобие сожаления, что тут же растворяется, уступая место привычной маске ледяного высокомерия. Долориан сокращает и без того мучительное расстояние между ними. Кончики его пальцев касаются щеки Даян, но это прикосновение не приносит ей тепла, лишь ощущение ещё большей отстранённости.              — Разве у меня был выбор? — низким голосом задаёт риторический вопрос. — Я видел твои глаза, горящие пламенем, Даян, — он наклоняется, нарушая личное пространство, когда его ладони касаются её щёк. — Думаешь, я ни разу не задумывался о том, что ты вчера высказала? Гражданка Пандоры, да к тому же из самой монархии, — а вот и подоспело акраловское презрение в его словах. — Я каждый день понимал, что ты не по собственному желанию последовала за мной.              Сердце Даян бешено колотится, как попавшая в западню птица.              Она жадно ловит взгляд Долориана, надеясь отыскать там проблеск любви, но видит в них лишь твёрдую решимость. Война. Он с самого начала выбрал войну. Войну против её народа, против её семьи. А она… она всего лишь пешка в этой жестокой игре, но теперь по вражескую сторону. Ярость волной поднимается изнутри, но сжимающий шею Диактив и шанса не даёт ей вырваться наружу, сковывая волю и лишая возможности сопротивляться.              Долориан долго выжидал, когда она совершит непростительную для него ошибку.              — Так дистанция между нами в этом фальшивом браке не от твоей благородности, а от осторожности, дабы держать меня добровольно вблизи себя и демонстрировать то, как твоими руками Акрал собирается разрушить мой дом?              В комнате оседает тишина, нарушаемая лишь тихим шумом декабрьского ветра за окном. Долориан остаётся невозмутимым. Холодный взгляд прожигает Даян насквозь, видя все её слабости и страхи. И теперь, когда цель близка, он готов использовать это, чтобы держать жёнушку на коротком поводке.              Долориан чуть небрежно отпускает её лицо. Его ухмылка становится ещё шире, почти зловещей, обнажая для неё новую сторону — настоящего паладина Акрала.              — Осторожность – добродетель, госпожа Армстронг, особенно когда речь идёт о таких высоких ставках. И да, ты права, — он вальяжно шагает спиной к двери. — Твоё присутствие здесь в роли моей супруги – сильный ход, демонстрация нашей власти и решимости, — останавливается, облокотившись спиной о дверь. — Акрал не намерен отступать, и пусть твой отец увидит, как далеко мы готовы зайти, чтобы выжить. Я же вижу, что в тебе лишь привязанность ко мне из-за обязательств, навязанных твоим не радужным положением в монархии.              Даян чувствует, как подкашиваются ноги. Она опирается ладонью о поверхность дверцы ближайшего шкафа, чтобы не упасть. Слова Долориана – это плевок в лицо, подтверждение самых страшных её опасений. Он использовал её, вкидывая странные поручения с самого начала понимая, что она находит возможность передать информацию Пандоре. И её игра в мастерской для него была, видимо, лишь жалкая пародия.              — И что дальше? Ты раскрыл нас с Веро́никой, теперь собираешься пытать меня также, как и её, чтобы выведать ещё больше ценной информации о делах Пандоры?              — Не будь такой драматичной, Даян, — с вздохом складывает руки на груди. — Пытки – это не мой стиль. Я поручаю это своим подопечным. И у тебя всё ещё есть возможность продолжать играть свою роль в этом театре военных действий, но пока что будучи нейтральной в выборе стороны.              Она медленно выдыхает, стараясь взять себя в руки. Если он так амбициозно настроен на этот ход с диактивом, то ей придётся играть по его правилам, ища способ хотя бы снизить проценты диактивации своей магии. До тех пор, пока ситуация не представляет катастрофы её интересам.              — Ты слишком напряжена, — подмечает он, не упуская ни малейшего изменения в ней, — и я не вижу в этом смысла. Ты ведь не распята на стене в моей мастерской после изощренных пыток, не гниешь в мерзкой акраловской тюрьме, а находишься в привычной обстановке – в нашем доме.              Даян бросает на него скептический взгляд, и тут же кривит губы в усмешке, предвкушая до боли знакомую тираду из своего пандоровского прошлого. Ту, что…              — Считай, что ты под домашним арестом и отныне будешь следовать исключительно моим указаниям. Хочешь ты того или нет, но мне нужно будет больше магов, так что тебе придётся с ними здесь как-то уживаться.              Внутри Даян бушует хаос. Чувства бурлят с такой силой, что она не в состоянии разобрать, что преобладает: злость или обида. Она не впервые оказывается в безвыходном положении, но именно сейчас у неё нет ни единого слова в ответ. Голова раскалывается от безумной скачки мыслей, сменяющих друг друга с головокружительной скоростью. И, видя её смятение, Долориан внезапно рушит молчание будничной фразой: "Пойдем позавтракаем." Эти два простых слова оставляют странное послевкусие, словно и не было никакого разговора, и всё ещё теплится надежда, что их фальшивое "мы" имеет шанс стать настоящим.              Не говоря ни слова, она следует за ним на кухню. Инстинктивно приглаживает взъерошенные красные пряди и тут же замирает. За столом, в тишине, Веро́ника неторопливо потягивает из чашки горячий напиток, и эта неожиданная картина вгоняет Даян в полный ступор. Они, чтобы не случилось, должны были играть незнакомок, но теперь же в воздухе витает смутное ощущение окончательной разоблачённости, делящее жизнь на очередное “До” и “После”.              Долориан, словно не замечая присутствия пленницы из своей мастерской, обходит стол и целенаправленно направляется к чайнику, намереваясь сварить себе крепкий кофе. Эта ночь оказалась для него морально нестабильной, его буквально атаковали со всех сторон. Пришлось импровизировать и идти на крайние меры, по итогу чего у Паладина Акрала в арсенале теперь два испытуемых Диактивом: та, что имеет на него веский компромат для властей, и та, что занимает очевидно не последнюю роль в его жизни.              Подойдя ближе к столу, Даян недоверчиво отодвигает стул и присаживается на него рядом с брюнеткой, не совсем понимая, как реагировать в данной ситуации. Вымытая и перебинтованная, с диактивом на шее 99%, как у неё, Веро́ника выглядит довольно свежо, невзирая на природные синяки под глазами и впавшие щёки от её привычного недоедания. Даян не сказала ни слова, но с её мимики считывается непонимание с возмущением, когда взгляд ненароком пробегает по подруге, одетой в одежду её мужа.              — Ты была без сознания, — Долориан подозрительно быстро реагирует, ставя перед женой чашку её любимого чая. — Я не знал, что ей можно было дать из твоих вещей, поэтому дал первое попавшее под руку из своего гардероба.              Даян машинально берёт чашку, чувствуя, как обжигающее тепло разливается по кончикам пальцев, с недоверием поглядывая на переглядывающую между собой парочку, будто почти поймав их на измене. Аромат любимого чая немного успокаивает, но всё это не складывается в единую ясную картинку. Веро́ника, как ни в чём не бывало, встаёт из-за стола и идёт мыть посуду. И всё это выглядит так буднично, что даже не вериться, что они сейчас здесь втроём. Даян с трудом сдерживает вопрос, который вертится на языке в этой, похоже только на неё давящей, тишине.              — Паладин сегодня вступает на службу, чтобы мы с его супругой смогли остаться наедине? — Веро́ника бросает через плечо взгляд на Долориана, ожидая услышать положительный ответ. И Даян поклялась бы сейчас кому-угодно на то, что сказано это было с некой издёвкой над её мужем.              Определённо что-то есть в её довольном настрое, будто она придерживает в рукаве долгожданный козырь. Тут любому станет ясно: жива она и под крылом Паладина лишь потому, что владеет каким-то убийственным секретом, которым в своё время не захотела делиться с Даян.              — Теперь, я так понимаю, мы все в одной лодке, — не выдержав молчание на свой вопрос, девушка резко оборачивается к столу, опираясь руками и поясницей о раковину. — Так может Паладин поделится с нами своими глобальными планами или хотя бы рабочим графиком?              Веро́ника раздражающе мило прикусывает свои губы, обращаясь к мужчине, видя перед собой только эту часть личности, потому как вторую, – Долориана Диаса, любезно предпочла оставить подруге. Которой, к слову, ужасно хотелось высказать всё, что она думает, особенно сейчас, когда стало окончательно ясно: именно Веро́ника обеих их сдала. Так что те два солдата – приманка, а мастерская – ловушка, ведущая к проверке на доверие от мужа, с которой Даян не справилась.              Паладин медленно поднимает голову, его взгляд скользит по Веро́нике, на какую-то долю секунды задерживается на жене, и возвращается к какой-то точке на стене. Он не спешит отвечать, обдумывая каждое слово, взвешивая, стоит ли вообще говорить. И только всплывшие в его голове недавние разговоры с Даян подталкивают на следующие слова:              — У вас есть информация по проекту “Дио”, которую я должен знать, — наконец произносит он. И его голос ровный, безэмоциональный, диссонирует с непринуждённым чаепитием перед завтраком. — Информация, которой вы обе не хотите делиться с Акралом, являясь сторонниками нашего государства. Но надеюсь, дамы, новые украшения помогут вам осознать, как скрытие ценных знаний могут обесценить вашу собственную жизнь.              Веро́ника, не отрывая взгляда от Паладина, поправляет внезапно выпавший из пучка вьющийся чёрный локон. Её довольное выражение лица никуда не исчезает, скорее, становится ещё более отчётливым. Она знает, что у неё есть козырь о происхождении Паладина и его ещё одном родстве с монархией Пандоры, так что данные слова адресованы той, с которой он не может быть так жесток.                             Неделю спустя       

       государство ПАНДОРА

      

       академия магии Монарх

                           Зимняя академия магии "Монарх" возвышается над заснеженными просторами Пандоры, как образ из смелых грёз. Её архитектура, сплав древних замковых традиций и величия римской культуры, олицетворяет преемственность и мощь правящих семей. Камень, обтёртый столетиями, хранит в себе отблески былых эпох, а заснеженные колонны и арки напоминают о вечности знаний, заключенных в стенах "Монарха".              Окутанная морозной дымкой, академия являет собой не просто учебное заведение, а кузницу элиты Пандоры. Здесь не дают базовых знаний – лишь углубляют выбранную отрасль, сплетая её с магическим искусством. Факультеты, словно ветви разросшегося древа, предлагают студентам на выбор финансы, исследования, медицину, инженерию и множество других направлений, каждое из которых является жизненно важным для государства.              После завершения обучения, выпускники "Монарха" занимают заранее подготовленные должности, обеспечивая стабильное развитие Пандоры. Эта система, отлаженная десятилетиями, позволяет интегрировать свежие идеи и магические инновации в уже существующие структуры, обеспечивая процветание и гармонию.              За пределами учебных корпусов раскинулась обширная территория, предоставляющая студентам возможность отдохнуть от интеллектуальных баталий. Парк у подножия горных скал манит тишиной и морозным воздухом, а сады, соседствующие с запутанным лабиринтом и величественным памятником Богине Флоре, дарят умиротворение. Прогулка по небольшой набережной у персонального морского порта академии позволяет насладиться видом замёрзшего моря, напоминая о бескрайних возможностях, открытых перед выпускниками "Монарха".              Жизнь в "Монархе" непростая, но невероятно интересная. Атмосфера постоянного развития и стремления к новым знаниям вдохновляет студентов на великие свершения, а строгие правила и традиции формируют из них не только талантливых специалистов, но и преданных граждан. Именно здесь, в сердце самого невероятно красивого государства, рождается будущая элита Пандоры, готовая к любым вызовам и способная вести страну к процветанию.              Несясь с клеточной пробиркой через почти всю заснеженную академию, Катарине важно лишь то, чтобы эксклюзивный биологический образец успел попасть в лабораторию до того, как испортится в пластиковой одноразовой ёмкости. Потому как не ведает за который промежуток может погибнуть герметично запечатанная в ней скверна, которую она позаимствовала у знакомого Диофферена.              Сколько бы Наами не умоляла подругу рассказать, что это и откуда взято, ей остаётся лишь бежать следом, надеясь на то, что правда скоро всплывёт. Запыхавшаяся, но целеустремлённая. Девушка отчасти завидует такому энтузиазме Катарины. Та, будто бы собирается сделать большое научное открытие, которое не факт, что может дать обнадёживающих для будущего государства результатов.              — Подожди! — Наами тревожно хватает подругу за руку, чуть не подскользнувшись на обледенелой тропинке. — Да стой же ты.              Катарина резко останавливается, чудом не выронив пробирки. Изумрудный блеск её глаз, обычно искрящихся весельем, сейчас омрачнён решимостью и необъяснимым страхом. Переведя дыхание, с лёгким румянцем на щеках после внезапной пробежки, она вопросительно смотрит на Наами. Наконец, есть зацепка, шанс спасти не только отца от гибели из-за заражения, но и всё человечество.              — Что такое? Этот образец… он нестабилен. Нам нужно поспешить.              Наами, всё ещё немного задыхаясь, упирается руками в бока. Знает ведь, что без её помощи Катарине не справиться с хитросплетениями лабораторных исследований.              — Откуда у тебя этот образец? Хотя бы намекни, как эта дрянь оказалась у тебя. Вдруг это опасно? Вдруг мне тоже бежать надо, но не в лабораторию вместе с тобой, а в противоположную сторону?              Катарина задумывается, взвешивая её слова. Она знает, что Наами можно доверять, но тайна, что сейчас всецело владеет ею, кажется такой хрупкой, что поделиться ею вот так сразу, страшно.              — Ладно, — вздыхает она, и в голосе сквозит обречённость. — Скажу лишь одно: это… потенциальный ключ к "Дио", к тому самому проекту, над которым наши семьи бились из поколения в поколение. У меня, правда, пока лишь абсурдные теории и догадки, вырванные из уничтоженного уже архива Монарха и маминых тайников. Но этот образец – скверна Диофферена, и мне она сейчас дорого обходится. Если хоть что-то подтвердится, если у нас получится… это перевернёт всё с ног на голову!              — Ты понимаешь, что с нами будет, если кто-либо узнает о том, что мы сейчас пронесли на территорию академии? — оглядываясь по сторонам, Наами инстинктивно делает голос на полтона тише. — Рина, это не лягушку втихушку расчленить в лаборатории, это полноценное научное изучение биологического вещества, с которым связываться запрещено на государственном уровне.              Она знает, что Наами права, риск огромен. Но соблазн прикоснуться к тайне "Дио" слишком велик, чтобы отступить. Дикое любопытство заставляет идти на необдуманный шаг, но шестое чувство всем своим нутром кричит о том, что это её путь. Катарина нервно усмехается. "Как будто я не знаю," – закатив глаза, она мысленно отвечает на это, но вслух произносит лишь:              — Знаю, Наами, поверь, я прекрасно это понимаю. Но, честно говоря, — не смотря на некоторые сомнения, Катарина берёт себя в руки. И в голосе её слышится уверенность, — мне плевать. Этот шанс… он единственный в своём роде. И, да, я рискую. Очень сильно! Но риск оправдан, понимаешь? Если мои "абсурдные теории" окажутся правдой, мы сможем положить конец этой безумной гонке с Акралом, что тянется уже столетия.              Наами вздыхает и проводит рукой по пепельным волосам, завязанным в конский хвост. Она видит упорство Катарины, её фанатичную преданность исследованиям и этому чёртовому проекту её матери. Наами узнаёт в Катарине саму себя. Потеря матери – это рана, которая никогда не заживёт. И она с этим хорошо знакома. Но месть – плохой советчик. И Ван боится, что жажда найти способ остановить Диофференов, вытеснит из талантливой подруги здравый смысл и приведёт к ещё большей трагедии. Их судьбы слишком схожи…              Спорить здесь бесполезно, остаётся только поддержать Катарину, несмотря на все риски. И кто знает, быть может Ван сейчас на стороне гения, который сможет обезопасить людей от Диофференов или даже убить этих тварей раз и навсегда.              Катарина поднимает на неё взгляд, в котором плещется смесь решимости и сомнения. Наами видит это и понимает, что Катарина и сама не до конца уверена в своем союзнике. Но выбора у них немного. Если Риел действительно обладает знаниями, способными повлиять на ход событий, они должны рискнуть.              — А вот и вы, — Фрея появляется перед девушками, застав сестру врасплох. — Намереваетесь в конце дня, пока все разъезжаются по домам, проникнуть в академическую лабораторию для очередного исследовательского бреда? — скрещивает от недовольства руки на груди. — Учтите, я не собираюсь накануне свадьбы опять краснеть в деканате, выслушивая вместе с Ноа, — она кидает в сторону Наами недовольный взгляд голубых глаз, — какие у нас с ним сестрёнки оторвы.              Даже сейчас, в неформальной обстановке, она выглядит элегантно. Зимнее пальто из кашемира идеально сидит по фигуре. Не смотря на её новое положение, она остаётся безупречной.              — Как можно что-то создать, придерживаясь старых идеологий? — от прилива раздражения Катарина сжимает в руке пробирку, хватаясь за неё, как за спасательный круг. — У меня свежий взгляд на этих тварей, и этот образец – ключ к разгадке, к которой никто не хочет меня подпускать.              — Рина, — голос Фреи полон тревоги, слова эти – игра с огнём в нынешних реалиях. — Имея этот неизученный образец твари, убившей нашу мать, ты представляешь угрозу невинным людям. Остановись, пока Монархия не обрушила на нас свой гнев. Или мне придётся, переступая через собственное горло, доложить на тебя и то, что происходит с отцом.              Идя на кардинальные меры, Фрея пытается отрезвить безумный запал младшей сестры, который изо дня в день только разрастается. Да ещё и Наами поддерживает её выходки, рискуя не меньше.              — Тварь, убившей нашу мать? — тихо переспрашивает Катарина, пытаясь уложить в голове этот абсурд. — Ты снова поднимаешь эту тему, зная как тяжело мне было пережить её уход. Тебя там не было! Так как ты можешь такое утверждать? Только из-за чьих-то пустых слов?              — Доверие, Рина, – это мощное оружие, его трудно заслужить и легко потерять. И я верю словам Айдена и нашего лидера, — из-за беременности чувства Фреи обостряются, и она переходит на грубый тон. — Если бы ты это хоть немного понимала, и не была такой дурой, то вместе со мной жила бы в достатке и безопасности под крылом Армстронгов. А не строила изо дня в день козни, ставя меня в неловкое положение и испытывая терпение главы нашего государства.              Катарина замолкает, в очередной раз убеждаясь в наивности той, что должна быть опорой в связи с их общей трагедией. Поднимать снова эту тему бесполезное действие, сестре хорошо промыли мозги. И она сама, очевидно, желает верить в лучшее в людях, не видя предпосылок к злодеяниям, на которые те тогда решились.              — Фрея, это лишнее, — Наами чувствует, как усталость разъедает её изнутри, наблюдая за очередной стычкой сестёр Риел. С каждым разом между ними растёт стена, стирая остатки былого родства. — Катарина никому не принесла вреда, не будь так жестока с сестрой, которая хоть как-то пытается избавить нас от страха перед этим чёртовым завтра.              — Не тебе, рыбка, лезть с нравоучениями в моё воспитание младшей сестры, — мельком она переводит взгляд с Наами на Катарину, замечая, как та сдерживает слёзы от обиды. И хоть внутри что-то больно сжимает диафрагму, Фрея гордо останется при своём мнении. — Вам, неугомонным, стоит дважды, а то и трижды, подумать прежде чем что-либо делать. А иначе ваши полные риском поступки, принесут лишь боль и разочарование, в первую очередь от самих себя.              "Дура", "риск", "разочарование" – каждое слово, как укол под дых. Катарина прекрасно понимает, что Фрея беспокоится, но этот удушающий контроль душит сильнее любого страха перед Монархией. Риск велик, но и возможная награда – слишком заманчива, чтобы от неё отказываться. Поэтому младшая Риел намерена идти до победного, проявляя упрямую стойкость духа и терпение.              — У меня смутные чувства, и я хочу оградить тебя от ошибок, потому что мы семья и я люблю тебя.              Катарина опускает взгляд на свои ботинки, стараясь сдержать дрожь в голосе. "Любовь" из уст Фреи в последнее время звучит более манипулятивно. Как будто научные поиски младшей сестры – это детская прихоть, а не отчаянная попытка разобраться в мире, где убили мать, и где их будущее висит на волоске.              Она поднимает голову, встречаясь взглядом с Фреей через начавшийся снегопад.              — Я не прошу тебя понять меня, — тихо говорит Катарина, желая уже поскорее сбежать. — Просто перестань видеть во мне, как и Винсент, угрозу. Я не хочу воевать ни с тобой, Фрея, ни с кем-либо ещё. Я просто хочу, чтобы мы были семьей, как раньше. И вместе делали этот мир лучше. Но если для этого мне нужно отказаться от того, во что я верю и от тебя, то… тогда я не знаю, что делать.              Наами разжимает пальцы, отпуская руку Катарины и отступает, давая сестрам пространство.              Сейчас лучше промолчать – в душах обеих бушует шторм, который нужно переждать. Она почти физически ощущает напряжение, вибрирующее в морозном воздухе, будто струна арфы, натянутая до предела. Наами понимает животный страх Фреи, её отчаянное желание уберечь близких. Но она видит и другое – отчаяние Катарины, её непреодолимую жажду правды, стремление к справедливости, её такой же искренний порыв защитить дорогих сердцу людей.              Им бы просто выговориться, выплакать всё, что накопилось за годы молчаливой боли. Но эти упрямицы даже не пытаются услышать друг друга. Такие близкие – и такие далёкие.              — Я услышала тебя, — Фрея нервно запахивает распахнувшееся от ветра пальто. — Ты хочешь наплевать на все мои попытки облегчить твою жизнь. Что же… — она отходит от младшей сестры на шаг, демонстрируя между ними пропасть. — Если в будущем твои стремления к этому исследовательскому безумию приведут к непоправимым последствиям, я не стану тебя покрывать. Я просто понаблюдаю за тем, как ты горишь в собственном котле из ошибок, которых не не осознаёшь.              Катарина всматривается в лицо Фреи, пытаясь отыскать хоть каплю сочувствия, но видит лишь лёд и неприкрытую враждебность. Слова старшей сестры ранят сильнее кинжала. Непоправимые последствия? Катарина всегда старается быть осторожной, продумывая каждый шаг. Хоть и не все сценарии до конца разыгрывает в своей голове.              Неужели Фрея действительно считает её настолько безрассудной?              "Наблюдать, как я горю?" – эхом отдается в голове. Горечь обиды поднимается к горлу, мешая дышать. Чувство дежавю накрывает её. Совсем недавно она подобное уже слышала от Винсента, и сейчас эти слова начинают действительно пугать своим предупреждением, как знак, на который ей стоит обратить внимание.              Наами, чувствуя, что ситуация накаляется, делает шаг вперёд, намереваясь что-то сказать, но останавливается. Любое слово сейчас может стать последней каплей. Ей остается лишь молча наблюдать, как две самые близкие ей подруги расходятся во взглядах всё дальше и дальше.              — Винсент! — Фрея испуганно вскрикивает от неожиданной встречи с наследником монархии, который стремительно приближается, прикрываясь рукой от бьющего в лицо снега. Она резко толкает Катарину и Наами к стене и взмахивает рукой в их сторону, соткав золотистую дымку иллюзии, мигом растворившуюся в воздухе, – и вот уже на месте девушек зияет лишь пустота.              — Где твоя сестра? — Винсент нервно озирается по сторонам, всматриваясь в искусственную пустоту у стены. Он уверен, что только что видел невесту брата с кем-то ещё. И не до конца понимает почему девушка использовала магию иллюзии, чтобы сокрыть от него своих собеседниц.              Сегодня он выглядит подавленным и раздражённым. Наверное, дело в том, что знакомая светлая макушка Катарины вот уже больше недели не мелькает перед его глазами в Академии – единственном месте, где они могут случайно пересечься.              День выдался холодным, да и настроение у него под стать сегодняшней погоде. Он уже почти смирился с мыслью, что ему просто померещилось. Наверняка сказалось переутомление от бесконечных лекций отца о его будущем и подготовки к защите диплома. Но червь сомнения продолжает подтачивать его изнутри. Что, если ему действительно не показалось?              — Разве вы всё ещё общаетесь? — не моргнув глазом отвечает Фрея, стараясь сохранять непринужденность в голосе. Сердце бешено колотится, но она надеется, что Винсент не заметит её волнения. Всё же наследник, как никак. — Мне показалось, вы окончательно разругались.              Винсент вопросительно вскидывает бровь. Снег тает на его горячих щеках, смешиваясь с лёгким румянцем. И на долю секунды он отводит взгляд в сторону, словно обдумывая что-то, и тут же возвращает его, бросив с лёгкой грубостью:              — С чего бы вдруг?              Фрея натягивает дружелюбную улыбку, стараясь скрыть облегчение. Кажется, он ничего не заметил, а значит, она может легко освободиться от напряжённой своей внезапностью встречи с наследником Пандоры. Ей бы не хотелось вновь оправдываться да и вообще поднимать тему о Катарине с её очередным “гениальным” планом, от которого одни лишь сомнения. Хочется побыстрее вернуться в особняк Армстронгов, в тёплые объятия Айдена, и выпить чашечку горячего какао.              — В тот вечер ты, как разъяренный ураган, снёс на своем пути сложную в копировании магией вазу, спускаясь со второго этажа, и с таким гневом покинул наше поместье… Я решила, это точка.              Не смотря на своё желание поскорее уйти, некое любопытство овладевает ею и она продолжает с ним разговор. Возможно, это бесполезная беседа, в последний раз прикрывающая сестру, а быть может и лазейка в понимании взаимоотношений этих двоих.              — У твоей сестрёнки пакостный язык, который я, к сожалению, пока не имею права приструнить, — ворчит он, вновь поворачиваясь к стене.              В полумраке едва заметно мерцает разноцветное искажение, словно мираж. Догадка о Катарине молнией пронзает его сознание, и он резко соприкасается ладонью с бетонной поверхностью. Именно здесь, в точке самой ощутимой аномалии, где вьются нити иллюзорной магии.              — Я искренне надеюсь, — говорит он, сокращая расстояние между лицом и стеной, — что рано или поздно эта блондинистая фурия выйдет из пубертата и оставит свои опасные игры.              Знакомый, лёгкий аромат мяты и лайма вблизи стены становится почти осязаемым. От неё всегда веет цитрусовой прохладой. Но солоноватый запах слёз – чуждый оттенок в этой палитре, заставляет сердце сжаться в беспокойстве и приглушает недовольство от её долгого отсутствия.              Катарина, прислонившись к стене, судорожно сжимает в ладони пробирку с драгоценным образцом, словно ища в ней опору.              Зубы тихо выбивают нервную дробь – то ли от холода, то ли от разъедающей обиды, тщетно пытаясь сдержать слёзы. А они предательски катятся по щекам, всё глубже погружая девушку в зыбкое болото одиночества. Список недоброжелателей неумолимо растёт, и больнее всего вносить в него сестру, строчкой ниже его имени.              Никаких чувств. Никакой взаимности. Нельзя ей испытывать к нему ничего подобного. После той давней трагедии – это просто непозволительно. Так почему же сейчас, когда его дыхание опаляет её лицо, сердце отчаянно бьётся в груди, а воздух становится густым и вязким? От страха, что он поступит с ней так же, как его мать – использует в своих интересах, а после испепелит заживо? Или от зарождающейся любви, от безумной мысли наплевать на все цели и с головой окунуться в этот опасный омут, зная наперёд, сколько боли он может принести?              К счастью, раздражение, которое Катарина неизменно испытывает к Винсенту, хорошо отрезвляет, каждый раз напоминая о его косвенной причастности к смерти её матери. Она отворачивается от его пристального взгляда. Даже через эту дымку иллюзии Фреи, она не чувствует себя в безопасности. До неё уже дошло, что он понял всё и играет в свою игру, невзирая на то, как глупо это выглядит со стороны для не знающих ситуацию людей.              — Не ищи привидений в пустых углах, Вин, — спокойно произносит Фрея, стараясь казаться беззаботной, но в глазах пляшут искорки тревоги. Она с нескрываемым интересом наблюдала за тем, как наследник Пандоры вплотную подбирается к разгадке её маленького магического трюка, искусно скрывающей ту, кого Вин так отчаянно искал. И сейчас она привлекает его внимание, пытаясь вернуть всё под контроль. — Или Катарина настолько вскружила тебе голову, что мерещится даже в стене?              Винсент отрывается от стены, стараясь скрыть тот ураган, что бушует внутри. Его ладонь скользит по шершавой поверхности, и в тот же миг пальцы касаются чего-то невесомого. Шёлковый локон Катарины, случайно запутавшийся в них, задерживается лишь на мгновение. Он выскальзывает, словно до последнего цепляясь за его тепло, несмотря на то, что его хозяйка теперь прячется от него даже с помощью магии. И всё, после тех слов о персональном аде, в котором он пообещал ей гореть за плачевные последствия, если та хоть ещё раз оступиться.              — Может быть, — уклончиво отвечает он, пожимая плечами. — Просто устал.              Винсент отходит от стены, будто от ошпаренного. Все чувства смешиваются в один оглушающий гул. Вина, злость, и какое-то болезненное щемящее желание просто прижать её к себе и вытряхнуть всю эту дурь, всю эту ненависть, которую она сама себе внушила.              Как же она не понимает, что он не враг?       Или понимает, но просто не хочет видеть правду?              Он бросает короткий взгляд на Фрею, этой наигранной беззаботностью его не обманешь. Играет в заботливую подружку, прикрывает сестру. Это ожидаемо. Но сам факт, что Катарина готова прятаться даже за Фреей, говорит о многом. Она загнала себя в угол, убедила себя в его чудовищности. И ведь как старательно! Винсент почти чувствует, как его собственные пальцы непроизвольно сжимаются в кулак от бессилия. Но единственное, что остаётся ему сейчас – просто уйти.              На улице прохладно, зимний ветер трепает его тёмные волосы. Рука сама собой тянется в карман, чтобы достать привычную пачку сигарет. Винсент вытягивает одну, прикуривает привычным магическим щелчком. Горьковатый дымок, поднимаясь от её кончика, немного успокаивает, вырываясь со смешком из его губ.              Фрея, прикрывающая сестру, всегда казалась ему такой очевидной. Привычная роль защитницы. Он понимает, что за её беззаботностью скрывается тревога, но её попытки отвлечь его постоянно напрасны. Он видит Катарину, чувствует её присутствие даже сквозь стены, сквозь магические иллюзии. Именно её образ, застывший в его сознании, не даёт покоя.              Наследник Пандоры запрокидывает голову, остановившись неподалёку. Он вглядывается в низкое, затянутое тучами небо, откуда крупными хлопьями валит снег. Столько всего произошло за последние четыре года… И всё из-за этой оторвы, которая никак не может поверить в его… что? Благие намерения? Да ему самому сложно поверить, что он способен о ком-то так яро заботится кроме себя!                     

       государство АКРАЛ

      

       верховный совет,

личная аудиенция президента

      

             Приёмный зал Акрала гудит от энергии. От тихого, но всепоглощающего жужжания магических генераторов, поддерживающих купол над городом. Воздух здесь такой плотный, что кажется, будто его можно потрогать – смесь озона, пыли древних артефактов и ещё чего-то неуловимого, присущего только этому месту. Из-за этого солнечный свет ложится на полированный камень зала дрожащими узорами, словно танцующие полутени.              Иногда, когда генераторы набирают особенно мощный ход, пол под ногами вибрирует, и узоры на стенах начинают светиться ярче. В такие моменты даже самые искушённые граждане замирают, ощущая мощь, которая держит их город в безопасности. Это не просто защита, это пульс жизни, биение сердца самого Акрала.              Паладин, одетый в привычную для своего статуса форму из безупречного костюма бело-чёрных тонов с серебряными узорами, терпеливо ждёт. Каждый прошедший час кажется вечностью. Но паладин знает, что терпение – это тоже часть его долга.              Он стоит неподвижно, но взгляд его, острый и проницательный, сканирует зал, подмечая каждую деталь. Работа датчиков, показания приборов, малейшее колебание света – ничто не ускользает от его внимания. В этом паладине — взрывная смесь достойного военно-политического стратега и инженерного гения. И в Акрале, в городе, балансирующем на грани чужеродной магии и технологий, он однажды уже сумел обмануть судьбу, превратив пепел семейной трагедии в ростки новой жизни.              Но его отец совершенно другой персонаж, образец эгоизма и предвзятости: из-за магии, которую мать, гражданка Пандоры, добровольно отдавала, чтобы укрепить купол Акрала ради их "любви и мира людского", он связал её узами брака. С годами она исчерпала силы, и с ней тихо распрощались — чтобы не спугнуть стукачей, что были ей слишком близки. Безжалостно — чтобы предатели ненадолго утолили ненависть к "фрикам", как они уже звали её сына и старшую дочь.              Минерву постигла та же участь: после матери доферы, – стражи Акрала, пришли и за ней.              Долориан помнит со слов давно забытых незнакомцев лишь одно: сестру настигла та же несправедливость. Никакой любви, никакого мира людского — сплошь зависть, жадность и ненависть, те грехи, что каждый житель Акрала тлеет в себе до сих пор. И ни один из них даже не подозревает, насколько власть застряла в своих устаревших заблуждениях.              Воспоминания о детстве, о том бессилии перед обстоятельствами, над которыми ты не властен… Всё это не даёт забыть цель, ради которой Долориан отказался от трёх чувств: любовь, сожаление и та самая жадность, поглотившая Верховный Совет Акрала.              Эти чёртовы Мечтатели до сих пор пытаются выбить землю из-под его ног, считая неравного себе такого молодого, смелого и смышлёного мужчину. И эта встреча с президентом в приёмном зале, которая вот-вот состоится, будет в очередной раз пытаться найти слабое звено в любой его фразе.              Двери, созданные из мерцающего силового поля, открываются, и президент шагает во внутрь.              Никаких приветствий, никакого доверия: уже полыхая враждебностью, Саакс демонстративно обходит Долориана, на чьём лице в этот миг мелькает лёгкая ухмылка. Президент президентом, но если такое поведение в его-то возрасте затянется, Диас запросто отберёт у него то величие, что сам же и даровал. Не зря говорят: рука помощи однажды протянутая может в любой миг вонзить в спину нож.              С каждым днём президент всё острее вспоминает те три дня, что грызут его совесть, и не хочет вести календарь для исповедей. Все они связаны с Долорианом: день его назначения Паладином, трагическое мирное соглашение между Акралом и Пандорой, внезапная кончина Диаса-старшего — того, к кому могла бы вернуться брошь в виде меча. Стальной стержень президента за последние два месяца изрядно надломился: в его облике лишь бледная тень былой решимости. И хоть он упорно не подаёт виду, что ничего уже не решает, продолжает играть по навязанному сценарию.              — Ты забрал шпионку из Пандоры под своё крыло, — президент без обиняков начинает выказывать своё недовольство, понизив голос. — Совет в бешенстве из-за твоих самовольных действий, и мне пришлось в очередной раз здорово потрудиться, чтобы их успокоить. Но из-за этого я выслушал столько мерзких слов в свой адрес, что это подрывает мой авторитет главы государства.              — Давно пора сменить этих старых ворчунов, и ваш сын прекрасно вписался в их компанию. Так почему же не дать Акралу больше новой крови? — с лёгкой улыбкой добродетеля Долориан подкидывает президенту идею сменить ненужные пешки на более полезных марионеток. — Государство должно двигаться вперёд, а не застревать в прошлом, утопая в алчности этих стариков. Ведь они всегда будут против перемен. Потому как им комфортно в их болоте.              — Перемены – большой риск, Долориан. Это стоит учитывать, — президент смотрит на Долориана, затем на давящие на него стены, обдумывая сценарии возможных последствий. — Ты не можешь знать наперёд будет ли новая кровь лучшей версией нынешнего Совета. А распустить парламент – лишиться столпов государства, сдерживающих народ от паники и контролирующих каждое их недовольство.              — Совет бесполезен, президент, с ним мы больше рискуем, придерживаясь старых убеждений, когда ситуация требует кардинальных решений не сегодня, а ещё вчера, — с раздражением произносит Долориан, глядя Сааксу прямо в глаза. — Сопротивление бесполезно, пока вы цепляетесь за старое. Вам нужны решительные действия, а не бесконечные совещания.              Долориан снова оказывается прав. От одной только мысли об этом Саакса просто выворачивает наизнанку. Может быть, паладин – как раз не та роль, которая подходит Диасу. Будь он, к примеру, президентом, наверняка давно бы уже добился своего, наплевав на одобрение Совета. Только вот какими путями? И какой ценой? Такой человек – опасный сосед для любого лидера. Но куда страшнее, когда в его руках окажется не одна жизнь, а тысячи… миллионы…              — Вторжения Диофференов усиливаются, — обречённо выдыхает Диас, указывая ладонью на голограмму Акрала впереди себя. — Доферы сдерживают их, но их становится всё больше. Наши периферийные щиты перегружены, а генераторы работают на пределе возможностей. Если мы не начнём действовать иначе, купол может рухнуть быстрее предположительной даты.              Президент мрачно кивает, не желая произносить вслух ужасные последствия прорыва защиты. Город превратится в руины под натиском до сих пор неизученных тварей, а множество, если не все, жители погибнут. В тишине зала зависает тяжёлая, удушающая атмосфера. Президент Саакс понимает, что времени осталось критически мало, и нужно действовать немедленно.              — У нас мало ресурсов. Мы использовали почти всё, что могли, чтобы укрепить щиты. У нас остался последний план – Диактив, — Саакс шипит от злости, впервые за долгие годы не скрывая, что руки у него связаны. — Сам его не видел, лишь слышал от тебя, на что подписался четыре года назад.              Долориан лишь усмехается, и в его глазах мелькнула опасная искорка. Он вслушивается в слова президента, предвкушая очередное одобрение на исполнение своих рискованных затей.              — Я давно прислушиваюсь к тебе, и благодаря этому Акрал всё ещё стоит. К тому же, мы давно практикуем вербовку чужаков из Пандоры. Если это единственный способ удержать падающий купол, единственный шанс спасти мой народ, то… — Саакс замолкает, набираясь решимости. — История судит не по намерениям, а по результатам. Если для спасения Акрала придётся наступить на горло собственной морали, я готов.              — Я понимаю, господин президент, — кивает Диас, чувствуя, как волна адреналина накрывает его в предвкушении продуманной мести. — Это решение будет иметь последствия. Его осудят. Нас осудят. Но лучше быть осуждёнными, чем уничтоженными. Акрал всегда на передовой, защищая этот мир от Диофференов. Мы всегда были щитом. И если для поддержания этого щита потребуются тёмные силы, так тому и быть. Мы найдём способ скрыть природу нашей силы, представим её как нашу собственную магию.              Президент смотрит тяжёлый взглядом, в его глазах проскальзывает слабая надежда. Но он даже не догадывается о настоящих намерениях Долориана: свергнуть вековые предрассудки жителей Акрала о магах, сполна наказать тех, кто причастен к гибели его матери, и найти, живой или мёртвой, свою старшую сестру.              В сердце Долориана всё ещё теплится мечта о мире, в котором магия не будет чем-то запретным и опасным в Акрале. Истории о “фриках” передаётся из поколения в поколения и по сей день. То, что внешне маги могут отличаться необыкновенной внешностью – только подливает масло в огонь презрения и зависти людей. Их ничтожность кроется в дурных предрассудках и в том, что если что-то не поддаётся никакому объяснению своего происхождения – по умолчанию ошибка природы.              Именно эти предрассудки, эта слепая ненависть, стали для Долориана личной трагедией. Гибель матери, чья магия была больше даром, чем проклятием, оставила зияющую рану в его сердце. Он знал, что за её смертью стоят не только невежество толпы, но и чьи-то корыстные интересы, чья-то жажда власти. И он поклялся найти виновных.              Но главной целью, той, что гнала его вперёд, была и есть сестра. Исчезнувшая много лет назад, она является единственной связью с прошлым, единственным напоминанием о том, кем он был до того, как жизнь превратилась в бесконечный поиск. Живая или мёртвая, она должна быть найдена.              Потому что только тогда Долориан сможет, наконец, обрести покой.       Или же… продолжить свой путь, уже без груза нескончаемой боли.              Его мечта обрела чёткие очертания цели, к этому дню уже имеющей конкретные сроки. Не меньше полугода, год… купол Акрала больше не выдержит, и людям придётся выживать в экстремальных условиях самостоятельно. Никаких союзов – лишь вечная вражда: с природой, магами и тварями, жаждущими истребить всё человечество, поглощая своей густой и ядовитой скверной большую часть планеты Терра.