Право рождения

Май 2046 года, небо над Балясной.       Вода везде одинакова. Будь она снегом, облаками или брызгами, слезами или дождём — она белая. Кто-то назовёт её голубой, как море, или коричневой, как торфяная река — всё это либо примеси, либо игра света на тех же примесях. «Не принимай серое белым, но чёрный — это всегда чёрный, и тем он хорош».       Илья изумился спонтанному течению человеческих дум. Сложно предугадать, куда они заведут! Девиз рода Бабогуровых с призказкой, известной далеко не всякому, на первый взгляд, не имел ничего общего с созерцанием сплошной облачности, развёрнувшейся за бортом. Рыхлые тучи скорее напоминали горы, которые Илья любил не меньше, чем сладкое, выпивку и бескрайние снега Качурки. Тут они с Маргаритой Алексеевной опять сходились в пристрастиях. Горы, где бы они не высились, обладали над их покорителями особой властью. Заставляли жить по своим правилам, обличали, проверяли на прочность и, вместе с тем, возвращали к равновесию, дарили понимание, питали силой. Илья подумал, как было бы хорошо провести медовый месяц в заснеженных горах — на Калтае, Ропале, или, скажем, в Черу — без разницы. Вот только месяц этот по решению Саши пришлось отложить на год. Гонка за обладанием таросскими залежами адаманта значилась для «ГосПара» задачей номер один. И даже беременность Саше помехой не стала. «Адамантовая вдова», сменив фамилию и став «адамантовой женой» (тут Илья улыбнулся), своим привычкам не изменила. Дикая медведица продолжала сражаться за жизнь, даже вынашивая под сердцем новую. Илья свыкся с мыслью о том, что усадить её в чум к очагу не получится, но в какие времена и где могущественные шаманки кашеварили на своих мужей? Нигде, верно.       Илья вздохнул и подумал о Бусинке. Дочку ему с собой в Новосвирь не отдали. Саше привычнее было оставить её с Настей, так сказать, внедрять Айвазова в семью постепенно. Хотя, почему так? Пресловутое ведьмовское недоверие тут играло против Саши. Илья видел, как Бусинке хотелось уехать с папой, и до экспедиции это помогло бы им получше узнать друг друга. Притереться. Да, скрипучая постель в общажной комнатушке Ильи не шла в сравнение с мягкими анатомическими матрасами дома Яхонтовых. Но она отлично сохраняла тепло и была застлана пушистыми шкурами. К тому же у Айвазова часто гостил кафедральный кот Седрик, на оконный карниз слетались птицы и загулявшие студенты, а на этаже размещался уголок пинг-понга. Чем не развлечения ребёнку?       Илья покривился. Рядом с ним в соседнем кресле запойно читала книжку Светка. Заглавие и текст, написанные на фретцийском, были Илье непонятны. Бёртенский он различал сносно, но вот язык люжанских ведьм изучить не довелось. Час назад в аэропорту его Касаткина бойко трепалась с кем-то, виртуозно картавя — то ли с отцом, то ли с Эрикой Ренар, Первой Матроной Люжана, то ли Куль-Отыр весть с кем. И казалась такой чужой, нездешней, отчуждённой. Несмотря на породнение, Светка неизбежно отдалялась от Ильи. Он понимал это и принимал. Вскормленная вороном ласточка покидала его гнездо, чтобы свить своё собственное. Её и Борзого.       Светка заметила, что Илья глазеет на неё, заложила пальцем книгу и участливо спросила: — Что, Илюша? Болит плечо? Голова? — Всё хорошо, Светоч, — уверил Айвазов и отчеканил, точно сам для себя: — Всё на удивление хорошо.       Касаткина поправила очки и деликатно коснулась его рукава: — Ты до сих пор не веришь в это, да?       В неофициальный обстановке Светка позволяла себе называть научника на «ты», ведь фактически они были семьёй — Илья давным-давно относился к ней, как к падчерице, и февраль подтолкнул его к откровенности. Что им двигало в момент сближения? То же, что и Светкой — страх потерять дорогого человека. — Мне сложно поверить в хорошее, и тебе несложно догадаться почему, — повинился Айвазов. Падчерица ободрительно стиснула его руку, и Илья в который раз подавил желание вырваться. Светке сложно было объяснить, что Илье всегда хватало слов, а тактильная близость неизбежно его нервировала. Ничего, она из лучших побуждений. — Илюш, всё дурное позади, — уверила Светка. — Вы поженились. У тебя скоро будет целых две чудесных дочки. — Три, — поправил её Илья. Светка вечно забывала считать себя. — Три. — Она прильнула к нему плотнее. — Ты скоро выдашь меня замуж за Тима. У нас большая дружная семья и много друзей. Сбылось ведь то, о чём ты мечтал? — Сбылось, — согласился Илья: опять, и опять, и опять. Тревога в груди от этого только нарастала. Он перебрал пальцами Светкины густые шёлковые волосы. — Ты у меня умница. Так мне с тобой повезло. Золотой характер. Не то, что у некоторых. — Тут он насупился от воспоминания о вкусе торта, который можно слизать прямиком с лица. Светка хихикнула. — Думаешь, близнецы ещё себя покажут? — Не сомневаюсь, — буркнул Илья. — Вахтанг парень свойский, он мне нравится. — А Савва? — вгляделась в него Светка.       Илья неопределённо повёл плечом и отвернулся к иллюминатору.       Низкая облачность всё не кончалась. Никогда это кочующее молочное царство не всколыхнут стремительные ветряные крылья колдуна Истислава Бабогурова из рода ветрогонов-воронов. Никогда Илья не доверится невесомости извечного неба, отца-Стрибога, никогда не промчит еле заметной с земли дымкой, росчерком водяного белёсого пера на синем фоне. Никогда за десять былых жизней и никогда в будущих. Потому, что он и Тимур во власти иного, свирепого и мрачного бога. И вольностей Куль-Отыр не прощает.       Эта мысль стукнулась Илье в череп, как финиковая косточка в мусорный контейнер. С тех пор, как чернобог Илья узнал, кто виновен в гибели родителей, Малюта Яхонтов сделался главной целью его мести. Малюта Яхонтов, отец Саши, прежний Вий Балясны. Бессменный глава компании «ГосПар», искусснейший и опаснейший колдун своей эпохи. Серийный убийца, прикрывавший тёмные дела соображениями долга. Ветрогон высочайшего умения. Непревзойдённый стормер с рекордной массой воронки смерча.       Илья убил его исподтишка. Силой смерти и руками Валерия Берзарина. После, по слухам, дух Малюты за бесчинства оказался растащен в клочья предками Саши из рода Яхонтовых. Однако сила казнённого колдуна должна остаться в роду, это непреложный закон сохранения энергии.       Илья упёрся лбом о стекло и, мрачнея, всматривался в тучи. Но мысли самотёком несли его в далёкое прошлое и параллельно — в столь же отдалённое будущее. Не обладая ведовским даром, он, тем не менее, как наяву видел над страной восход солнца нового правителя. Всевластного, хищного, с до дрожи знакомым хитрым прищуром карамельно-карих глаз — глаз своей матери. С теми же ужимками, что и ранее — когда он, сияя благодушием, склонял кудрявую голову набок, когда сцеплял длинные крепкие пальцы медвежьих ладоней с Сашиным перстнем на левом безымянном. ...У Саввы большие руки, и, по всему, он скоро даст в росте. Порода чувствуется сразу. Как и нрав.       Каштановые крупные кудри, аляпистые, цветные носки и галстуки. Раскованная фамильярность, с которой Яхонтов обращался к Илье не иначе, чем «сынок». Благодушная улыбка, за которой скрывалась жестокость хищника, заманивающего дичь в свои лапы. И сраные финики.       Сколько Илья ни бывал у Малюты, пока тот пудрил ему, сопляку, мозги, вечно эти финики украшали собой кабинет Вия. Живые пальмы в кадках в приёмной. Финиковый чай и огромные, приторные сухофрукты на блюдах. Малюта Яхонтов имел две особенности: он любил финики и был беспощаден к врагам. «Зря я беспокоюсь, — Илья сморгнул тревоги, пока не началась мигрень. — Мальчик готовится унаследовать род Яхонтовых. Неудивительно, что мать задела его чувства сменой фамилии. И ничего странного, что он любит финики — возможно, при делёжке силы Малюты именно это пристрастие досталось ему и всё. Мы мало узнали друг друга, чтобы делать выводы. Савва может вырасти кем угодно, и раз уж я вошёл в их семейство, стоит попытаться заменить им с братом отца».       Это решение хоть и не избавило от переживаний, но придало уверенности в собственных силах. А что ещё оставалось? Ничего, верно.