Право рождения

— Ну что, разлетаемся, мил друг? — вздохнул Тимофей Берзарин на перепутье между Новосвирьском и Карасукском. — Эх ты, ну и поездочка у нас случилась! — А я не жалею. — Илья снял шлем и надел вместо него меховую вайкутскую шапку. — Хорошо у нас вышло! И с предками повидались, и настоящее дело сделали. — С предками он нам даже проститься не дал, — попенял на Хозяина Борзой. Илья зашикал на однобожника. — Имей совесть, граф, у него там не дом свиданий! Да и потом: тебе-то что? Захочешь, вызовешь предка на ковёр и так, без посредников. Учись, говорю тебе, быть чёрным шаманом! — Ох и трудна эта наука! — Тим потянулся с Цеффири и обнял родимого ворона. — Напиши, как долетишь, и как они там. — Я не задержусь, — уверил Илья. — Свадьба через неделю, на ней и свидимся! — Да, — с готовностью сказал Тим. Илья насмешливо прищурил узкие глаза: — Ежели тебя опять не утянет к чёрту на рога! — Нет уж! — вспылил Борзой. — Рога рогами, а семью надо создать. Сколько можно честную девушку мурыжить? — Надо. — Айвазов похлопал его по спине. — Лети. — И ты лети.       Так они и разлучились. И, вроде бы, ненадолго, но Тим уже грустил по своему бесхитростному другу. Всё-таки родная сила — страшная сила, если подумать! Борзой засмеялся, глядя вослед белому скафу в серости промозглого ноябрьского дня, и пришпорил Зеффи в другую сторону. Снежные заслоны Родины раскинулись перед ним — запечатанная первым льдом Упь дробилась такими же укрытыми снегом островами, мост пестрел гирляндой огней. Солнце зябко пряталось за низкими облаками, и ветер, природный Отец-Стрибог, надувал порывами, словно злился на сына, отринувшего небесный приют ради приюта подземья. «Не гневайся, Отче, — лукаво подумал Тим, застёгивая на себе аппарат для полётов и кивая Зефу: летите, мол, без меня. — И Светика удивить не грех!»       Он сунул Подпись в крепление на кофре и отстегнулся из седла резвым потоком. Осенняя инеистая морось ударила в лицо сотней иголок, но Тиму это было в радость. Он летел. Над заснеженным городом, над его биением, столь же чинным, как всё во Свири, над зданием вокзала и «Маком». Да, впервые странствия Борзого заканчивались не в «Маке»! Туда и тянуло не очень-то. Прав был Дорохов: встреча с Гасящим на каждого накладывает отпечаток. Борзой тоже изменился. Стал умудрённым. Понимающим. Осмотрительным. И что уж там: открытым. Ведь это так важно — находить отклик в любви, пусть и не с той стороны, с какой в неё заходишь. А Илья, он и вправду замечательный учитель. Тим пошевелил вспухшей скулой. Уметь вовремя подать руку и не оставить другого человека в душевном страдании не менее важно, чем спасти раненого. И Илья в этом смысле тоже оказался цивилизатором не хуже Тима. Борзой верил: у такого чуткого и сердечного человека, как его Багурка, всё должно быть хорошо. И детей он вырастит достойными людьми, как вырастил милую ласточку.       Погружённый в добрые мысли, Тим не заметил, как долетел до конюшни. Подул в окна, всколыхнул еловые лапы у ворот, понял, что любимой тут нет, и устремился на тонкий след её родного запаха, как верный, истосковавшийся по ласке пёс. Света скакала по белоснежному полю, оставляя за собой борозду в снегу. Круглозадая Куколка легко несла хозяйку навстречу ветру. Только Света не знала, что её суженый ветерок мчит на всех потоках совсем с другого краю! Тим снизился, пролетел близко, приласкав дуновением гриву лошадки и выбивающиеся из под вязаной шапочки русые косы всадницы, унёс частичку её тепла в серую высь.       Света придержала Куколку — ужель, почуяла? — загарцевала по полю, заозиралась, розовые от холода губы её сложились в улыбку. Тим не стал мучать невесту. Подобрал потоки и, раздув себе хорошее местечко, приземлился в озимую траву, прохрустев несколько метров ботинками. Она ахнула. Прижала ладонь к груди, потом подобрала повод и вскачь добралась до него. Спрыгнула с фырчавшей Куколки, упала в объятья. Втёрлась щекой в кожу скафа. Тим поймал её румяное личико и направил губами к своим губам. И позабыл всё на свете, кроме её священного имени. — Светик. — Тимочка! «Как же я люблю её! — кружилась голова. — Как же её не хватало. Вот она, та самая, наречённая любовь, и никакая другая! Наша любовь, пронесённая сквозь время и смерть. — Борзой вздрогнул. — Сквозь две смерти. Разве это не золото?» — Ты вернулся. — К тебе.       Света совсем опьяневшими от чувств глазами пробежалась по его лицу и, увидев синяки, нахмурилась. — Вы подрались? — Да так, нечаянно. — Борзой смутился. — Не признали друг друга в темени... — Тут он решил, что врать нехорошо и непорядочно, и сказать ей о том, что было между ним и Ильёй, стоит сразу. — Светик, я просто... Ты знаешь... Как бы это... — Не хочешь, не рассказывай, — помогла она. — Вам пришлось тяжело? — Очень, — сознался Тим. — Главное, что вы дома. И что все живы. Вы большие молодцы, я горжусь вами! — Спасибо, ласточка моя, — Тим обвил её плечи и, целуя, призадумался над тем, что ничегошеньки они с Ильёй не молодцы, а кто молодец, про того лучше помалкивать для его же сохранности. Теперь держать им эту тайну до гроба. И кое-какую другую. — Тимочка, я знаю, что вам трудно было.       Словно на думы чернобога Света потянула из под ворота кофты цепочку с подаренным ей родовым перстнем Берзариных, тем самым в который Валера зимой заключил Тимину смерть. Достала, показала жениху, и тот обомлел. Рубиновое брюшко жука оказалось расколото напополам.       Вот что значит — любовь, которая из смерти вытянула... Тим сразу вспомнил, как нашёл этот перстень на своей груди в посмертье и вспомнил имя. — Тимочка? — А... Прости. Прости. Дурные воспоминания, но... Это минуло, ласточка. Спасибо тебе. — Он прижался к ней в порыве благодарности. — Это ты меня спасла. Твоя любовь. Снова и снова. — И так будет всегда, мой любимый будущий муж, — она чмокнула его в губы. — Скоро стану самым, что ни на есть, законным! — Он подхватил её и усадил на лошадь. И тут светлая мысль пришла ему в голову. — Светик, а отдай мне перстень назад? Он свою работу выполнил, а носить битое на себе — примета плохая. — А, хорошо, — Света протянула ему семейную реликвию. — Я знаю, кому его приподнести! Скачи на конюшню, я скоро буду! — Тим велел ей, в два счёта обернулся ветром и завыл над полем.       Света, державшая шапку рукой, вскоре стала точечкой, а потом и вовсе скрылась. Но Тим не спешил оставлять её надолго — ему попросту надо было найти реку. И вот она попалась ему на глаза: маленькая, но тёмная, с быстрым течением, нетронутым льдом, и илистая — в такую уронишь что — вовек не найдёшь. Тим прилетел к обрыву, где клубилась вода, и с благословением бросил золотой перстень в пучину. «У Берзариных есть другой перстень, безоаровый. — Тим пощипал серёжку в ухе. — Возьми, Хозяинушка-Баринушка, и не гневайся на нас. Это золото тебе пригодится, а у меня своё есть — родные люди».       Тимофей Берзарин постоял ещё, любуясь шустрым потоком, низко поклонился чёрной реке и, свившись ветром, умчал к своей ненаглядной.