Осколки твоей души (вычитка)

«Воинствующие скептики, отрицающие любовь, — это люди,

которые в какой-то степени потеряли свою жизненную удачу.

Своими собственными стараниями они соорудили себе клетки из самых прочных материалов: страха, комплексов, лжеидеалов.

Они сами себе не дали — или не разрешили — почувствовать те самые такие необходимые поддержку и человеческое тепло.

Прикрылись щитом с надписью «Я знаю, любви не бывает, кретины!»

и вооружились сломанным копьём под названием «Я боюсь отношений, но презираю тех, кто их имеет».

Заперлись в своём изоляторе».

Анна Джейн.

О происшествии в клубе, случившемся два дня назад, никто не упоминал. Эндрю изо всех сил делал вид, будто уже стер из памяти всё, что увидел в клубной комнате, хотя обрывки той сцены упорно всплывали в голове. Натаниэль же считал, что объясняться тут не перед чем (хотя ночью ему казалось иначе), и избегал разговора, пытаясь разобраться с тем, что навалилось на него в тот вечер. Они продолжали жить под одной крышей, пытаясь найти хоть какие‑то зацепки по делу Веснински. Получалось это у них с трудом. Натаниэль оказался прав: группировка умело заметала следы. Но Эндрю не собирался сдаваться. Он не верил, что те могли настолько тщательно подчистить всё, не оставив ни малейшей информации. Как бы хорошо они ни работали, где‑то да должны были оступиться. И детектив надеялся ухватиться хотя бы за одно вещественное доказательство. Помимо этого туманного дела, Эндрю стремился распутать и второе — о двух убитых молодых женщинах. В один из вечеров, после ужина, они устроились в гостиной, погрузившись в бумаги. Веснински, сидя в своём уже полюбившимся мягком кресле, отложил документы и, не мигая, уставился в одну точку, снова и снова возвращаясь мыслями к той фотографии. — Что с тобой? — решился наконец спросить Миньярд, отложив бумаги на стол и подняв взгляд на Натаниэля. Тот продолжал молчать, уставившись куда‑то мимо. — Если тебя что‑то беспокоит, скажи. Натаниэль молчал около минуты. Казалось, горло стянуло тонкой острой леской, не позволяя выдавить ни звука. Он медленно вдохнул, будто пытаясь раздвинуть эту невидимую петлю, и лишь после этого едва заметно шевельнулся. — Я… — голос сорвался, и он снова замолчал. Пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, дрогнули. — Просто… эта фотография. Она не выходит у меня из головы. Он опустил взгляд, словно боялся встретиться глазами с Эндрю. — Женщина, убитая пятнадцать лет назад. Я тогда случайно наткнулся на её фотографию — она лежала здесь, на этом столе, — произнёс Веснински и поднял большой палец к губам, нервно принимаясь грызть ноготь. Он замолчал, будто пытаясь подобрать слова, но взгляд его оставался прикован к пустоте перед собой. Плечи чуть дрогнули — едва заметно, но Эндрю уловил это движение. — Ну и что? Это так тебя задело? Тогда, может… — начал Эндрю, но договорить не успел: его резко перебили. — Я знаю её, — выдохнул Натаниэль. — Это была моя няня. Слова повисли в воздухе, будто ударили по комнате чем‑то тяжёлым. Эндрю замер, не сразу осознавая услышанное. Натаниэль отвёл взгляд, будто боялся увидеть реакцию. — Она присматривала за мной, когда я был ребёнком, — продолжил он уже тише, почти шёпотом. — Я помню её голос… как она читала мне перед сном. Помню её руки. А потом… она просто исчезла. Мне сказали, что она уехала. Что нашла другую работу. — Он нервно провёл пальцами по губам, будто пытаясь стереть вкус собственных слов. — А теперь я вижу её на фотографии в деле об убийстве. Пятнадцать лет назад. И никто… никто мне ничего не сказал. Эндрю с резким вдохом выпрямился, внимательно глядя на Натаниэля. Впервые за всё время он видел в нём не только пострадавшего, но и человека, которому внезапно сорвали пластырь с давней, плохо затянувшейся раны. — Натаниэль… — начал он осторожно. — Я хочу знать правду, — перебил тот, сжав подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Кто и кем она была на самом деле. И почему её смерть скрывали от меня. Миньярд понялся, что оказался совершенно не готов к такой новости. Он был уверен, что участие Натаниэля ограничивалось лишь одним делом, и теперь мысль о том, что тот может оказаться замешан и во втором, ударила неожиданно и неприятно. Эндрю провёл двумя пальцами по переносице, пытаясь собрать мысли в кучу, и тяжело выдохнул. Один сплошной геморрой. — Её звали Айрис Джонсон. Она работала у нас няней после смерти моей матери, — начал Натаниэль, стараясь держать голос ровным. — Мне было десять, когда она исчезла. Я места себе не находил, ночами плакал. Был уверен, что это из‑за меня она ушла. Он наклонил голову и закрыл лицо ладонями. Говорить о человеке, который когда‑то заменял тебе весь мир, оказалось куда тяжелее, чем он ожидал. Но ещё тяжелее было увидеть фотографии её изуродованного тела — следы мучений, жестокости, бессмысленной ярости. Натаниэль до последнего верил, что она просто уехала, что живёт где‑то спокойно и счастливо, встретив того, о ком мечтала. Но теперь, когда правда лежала перед ним на бумаге, все эти надежды рухнули в один миг, оставив внутри пустоту и дрожь. Он опустил руки, но взгляд его оставался потухшим. — Я не думал, что всё закончится так, — выдохнул он. — Не думал, что когда‑нибудь увижу её снова… вот так. Эндрю перебирал в голове слова, пытаясь сложить из них фразу, которая не ранила бы Натаниэля ещё сильнее. Он подбирал их осторожно, будто держал в руках хрупкое стекло, готовое треснуть от любого неверного движения. — Хорошо, я понял... Может, помнишь что-то странное в её поведении? Был ли кто-то, с кем она состояла в напряжённых отношениях? — Ты издеваешься? — Усмехнувшись и, подняв лицо в сторону Эндрю, спросил Натаниэль. — Пятнадцать лет прошло. В прочем, все мои смутные воспоминания заключаются лишь в счастливых моментах с ней, в попытках зацепиться хоть за это. — Тогда почему в деле нет ни малейшего упоминания о тебе? — не унимался Миньярд. — Когда она пропала, отец не хотел связываться с полицией, и устроил всё так, чтобы мы нигде не фигурировали. В конце концов, какое ему дело до няни?! Для него она была никем. Всего лишь одна из прислуг, которая присматривала за его сыном. — Значит, придётся уделить этому делу куда больше внимания, — пробормотал Эндрю, поднимаясь с дивана. Он вытащил сигареты, вышел на задний двор и опустился на ступеньку лестницы. Затянувшись и выдыхая в холодный воздух, он всматривался в небо, пытаясь воскресить в памяти ту давнюю ночь. Натаниэль тихо, почти неслышно, присел рядом. За время их совместного проживания он успел заметить, что это место — одно из любимых у Эндрю. Единственное, что оставалось для него загадкой: тот никогда не смотрел на лес перед домом. А если взгляд случайно и скользил в ту сторону, Эндрю тут же отводил его. — Как она умерла? — шёпотом спросил Натаниэль. — Я видел фотографии с места преступления, но хочу услышать всё от тебя. Все детали, которые ты знаешь. Эндрю медленно повернул голову к нему, внимательно изучая его профиль. На этот раз волосы у Натаниэля были растрёпаны, жевательные мышцы ходили под кожей, а челюсть оставалась напряжённой. Мягкие, пушистые ресницы отбрасывали тень на скулы, делая выражение лица ещё более закрытым. Он выглядел так, будто внутри него что‑то сжималось и бесшумно разбивалось, но он изо всех сил пытался держать себя в руках. — Ты правда хочешь знать? — наконец спросил Эндрю. — Это не самая приятная история. Натаниэль слегка кивнул, не отводя взгляда. — Я должен, — тихо произнёс он. — Как бы тяжело ни было. Эндрю сделал пару глубоких затяжек, позволяя дыму медленно раствориться в прохладном воздухе. Он выдохнул, пытаясь собрать мысли. Пальцы на мгновение дрогнули — не от холода, а от того, что ему предстояло сказать. — Ладно… — произнёс он наконец, чуть хрипловато. — Тогда слушай внимательно. Он провёл большим пальцем по фильтру сигареты, будто оттягивая момент, и только потом продолжил: — Мы нашли её там, — Эндрю кивнул в сторону густого леса. — Мне и брату тогда было по шестнадцать. Мы услышали крик и побежали на звук. На заброшенной поляне увидели силуэт мужчины. В руках у него было что‑то вроде ножа. Разглядеть толком было невозможно, но очертания… — он замолчал, снова затянулся и медленно выпустил дым. — Они дали нам понять, что происходит. Мы рванули обратно домой, чтобы вызвать полицию. Позже вернулись туда уже с ними. Аарон даже не подошёл к телу — стоял позади, не в силах смотреть. А я… — Эндрю опустил взгляд, — я всё‑таки подошёл. Хотел убедиться, что мы не ошиблись. Натаниэль резко втянул воздух, будто слова ударили его в грудь. — Я не понимаю… — выдохнул он, и в голосе прозвучала отчаянная беспомощность. — Почему никто… почему мне никто ничего не сказал? Я бы смог принять это. Эндрю посмотрел на него — взгляд был тяжёлым, но не осуждающим. — Потому что дело закрыли слишком быстро, — ответил он тихо. — И потому что ты был ребёнком. Тебя хотели уберечь. Вряд ли ты бы смирился с её утратой в столь юном возрасте. Натаниэль покачал головой, будто эти слова только сильнее давили на виски. — Уберечь? — он сжал пальцы так, что побелели костяшки. — А в итоге я узнаю всё вот так… спустя пятнадцать лет, от человека, который даже не был частью моей семьи. Эндрю слегка наклонился вперёд. — Натаниэль, посмотри на меня. Тот поднял голову. В его взгляде смешались опустошённость и тихая, тяжёлая печаль. — Этот человек был тебе невероятно дорог, — продолжил Эндрю мягко, но уверенно. — Я вижу это по тому, как ты реагируешь. И я понимаю. Но послушай… нельзя позволять этим эмоциям разорвать тебя изнутри. Не стоит тонуть в гневе и боли. Не стоит уничтожать себя. Он протянул руку и лёгким движением коснулся виска Натаниэля. — Сейчас мне нужно вот это, — сказал он, указывая на голову. Затем переместил пальцы к его груди, туда, где билось сердце. — И вот это. Мне нужен ты. Настоящий. Тот, кто улыбается своей фирменной улыбкой, отвечает на всё сарказмом и не сдаётся. А ты не сдаёшься — я это знаю. Ты столько времени помогал мне разгребать эти бесконечные бумаги, не бросил ни разу. Эндрю снова глубоко затянулся, отвернувшись от лица Натаниэля, чтобы дать ему немного пространства. Затем он медленно протянул руку и положил её ему на лопатки, мягко проводя ладонью вверх‑вниз: успокаивающе, почти бережно. Чувствуя под пальцами напряженные мышцы, широкую спину, и то, что вызывало в Эндрю новые чувства. Еще не совсем ему понятные. Он понимал его, возможно, лучше любого другого. Понимал, что значит потерять человека, который был для тебя всем. Понимал, каково это видеть тело того, кого любил до ломоты в груди, до дрожи в пальцах, до пустоты, которую ничем не заполнить. Эндрю чиркнул зажигалкой, поднёс огонёк к новой сигарете и глубоко втянул дым. На секунду задержал его в лёгких, будто пытаясь приглушить им воспоминания, а затем медленно выпустил в сторону. — Я потерял своего напарника в перестрелке, — начал он глухо. — Нас вызвали на место, где серийный убийца держал своих жертв. Когда мы прибыли, ему ничего не оставалось, кроме как схватить девочку и начать выкрикивать требования. Требования, которые мы не могли выполнить. И не должны были. На его совести были дети… от трёх до десяти лет. Максимум, что его ждало, — два пожизненных срока в Колумбии. Он снова затянулся, будто пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Но мой напарник решил действовать сам. Не предупредил меня. Я видел, как он, безоружный, идёт прямо к этому ублюдку, пытаясь заговорить его, отвлечь, дать мне шанс выстрелить. Но всё пошло не так. Помню, как он успел выхватить ребёнка из рук убийцы, прижал её к себе, чтобы она не упала… и в тот же момент получил пулю в лоб. Мгновенная смерть. Эндрю сжал сигарету так, что фильтр чуть не треснул. — Позже выяснилось, что у этого подонка была «жена». Она пряталась в дальнем углу убежища, в темноте. По документам они были никем друг другу, поэтому мы даже не предполагали, что он будет не один. Но из его дневников стало ясно: она играла огромную роль в его жизни. И в его преступлениях. Он хотел закурить снова — и ещё раз, и ещё — лишь бы не возвращаться мыслями туда, где всё это произошло. Натаниэль слушал, не перебивая. — Эндрю… — выдохнул он, едва слышно. Эндрю кивнул, не глядя на него. — Да. И я живу с этим каждый день. С тем, что не успел. Не догадался. Не остановил его. Он наконец повернулся к Натаниэлю, и в его взгляде не было ни жалости, ни попытки сравнить их боль, только понимание. — Поэтому я знаю, что ты чувствуешь. Потеря… она не уходит. Но с ней можно жить. Если рядом есть кто‑то, кто не даст тебе сломаться. Натаниэль всматривался в тёплый ореховый взгляд, пытаясь уловить в нём то, что не звучало в голосе и не проскальзывало в словах. Он хотел понять, насколько глубоко чувствует Эндрю. За всё время, что они жили под одной крышей — делили утренний кофе, разбирали дела, в которые Натаниэль вообще‑то не имел права вмешиваться, — он всё чаще ловил себя на мысли, что этот человек стал для него куда важнее, чем должен был. И сейчас, глядя в глаза Эндрю, он увидел там то, что тот так тщательно прятал: боль, застарелую грусть и ещё кое‑что. Любовь. Прошлую, выжженную временем, но всё ещё живую. Любовь, которая когда‑то была для него всем и теперь медленно разъедала его изнутри, закрывая сердце на замок. Натаниэль почувствовал, как внутри что‑то болезненно сжалось — не от ревности, нет, а от понимания. От того, что Эндрю нёс в себе куда больше, чем показывал. Он тихо выдохнул, опуская взгляд на собственные руки. — Ты его любил? — тихо, почти задумчиво проговорил Натаниэль. Эндрю не сразу ответил. Сигарета медленно тлела между его пальцами. — Да, — сказал он просто. Без попытки оправдаться, без попытки смягчить. — Любил. Слово прозвучало тяжело, но честно. Как признание, которое он слишком долго держал внутри. Натаниэль повернулся к Эндрю и долго, почти изучающе, всматривался в его лицо. Взгляд Миньярда уже был направлен на него, и их глаза встретились — тихо, без слов, но так, будто между ними что‑то только-только начинало искриться. Эндрю не мог отвести взгляд от этих голубых глаз, ловя каждый оттенок, каждую искру света, будто пытаясь запомнить их навсегда. В них было что‑то такое, что заставляло его сердце биться чуть быстрее, чем он привык. А Веснински боялся. Он никогда прежде не целовал мужчину. Никогда не чувствовал под своими пальцами волосы, не принадлежащие женщине. За всю свою жизнь Натаниэль ни разу не сталкивался с таким сильным, почти пугающим желанием приблизиться к мужским губам. Но к губам серьёзного, сдержанного детектива тянулся, кажется, с того самого мгновения, когда впервые увидел Миньярда, выходящего из душа — спокойного, собранного, будто не замечающего, какое впечатление производил на него. Это желание росло тихо, незаметно, пряталось между взглядами, случайными прикосновениями, короткими фразами. И только теперь он понял, насколько глубоко оно пустило корни. — Могу я... — но Натаниэль не договорил. Поднявшись, Миньярд развернулся и зашёл в дом, поднимаясь на второй этаж, захлопывая за собой дверь спальни, прислушиваясь, желая услышать, что тот вернулся за ним следом. И он вернулся. Веснински тяжело вздохнул и вошёл обратно в дом.

***

На следующее утро они отправились в офис. Натаниэль и Эндрю ехали молча — не потому, что избегали разговора, а потому что ни один из них не знал, с чего начать. В машине стояла тишина, нарушаемая лишь шумом дороги и редким щелчком поворотника. Эндрю смотрел в окно, будто пытаясь собрать в голове разрозненные куски пазла. Он перебирал факты, сопоставлял детали, возвращался к старым протоколам и новым уликам. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет тишины и вдруг кто‑то повторяет тот же метод убийства. Зачем? Почему сейчас? И почему именно так? Видео с носителя почти не помогло. Силуэт на записи был слишком размытым, движения — слишком быстрыми, чтобы уверенно сказать, что это тот же человек, которого они с братом видели в лесу. Да и тогда, в ту ночь, они разглядели лишь тёмную фигуру — ни черт лица, ни роста, ни походки. Только силуэт, растворённый в темноте. Но сейчас всё было иначе. Слишком иначе. Натаниэль сидел рядом, глядя вперёд, но мысли его были далеко. Он чувствовал, как между ними повисло нечто невысказанное после вчерашнего, но не решался нарушить тишину. Не сейчас — не в тот момент, когда дело вновь ожило, вытаскивая наружу старые тени, а спутанные чувства мешали разобраться в происходящем. Эндрю наконец заговорил, не отрывая взгляда от дороги: — Если это тот же человек… — он замолчал, будто проверяя собственные слова, — то он не просто вернулся. Он хочет, чтобы ты это заметил. Натаниэль медленно повернул голову, вслушиваясь. — А что с серийным убийцей педофилом? — Мёртв, — ответил Эндрю. Больше никто из них не проронил ни слова, пока они не оказались в офисе, где их уже встречал Кевин.

***

— Вот, — Кевин протянул Эндрю распечатанный лист. — Я выделил переводы крупных сумм за последние пять лет. Все они уходили на подозрительные счета. Эти номера в нашей базе не значатся, они нигде не зарегистрированы. — Он сделал паузу, постукивая пальцем по одной из строк. — Но один счёт всё ещё активен. Сейчас мы пытаемся установить, кому он принадлежит. — Мы уже пытались выйти на них таким способом, — напомнил Натаниэль, проходя в кабинет Миньярда первым. — И, как я говорил, ничего из этого не вышло. Он опустился на кожаный диван, поправил пальто, встряхнул растрёпанные волосы и продолжил: — Сейчас счёт активен, но через минуту, десять, час — или сутки — он исчезнет, как и все предыдущие. И даже если вы вычислите, на кого он оформлен, вы не можете быть уверены, что это не очередная подстава. — Нужно проверять каждую мелочь, — спокойно ответил Эндрю и опустился за свой письменный стол, перебирая бумаги в поисках нужных документов. Кевин сел напротив, поправил галстук и раскрыл папку. — Помимо счёта, — начал он, — мы опросили нескольких сотрудников на границе, через которую компания чаще всего переправляет товар. Это было непросто, но все они в один голос утверждают: в последнюю субботу каждого месяца проезжает одна и та же чёрная тонированная машина. Несколько цифр и букв с номера им удалось запомнить. Он достал из папки несколько фотографий и раздал их. — Вот, что мы нашли. Чёрный «Лексус» 2014 года выпуска. Зарегистрирован на некоего Джеймса Моррисона. Он работает в той самой крупной компании, которая устроила стрельбу в здании Натаниэля Веснински. По нашим данным, он курирует два подотдела этой структуры. Натаниэль, сидевший на диване, поднял взгляд на фотографию, и его лицо слегка напряглось — не от страха, а от узнавания. — Да, у них есть мелкие боссы, — сказал Натаниэль, внимательно рассматривая фотографию машины. — Те, кто не играет большой роли и выполняет только поручения. Он поднял взгляд на Эндрю и Кевина. — Но есть один главный. Тот, кто стоит за всем этим. Я видел его всего пару раз — обсуждали детали сделок. Но чаще всего он прячется за спинами своих людей. Кевин нахмурился, наклонившись вперёд: — И его никак не схватить? — Нет, — спокойно ответил Натаниэль. — Как я и говорил, он всегда действует через подчинённых. Если даже удастся найти компромат, всё рухнет на них, а не на него. Он слишком осторожен. Слишком умён, чтобы светиться. Эндрю задумчиво постучал пальцами по столу. — Хорошо. Но если Моррисон перевозит нелегальное оружие в своей машине, разве его не должны были поймать на границе? Кевин вздохнул. Его взгляд метался меж двух огней: Эндрю Миньярда и Натаниэля Веснински. — Служащие сказали, что его не проверяют. Он числится постоянным клиентом, всегда проходил по документам. Они не считают нужным лишний раз его останавливать. Эндрю тихо выругался, раздражённо откинувшись на спинку стула. Натаниэль заметил, как в голосе детектива появилась та грубая, властная нотка, которая ему почему‑то нравилась. — Если они не нашли оружие раньше, — продолжил Эндрю, — значит, оно спрятано во втором багажнике. Под основным. На случай, если проверка всё‑таки случится. — Возможно, — вклинился и согласился Кевин. — Я поставил туда пару наших ребят. Теперь проверяют каждую машину. Это может отпугнуть их, но пока это единственное, что у нас есть. Если не считать активного счёта. — А что насчёт убийств двух девушек? Есть что‑то ещё? — спросил Эндрю, не поднимая глаз от бумаг. — Нет, — Кевин покачал головой. — Из нового только то, что наш подопечный был знаком с пострадавшей. — Он вытащил вторую папку и снова углубился в записи. Натаниэль откашлялся, напоминая о себе: — У меня есть одна идея, как можно заставить хотя бы часть группировки выйти из тени. — Он поднялся, подошёл к столу Миньярда и опёрся ладонями о край, наклоняясь ближе. — Правда, есть вероятность, что это будет стоить мне жизни. Он улыбнулся — слишком спокойно для человека, который только что предложил себя в качестве приманки. Эндрю поднял взгляд. Их глаза встретились, и в кабинете будто стало тише. — Даже не думай, — сказал он твёрдо. — Нет. Он не моргнул, не отвёл взгляда, словно пытаясь силой удержать Натаниэля на месте. Веснински же смотрел на него с лёгкой, почти вызывающей улыбкой. Эндрю сжал пальцы в замок, но голос его оставался ровным: — Я не собираюсь терять тебя. Ни как свидетеля, ни как… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — ни как человека, который уже слишком глубоко в это втянут. — Поверь, либо так, либо никак. То, что вы тут сидите и пытаетесь нарыть в бумагах — гиблое дело. Нужно действовать не только дарованными мозгами, но и телом. Поскольку я — главная их цель и им необходимо меня убрать, то этот вариант подойдёт как никакой другой. Прятаться под твоей защитой, конечно, интересно и незабываемо, но надо бы выцепить уже этих ублюдков и спасти людей, которых незаконно эксплуатируют. И закрыть второе дело. — Ты все мои усилия спускаешь на самотёк, — парировал Миньярд. — Ты мыслишь сейчас слишком узко, — продолжал гнуть свою линию Веснински. — Хочешь умереть? Всегда пожалуйста. Способов предостаточно, и я тебе даже помогу, — злобно проговорил Эндрю и встал с кресла, опираясь на стол так, что лицо Натаниэля находилось всего в паре сантиметров от собственного. — Вы выглядите, как семейная пара, которая решила устроить разборки, — улыбнулся Кевин, пытаясь разрядить накалившуюся обстановку. Но под злыми взглядами он стушевался, собрал папки и вышел из кабинета. Как долго Миньярд и Веснински спорили — никто из них бы уже не сказал. Время будто растворилось в их перепалке: голоса то повышались, то снова опускались до угрюмого шёпота, аргументы повторялись, ломались, сталкивались лбами. Но в итоге Натаниэлю всё же удалось продавить своё. Он убедил Эндрю согласиться на предложенный план — пусть и ценой того, что детектив теперь выглядел так, будто его заставили подписать собственный приговор. Миньярд не переставал сомневаться. Он повторял раз за разом, что это безумие, что идея глупее некуда, что Веснински, должно быть, окончательно лишился инстинкта самосохранения. Но Натаниэль лишь слушал, слегка улыбаясь, будто знал: сопротивление детектива — это не отказ, а страх. И что страх этот говорит куда громче, чем любые слова.

***

Новость, выведенная крупными чёрными буквами во всех заголовках — в газетах, на сайтах, в лентах новостей — разлетелась по городу с пугающей скоростью. Казалось, ещё вчера всё было тихо, а сегодня имя Натаниэля Веснински звучало в каждом выпуске, на каждом углу, в каждом телефоне. Журналисты облепили здание его компании, словно мухи на свет. Другие дежурили у входа в офис, у парковки — в надежде поймать момент, когда Веснински или Миньярд выйдут наружу. Камеры щёлкали, микрофоны тянулись вперёд, вопросы сыпались один за другим.

«Натаниэль Веснински, сын Натана Веснински, самого богатого человека в Колумбии, вновь порадует нас на кольцевых гонках»