Nothing at all to me

Это было впервые, когда они разговаривали о любви и Юнги не уклонялся от ответов, а был предельно честен. В то мгновение между ними возникло что-то совершенно интимное, так показалось Чимину. Все маски были сняты, а сердца, без единой защиты, были открыты настежь. Они доверяли друг другу самое сокровенное. Эту эфемерную атмосферу нельзя было увидеть глазами или испытать другими органами чувств, может лишь слегка, едва ощутимо осязать мурашками по коже. Чимин слушал Юнги, затаив дыхание, и поражался тому, что старший говорил его словами. Вернее, не так. Мин сумел произнести вслух то, что вертелось у него в мыслях, однако чего бы он никогда не смог сформулировать красивыми предложениями — так, чтобы всё сказанное приобретало смысл. Эта минута, может, чуть больше, подарила чувство неописуемой близости между ними, словно светловолосый был на уровне, что находится у Юнги где-то под кожей. Он пустил Чимина ненадолго в себя, показал свою настоящую натуру, но это не могло длиться слишком долго. Когда Пак почти почувствовал это невидимое соитие их душ, между ними снова образовалась пропасть после всего одного предложения. «Любви не существует». Их связь словно в один миг оборвалась. Чимин же впервые в жизни увидел кого-то настолько на себя похожего, человека, который чувствует его на другом уровне — интуитивно или телепатически. Который понимает как не понимает больше никто. И услышав такое от объекта своего воздыхания, Паку вдруг показалось, что эти чувства, которые витали между ними и связывали их невидимыми нитями, когда ненароком возникает мысль «Вот-вот что-то должно произойти, мы ведь так близки, почти едины», возникли лишь у него одного и не значили ровно ничего. А может, Юнги даже посмеялся над ним, вывернув всю его душу наизнанку, сначала сделав вид, что произошло это из добрых побуждений. На деле те разговоры оказались жестоким обращением с единственной целью — унизить его за собственную искренность и наивность. Но разве Мин был бы способен на такое? Разве посмеялся бы над человеком, который влюблён, самолично будучи романтичной натурой, воспевающей любовь в своих сочинениях и интерпретациях? Чимин не знает, что ему думать. Он не считает Юнги жестоким человеком. Любить его больно, однако это не делает старшего монстром, ведь эта боль — всего лишь ответная реакция самого Пака. Восприятие правды такой, какая она есть, без прикрас. Ответ на действия Мина, что являются для него самого обычными и привычными. Значит, у темноволосого нет такой цели — сделать больно. Всё дело в том, что Чимин слишком раним, нежен и невинен. Может быть, в силу возраста, возможно же, всему виной отсутствие опыта и вынужденная изоляция от сверстников на протяжении долгого времени по причине серьёзной травмы. Как бы то ни было, возможно, его восприятие искажено многими факторами, а Юнги говорит так как думает, не пытаясь его задеть. Это просто младший слишком чувствителен… Только вопрос в том, значил ли этот разговор хоть что-то? Для Чимина — несомненно. Насчёт Юнги сказать сложно, ведь Пак не может пробраться к нему в мысли, чтобы прочитать их. По сути старший остаётся для него загадкой, его очень непросто понять, и светловолосый не знает наверняка, какой Мин был настоящим: тот, что расписывал ему любовь как нечто прекрасно-внеземное, либо же тот, что в любовь как таковую не верит и зачем-то пытается заставить младшего сделать то же самое, убеждая пока что на троечку. И это — единственное, в чём младший, ученик, не согласен со своим наставником, то есть Юнги, чьи истины всегда казались неоспоримыми. Чимин ведь знает, что такое любовь. Свою к Юнги он почти может пощупать руками — настолько она огромная, от призрачных бабочек в животе до сильных физических ощущений, собственно, их же. Ведь Мин Юнги уже любил и любил по-настоящему… И Чимин вовсе не глупый, чтобы догадаться об этом. Тогда зачем это отрицать? Можно ли говорить о любви так, словно уже переживал это чувство, а потом отрицать её существование? А может быть, старший всего лишь защищается таким образом, временно изменив образ мышления? Что, если всему причиной их с Сохён расставание? Если это так, то, наверное, сердце Юнги всё ещё не зажило после разрыва, поэтому он так категоричен. И, видно, в глубине души ему необходима любовь, но обида и разочарование не пускают ту в душу. Чимин хмурит брови, морщит нос и думает, что пора бы ему перестать разбираться во всём этом и лезть не в своё дело, додумывая за старшего. У них есть много времени вместе, значит он ещё сможет узнать правду от самого хёна и лучше поймёт его. Он сидит на кровати, смотря в стену и вот уже два с лишним часа прокручивая их со старшим разговор. Чувства в груди смешанные. Восхищение, любовь, что естественно, но вместе с этим — ощущение неописумой тоски. Почему? Неизвестно. Её происхождение невозможно объяснить. Это похоже на предчувствие, которое возникает вне всякой логики. Просто это нечто живёт в теле и его никак не прогнать. Начало чего-то, что выльется в кое-что намного большее в будущем. Вероятно. Чимин медленно выдыхает. Уже поздно. Ему пора спать.

° ° °

Юнги не чувствует. Почти. Находясь под действием таблеток у него нет никаких мыслей, эмоций, воспоминаний… Лёгкое, приятно-обволакивающее спокойствие — в целом это всё, что способен ощущать его разбитый организм. И Мин соврёт, если скажет, что это состояние его не устраивает. О, нет, это должно быть благословение свыше, ведь любое чувство лучше, чем внутренняя боль, разрывающая сосуды, нервы и сухожилия. Пелена отстранённости, что окутывает его, похожа собой на сигаретную дымку или же состояние полусна. Он сам себя не ощущает. Единственное, что его сейчас совсем немного беспокоит, — это никуда не ушедшая социофобия. Он всё ещё не может выйти из дома. И пусть у него целый ящик морфина в таблетках, однако совсем никаких запасов еды, кроме пакетика рамёна, срок годности которого истёк в прошлом году. Ещё у него есть пачка сигарет. Почти пустая. Новую, в случае чего, купить не на что, поэтому Юнги бережёт их. Эти сигареты. Даже если очень хочется курить. И вообще Мин в глубине своего покрытого густым смогом сознания понимает, что ему необходимы деньги. Без них ведь жить невозможно. Не то чтобы он хочет жить, но физически умирать пока не собирается. Темноволосому даже удаётся вспомнить, что он хорошо владеет английским языком, и он придумывает кое-что: находит студента первого курса, которому нужно написать небольшую работу на тему «Семиотика английского языка» на каком-то сайте. Времени у того нет, зато явно есть деньги, которые Юнги нужны позарез. Когда парень находится под психотропными веществами, у него даже получается понемногу работать. И стоит Чимину покинуть его дом, Юнги берёт свой дешёвенький, потрёпанный временем компьютер и начинает писать, не замечая времени. Пользуется университетской библиотекой, книги которой находятся в свободном доступе в интернете, находит нужную информацию, собирая ту по крупицам, словно пазл, в нечто единое. Сумев определиться с тем, что за чем последует, он пишет содержание. На часах три часа ночи. Он на кухне, красными от недостатка сна глазами смотрящий в экран монитора, что в темноте комнаты ярко светит прямо ему в лицо. Юнги курит, хмуря брови и медленно печатая слова на тихой клавиатуре. Сигарета молчаливо тлеет у него во рту, а обе руки заняты, пока он нажимает на кнопки. Мин не открывает окна. Наверное специально. И чувствует, как в его груди не осталось ни единого миллилитра, где сохранился бы ещё чистый воздух, не тронутый никотином. Вся его грудь им пропахла. За окном идёт дождь. Юнги медленно ведёт по экрану взглядом и ему даже кажется, что эта ночь сама по себе неплохая вовсе. Могло бы быть намного хуже. И он, скорее всего, благодарен за это. Богу, Вселенной, звёздам — кого там обычно благодарят? А может, морфину… Да, он хочет сказать тому большое человеческое «спасибо» за то, что тот рядом и в этой тишине, и в одиночестве, делит с ним на двоих одну сигарету, которую Юнги с жадностью привык докуривать в одиночку. Потому что если бы не он, не этот морфин, Мин бы уже точно не сидел здесь и не писал бы никаких работ. Хотя бы потому, что мёртвые писать не могут. Сейчас темноволосый цитирует умные слова, написанные кем-то о чём-то совершенно неинтересном и неважном. Разбавляет то, что ставит в кавычки, своими словами. Делает вид, что разбирается в семиотике — разделе языка, что изучает иконы, знаки и символы, а ведь на деле не может разобраться даже в себе. Если бы и ему хоть кто-то подал знак о том, как же быть дальше. Но он его не получает. Так не получает или же не просит? Так вот же, просит, прямо сейчас. Молча, но разве это — недостаточно слышно? Юнги прикрывает глаза и, держа сигарету зажатой между губами, тянет, тянет, тянет… Дым проникает и в рот, и в нос, поднявшись по носоглотке. По трахее спускается в лёгкие, но самое страшное — обжигает всё на своём пути. И это похоже на его с собой игры лезвием бритвы по коже до крови. Только сейчас он ранит себя там, где не может так просто достать. Изнутри. Ожоги останутся, эпителий слизистой будет повреждён. Кашляет громко, не в силах больше сопротивляться. Затяжка была в этот раз слишком глубокой. Иногда кажется, будто Юнги не умеет дышать кислородом вовсе. Сигарета вывалилась у него изо рта, зажжённым краем прожгла поверхность стола. Стол белый, а на нём теперь чёрное пятнышко. Мин смотрит себе на руку, кожа которой выглядит ещё светлее, чем место, где стоит ноутбук. Кинематографическая параллель. Одно переходит в другое. Что, если и с рукой попробовать то же самое? Умышленно в этот раз. Снова увечья, вроде тех, что у него под рукавами кофты на запястье? Нет, сейчас это — чистое любопытство. Почувствует что-нибудь? Юнги подносит всё ещё тлеющую палочку к губам и дует на неё потоком воздуха. Маленькие оранжевые искорки появляются перед глазами, которые в его темноте похожи на те, что в костре, поднимающиеся ввысь, в небо ночью. Он опускает сигарету вниз, прижимает к руке. Ничего не чувствует. Мин бережно кладёт фильтр и совсем немного никотиновой обёртки в железную пепельницу. Лицом утыкается себе в ладони. Длинные, широкие, с пальцами узловатыми. Открывает рот и губами мажет по коже, ресницы изо всех сил держа прижатыми к щекам. Выдыхает судорожно. Кажется, небольшие частички оставшегося в лёгких дыма выходят наружу. Конечно же метафорически. Потому что его органы дыхания совсем скоро будут похожи на старый нерабочий пылесос — из такого сыплется пыль и ничего больше. Однако курить Юнги всё равно не бросит. Пусть первопричина курения глубоко запрятана в сердце и пока что не красуется на переднем плане как совсем ещё недавно, это не значит, что он обо всём забыл. Мин лишь притворяется, что это так, ведь так ему легче.

° ° °

«Настоящая красота — это настоящая грусть.» Так сказал самый лучший в мире философ за всю историю. Если бы Чимину пришлось описать Юнги для кого-то, он бы ответил, что у того внешность фарфоровой куклы, только красивое лицо искажено болью. И в этой боли он особенно прекрасен. Почему именно Пак решил, что Мину больно, понять не так то уж и сложно: старший совершенно отстранён от внешнего мира и холоден, на его бледном лице не разглядеть ни единой счастливой эмоции, то выражает лишь вечную грусть, задумчивость и усталость, он постоянно всех избегает, словно присутствие в обществе доставляет ему физический дискомфорт. По крайней мере, так происходило в прошлом семестре. Стоило паре закончиться, как Юнги тут же испарялся из аудитории. В университетском коридоре его можно было поймать нечасто, ещё реже — в столовой. Такие как он люди любят побыть наедине, без никого, лишь сами с собой и пусть совсем не хочется приписывать старшему какие-либо клише и вешать на него ярлыки, некоторые особенности в его поведении первокурснику заметны. Чимин, конечно, совсем не психолог, но если всё пройдёт хорошо, в будущем он собирается стать социальным работником. Светловолосый просто обязан научиться разбираться в людях. Так вот, Мин явно имеет некоторые сложности в жизни, как и многие, на самом деле, но может у него их всё же чуть больше. И его паническая атака во время пар под крышей их общего учебного заведения, и то утро, когда старший залез на подоконник, вот-вот норовя выйти из окна… Пак ничего из этого не забыл. Ему просто кажется, что всё это — неотъемлемая часть его. Та часть, которую ему нужно принять и любить как что-то прекрасное. Чимин романтизирует в Юнги абсолютно всё. Светловолосый слишком наивен, до абсурда, когда тот или иной человек думает про себя «Ведь нельзя находить нездоровые вещи красивыми, такое знает даже ребёнок. Почему тогда этот юноша не способен мыслить о таком простом, элементарном?». Значит ли это, что Чимин очень глупый? А может, просто не зрелый? Нет. Интеллект у него довольно высокий. И возраст его здесь не при чём: дело вовсе не в том, что ему всего лишь восемнадцать. Проблема лежит намного глубже. В самой любви. Когда любишь, стирается грань того, что правильно, а что находится под запретом. За недолгое время Чимин погряз в Юнги так, что восхищался бы самым страшным на свете, сделанным руками темноволосого. Ведь Мин всегда прав, потому что он сам по себе совершенен, и Пак не посмеет усомниться в его словах. Если старший посмотрит на него неуважительно безо всякой на то причины, то всё равно будет иметь на это полное право и причину всё же придётся найти, а после уже винить себя. Его же — никогда, обожествляя и поклоняясь. Любя до сумасшествия. Тогда что же есть любовь? Потеря себя самого? Да ладно, а что если влюбившись в Юнги Чимин впервые себя нашёл? Он любил танцы, любил до боли в груди, и сердце его разорвалось, стоило услышать о том, что танцевать ему больше нельзя. Всё вокруг него рухнуло в одну секунду. Само падение не было столь болезненным, как слова приговора от доктора. И возникло чувство, последнее, на которое был способен мозг, что внутри чувств как таковых больше нет, а есть лишь одна пустота. И что же мальчишке стоило делать? Он жил как бездушный призрак или, пускай и грубо, как инвалид без ног. Всю жизнь мечтал о сцене, зрителях и выступлениях, а закончил здесь — первый курс университета специальности, о которой раньше не мог подумать. Шёл туда наобум, глупо веря в то, что своей историей сможет помочь кому-либо, ведь людей он любил, любил ещё с тех времён, когда те смотрели на него восхищённо, раскрыв рты. И вообще-то Чимин ничего не искал, жил без мечты, со сломанной страстью к классическим танцам, но увидел его. Юнги. Человека, имя которого напоминает Паку красивое вступление на пианино, мелодию которого светловолосый выучил наизусть, так и не сумев с той выступить. Было ли это мгновение напоминанием о боли? Нет, о любви. О том, что было для него всем и с того момента приобрело иную форму. Теперь Юнги его нежность, его страсть и мечта, и Чимин снова чувствует. У него кружится голова рядом с ним и на английской литературе он выучил… I am falling. …что падение не всегда имеет единственное значение, а так же может подразумевать влюблённость. И это впервые позволило ему увидеть своё падение совершенно в ином свете. Потому что если бы не оно, то светловолосый никогда бы не встретил Юнги, а старший ему намного дороже самого дорогого юному сердцу — танцев. И в каком-то смысле Мин стал его отправной точкой, новым началом. А Чимин понял, что может любить очень сильно и что взамен ему ничего не нужно, и это всё, вроде как, безусловно. Да, Паку нравится в Юнги всё, но любит он его не за что-то, он просто любит Мина, принимая вместе с его недостатками, те таковыми не считая вовсе. Юнги для него идеален именно таким образом, какой он есть. И в нём идеально всё. Даже боль его Чимин любит, хоть и не догадывается, откуда та берёт свои корни. Пак после занятий, уставший, голодный, но он стоит у него под дверью, собираясь вот-вот постучать. В руке у Чимина книга, он обошёл всю библиотеку в поисках её одной и вообще-то мальчишка очень взволнован. Понравится ли Юнги его выбор? Светловолосый судорожно дышит и чувствует, как кровь приливает к щекам от осознания их скорой встречи. Стучит в дверь, а его конечности дрожат от этого самого волнения, бесконечного счастья сродни эйфории и предвкушения следующих нескольких часов, которые они проведут вместе. «Вместе» шепчет сознание так мягко, так нежно, так влюблённо… Чимин ощущает покалывание в груди и его дыхание замирает в секунду, когда он слышит шаги по ту сторону двери. Та открывается с небольшим скрипом. Появляется небольшая щёлочка, но Пак в ней многое может разглядеть. Перед ним предстаёт такой домашний, красивый Юнги в чёрной футболке и чёрных спортивных штанах, который за этой дверью словно прячется. Светловолосый сглатывает. Открывает рот, чтобы поздороваться, но из него не выходит ни звука. Чимин смотрит на него так жадно, так неправильно голодно, словно старший — его добыча. Но взгляда отвести не может. И нет в этих глазах желания, а только чистота, детское невинное собственничество. Обычно малышам трудно объяснить, что то, что им не принадлежит, нельзя считать своим. — Ты решил, что нам необходимо видеться каждый день? — хрипло раздаётся от Юнги. — Если ты не против… — пожимает плечами Чимин. Мин поджимает губы. — Я просто хочу, чтобы у нас были хорошие оценки. У тебя, хён. Потому что я слышу тихие перешёптывания профессоров, которые почему-то обсуждают твоё отчисление. — Хороший мальчик, — отвечает Юнги безэмоционально. — Лишь бы всем угодить. Но ничего, это желание быть лучшим быстро тебя покинет. Ты всего лишь первокурсник, самое весёлое лишь впереди. Пак проглатывает подступивший к горлу ком, а после спрашивает: — Ты впустишь меня, хён? — Я не помню, чтобы разрешал тебе называть себя хёном. — Я сам себе разрешил… — Чимин медленно растягивает губы, но лицо Юнги совсем не меняет своего выражения. Только дверная щёлочка становится намного шире, настолько, что Пак теперь тоже может оказаться внутри. Чимин, войдя в квартиру и начав раздеваться, ловит себя на мысли, что не замечает у Юнги никаких симптомов болезни. И всё же он верит в его простуду, ведь боль не всегда можно разглядеть настолько быстро. Мин ждёт его в зале, севший на диван и смотрящий в стену. Чимин, сняв с себя ботинки, крадётся в комнату и тоже усаживается, перед этим оставив между ними приличное расстояние. Пак находится здесь уже в четвёртый раз, но почему-то только сейчас осознаёт, что дом Юнги производит впечатление о нём как об очень одиноком человеке. Минимум мебели, максимум сигарет в пепельнице, стоящей на небольшом столе возле окна. Чимин ощущает странную давящую атмосферу, потому что они оба молчат уже какую минуту. — Хён, кажется я нашёл нам книгу, по которой мы сможем работать, — слегка напряжённо улыбаясь, вдруг заявляет Пак и крепко сжимает её твёрдую обложку. Он поворачивает голову на старшего и сейчас может видеть его профиль. — Что за книга? — выдыхает Юнги не очень инициативно, на Чимина в ответ темноволосый не смотрит. — «Scarlet letter», — выдыхает Чимин, двигаясь к хёну и, тем самым, сокращая между ними расстояние. Он замечает, что старший от этого действия напрягается. — Это об обществе и большой любви, против которой целый мир. Пак подрагивающей рукой протягивает ему роман и облизывает губы. Юнги быстро берёт в руки книгу, своими пальцами не касаясь кожи младшего даже случайно. Как жаль... Он встаёт и оставляет ту лежать на диване, идя в сторону окна. Чимин, задержав дыхание, молча следит за каждым его действием. Мин также пальцами подцеляет пачку сигарет и зажигалку, до этого лежащую на ней. Становится задом к столику, прислоняясь к нему в положении, отдалённо напоминающем сидячее, достаёт сигарету, вставляет ту в рот, поджигает её и затягивается. Чимин чувствует этот запах табака у себя под кожей, потому что он настолько сильный, что насыщяет им собой его всего. Но странно то, что Паку это нисколько не противно, несмотря на то, что в его семье никто не курит, и что раньше, пройдя мимо какого-нибудь курящего человека, он начинал кашлять. Юнги выдыхает дым, корпусом развернувшись к окну на девяносто градусов и открыв его. «Не открывай, хён. Не надо. Пусть дым останется во мне как напоминание о тебе, когда я снова буду один. » Мин сглатывает, прикрывает глаза и снова затягивается. Чимин всё ещё смотрит. Обычно он и вправду хороший мальчик, тот, что придерживается общепринятых правил поведения, морали и человеческой этики, но сейчас Пак забывает обо всём этом, потому что не может отвести взгляда от кого-то настолько прекрасного как Юнги. Это невежливо, некультурно, не… Чимин очень сильно его любит и от того, насколько старший красив, ему становится больно физически. Мин задирает голову и выдыхает дым наверх так завораживающе медленно, а тот плавно исчезает в воздухе, становясь с тем одним целым. — Ты читал эту книгу? — спрашивает Юнги, не открывая глаз. Чимин отвечает одним лишь мотанием головы и то спустя лишь десять секунд, потому что слишком увлечён рассматриванием хёна. И вообще-то Пак забывает о том, что темноволосый не может его увидеть. И всё же Мин открывает глаза, стряхивает пепел в железную пепельницу и, прямо с сигаретой, возвращается на диван. Он усаживается, открывает роман и пролистывает большую часть книги, не останавливаясь, пока с правой стороны не остаётся всего пару страниц. Только тогда Юнги оставляет сигарету во рту, ставит пальцы правой руки сверху страницы, чтобы роман не вернулся в своё изначальное закрытое положение. Мин перенимает тлеющий табачный свёрток в левую и эта сигарета кажется продолжением его кисти. — Хён, зачем же ты читаешь с конца? Так ведь не интересно! — возмущается Чимин, широко раскрывая глаза и по-детски надувая пухлые губы. Старший его игнорирует, вместо этого он подносит ко рту сигарету, затягивается, чуть щуря глаза, так, что в их уголках образуются морщинки, а после выдыхая дым вместе со словами: — «It is a curious subject of observation and inquiry, whether hatred and love be not the same thing at bottom. — Оставшийся табачный воздух из своих лёгких он выдыхает наверх, задирая голову. Чимин, уже забывший о том, что не хотел знать, чем всё закончится, медленно моргает. Он не отводит от старшего глаз и неосознанно расслабляет рот, таким образом, что тот самопроизвольно приоткрывается. Юнги продолжает читать: — Each, in its utmost development, supposes a high degree of intimacy and heart-knowledge; each renders one individual dependent for the food of his affections and spiritual life upon another; each leaves the passionate lover, or the no less passionate hater, forlorn and desolate by the withdrawal of his object.» Темноволосый одним движением пальцев закрывает книгу и кладёт её обратно на диван. Пак не шевелится и, кажется, не дышит, застыв как статуя. В его глазах так отчётливо заметен старший, зрачки двигаются настолько медленно, следуя за каждым движением хёна, что кажется, будто светловолосый сейчас под гипнозом. — Это всё бред, — произносит Юнги и лишь сейчас Чимин начинает реагировать на его слова. Младший всё ещё смотрит на него, но в этот раз к его обожанию добавляется кое-что ещё — вина, ведь он совсем не слушал. — Там сказано, что любовь и ненависть есть схожие понятия где-то в глубине своего смысла. — Пак опускает взгляд в пол на секунду, промаргиваясь, а после снова поднимает глаза на хёна. — Ты либо любишь, либо же ненавидишь. Это совсем не одно и то же. — А можно ненавидеть любя и любить ненавидя? — вдруг спрашивает светловолосый, глазами снова водя по лицу старшего. — Ненавидят любя только психи, — произносит Юнги. — Иметь настолько не здоровую ненависть, что толком не замечать, во что она выливается или же, наоборот, прикрывать свою ужасную натуру чем-то светлым. Я ненавижу тебя, но это я так, по-доброму. Вот так что ли получается? Пак, слыша это, растягивает губы. И Мин делает то же самое. Он улыбается. Юнги улыбется, мотая головой и опуская взгляд в пол, а Чимин в этот момент совсем не дышит. Младший чувствует резкий удар в грудь и едва ли не сгибается пополам, стараясь от него защититься. Это настолько прекрасно — его улыбка. Она совершенно особенная, что кажется, словно когда он растягивает губы, весь мир замирает в ожидании, будучи не способным произнести ни слова. Об этом хочется писать книги. Светловолосый даже представить себе не может, как сильно любит на самом деле. Это длится секунды, но Чимин запоминает каждое движение крохотных мышц ну лице у человека, который лишает его себя самого от того, насколько же он красив. Красив не как всегда, а по-другому, совершенно иначе. Из его ауры, вместо привычного холода, вырывается кое-что другое. Едва уловимое, живое тепло. Не может быть, Юнги — человек, а не мраморная скульптура, и у него действительно есть сердце. Как будто Чимину не хватило положить руку ему на грудь и услышать его биение, чтобы это понять. Вдруг старший снова становится серьёзным, переводя взгляд на свою сигарету. Пак прослеживает этот взгляд и медленно и с его собственного лица сходит улыбка. Чимин облизывается, не понимая, что происходит, пока не слышит хриплое донельзя: — А вот любить ненавидя можно. — Юнги снова подносит сигарету ко рту. Его взгляд становится таким отсутствующим. Пепел, успевший накопиться на табачном свёртке, крошится ему на руку, но темноволосый этого словно не замечает. Он молчит какое-то время, выглядя замурованным в этом моменте, потом встаёт, подходит к столику у окна и оставляет свою сигарету там, в пепельнице. Юнги уходит куда-то, кажется, на кухню. Пак слышит, как там он открывает что-то похожее на шкаф, а после чем-то шуршит. Кажется, старший выдавливает себе таблетку из блистера и светловолосый совсем этому не удивляется, зная, что тот ещё не выздоровел до конца. Мин возвращается через пару минут, выглядя немного бледным. Чимин хмурится, замечая странный белый след на губах Юнги. Да, это точно была таблетка, а старший, словно заметив это, облизывается и его губы снова становятся розоватыми. Они смотрят друг на друга секунд пять, только Пак начинает смущаться этого взгляда глаза в глаза, поэтому опускает свои. Мин снова подходит к окну и зажигает новую сигарету. В этот раз он там и остаётся. Чимин не совсем понимает, что значит «Любить ненавидя» для Юнги лично и хочет спросить его, но удивляется, когда вдруг слышит: — Здесь сложный язык. В книге. Я не уверен на сто процентов, что мы сможем понять этот роман целиком. — Мы можем посмотреть фильм, — отвечает Пак. — Там Деми Мур в роли Гестер Прин. Знаешь такую актрису? Она была в «Привидении», одном из самых душераздирающих фильмах о любви. Снова молчание. Светловолосый кусает нижнюю губу. Хотелось бы ему знать больше, чтобы попытаться его понять. Чимин собирается с мыслями, долго не может решиться, прежде чем всё же спрашивает: — Хён, а ты когда-нибудь любил? — Задать вопрос, который лишь запутает сильнее, чем было до. Мин снова очень долго молчит, возможно, намеренно, и светловолосого это молчание изводит. Пак правда не знает, зачем спросил это вот так открыто, и очень жалеет об этом, но сказанного не забрать назад. Юнги выдыхает струю дыма, смотря перед собой. Чимин всё испортил. Снова. Его любопытство было сейчас совсем ни к чему. Ну нельзя же так резко. Вдруг Юнги больно об этом говорить? Пак опускает взгляд, а после говорит так виновато, словно нашкодивший мальчишка, которого вот-вот наругают: — Извини… Мин тоже опускает глаза вниз и выглядит тяжело раненным. Его взгляд застывает и покрывается плёнкой, а сигарета вываливается из рук, прожигая собой ламинат, после чего тут же гаснет, но старший этого словно не осознаёт. Чимин подходит к нему, уже хочет поднять сигарету и извиниться снова, но вдруг слышит ледяное и разбитое: «Уходи». Глаза младшего наполняются влагой. Чимин и сам хочет уйти. Правда. Он очень сильно злится на себя и от обиды на свою же собственную глупость ему хочется разрыдаться. У Юнги нечитаемое лицо, кажется, что он сейчас настолько глубоко погружен в свои мысли, что даже не слышит целую кучу непрекрашающихся извинений светловолосого. Пак поджимает губы и чувствует, как у него горит сердце. Он сделал Юнги больно. Он ужасный человек…