Nothing at all to me

Сердце стучит где-то в висках. Аритмия. Темноволосый парень всем телом, до замирающего в страхе дыхания, чувствует приближающуюся к нему волну цунами. Она должна накрыть его с головой и унести с собой, в глубокий океан, откуда будет уже не выплыть. И он, дрожащими руками, тянется за единственным своим спасением. Просто не позволяет этому всему произойти, потому что он действует быстрее. Юнги достаёт блистер из кухонного ящика. Выдавливает таблетку себе на руку. Подносит ту ко рту. Кладёт на язык. Его адамово яблоко дёргается — проглатывает. Словно в замедленной съёмке, переставляя кадры в обратном порядке, он видит, как волна возвращается обратно в море, так и не сумев его коснуться. Его триггер, любовь, в этот раз не сработал. Он просто отсрочил этот момент, поставил на паузу. Пока что у него это получается, но когда-то кнопка «стоп» сломается и больше не получится контролировать своё внутреннее цунами. Вода выйдет из берегов и затопит всё вокруг. Щелчок. Кадр сменяется. Парень всё ещё находится на кухне, но в этот раз его взор обращён в темноту ночи, а не тунеля собственной жизни, в конце которого света нет. Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, как он закинул в себя морфин. Оно, это самое время, просто не ощущается. Оно, это время, лишь относительно. Темноволосый почти никогда не бывает трезвым, он просто не успевает прийти в себя между новыми таблетками. Обезболивающее действительно забирает его боль, перенимает её себе так заботливо, не позволив случайно с ней встретиться. Однако, принимая, темноволосый давно уже не испытывает эйфории, скорее — внутреннее спокойствие и невозмутимость, которые нормальные люди способны почувствовать и без несчастной таблетки. С другой стороны, если честно, никакой эйфории ему не надо, в лекарстве он отчаянно ищет свою нормальность, где ему просто не плохо. При этом совсем не задаётся вопросом о цене такой медвежьей услуги, слепо ей доверяя себя всего целиком. Это похоже на сделку с дьяволом. Взамен на богатство, красоту или молодость — то, что важно для кого-то — можно продать свою душу. Пока ты живёшь и пользуешься всем этим, тебе хорошо, а то, что будет потом, кажется неинтересным. Только за всё приходит своя расплата и в конечном итоге оказывается, что ничего из этого не стоило таких мучений. Но здесь другое. Здесь жизнь сама по себе и есть ад, может ли стать ещё хуже? Очевидно. Не может. Тогда чего бояться? Юнги сглатывает вязкую слюну, а после медленно затягивается. Он стоит напротив открытого настежь окна и смотрит в небо. Там ни одной звёздочки, лишь затянутое тучами полотно из небесной ткани цвета чёрного оникса. Он прикрывает глаза и выдыхает свой дым туда, в надежде разбавить мрак сигаретным перламутром. По ощущениям, Мин не спал два дня, по календарю в телефоне — в полтора раза больше. Сон не шёл, однако ему постоянно его хотелось. Находясь где-то в квартире, совершенно в любой момент казалось, что он вот-вот отключится, а перейдя в спальню, улегшись в кровать и головой коснувшись подушки, вот-вот надеясь на физический отдых на пару часов, парень осознавал свое безнадёжное, нежеланное бодрствование. Он как бездушное тело, пустошь, заключённая в человеческую плоть. Из чувств у него лишь переодическое желание, до зуда внутри, положить на язык таблетку морфина. Когда же темноволосый делает это, испаряется и оно. На душе ничего, словно души нет вовсе. Вакуум — то ли прекрасный, то ли чудовищный. А может, и такой, и такой одновременно. Свежий мартовский воздух отрезвляет немного, дарует прохладу, которая распространяется по его телу вместе с кровообращением. Юнги пошатывается, потому как тело его очень слабое, готовое вот-вот рухнуть, а мозг расслабляться не хочет. И это по счёту уже десятая сигарета, если он не разучился считать, а по физическим ощущениям у него болит голова, его мутит, ему страшно хочется спать. Мин прислушивается к себе и понимает, что у него вдобавок появляется першение в горле. Так и заболеть недалеко, но он не двигается с места. Затягивается. Выдыхает. «Единственно несомненным в мистере Димсдейле была его мучительная глубокая тоска, и только она, выражаясь во всем его облике, и придавала ему реальность. Найди он в себе силы улыбнуться, принять веселый вид, и он попросту исчезнет.» Время, кажется, утро. Сколько именно на часах — неизвестно да и неинтересно. Это всё равно ничего не изменит. Юнги, устало потирая виски, перелистывает страницу. Чимин, когда в последний раз был здесь, оставил у него свою книгу. Сам он в квартире книг не держит, хотя бы потому, что эта жилая площадь ему не принадлежит. Но даже если бы у него был свой дом, он бы вряд ли занялся его обустраиванием. Минимализм, где по сути нет почти ничего, — это его собственный стиль. И роман о любви, который в пустоту тёмных холодных комнат как-то совсем уж не вписывается, — то же бельмо на глазу. Юнги увидел его сразу же, как вошёл в гостиную. Сначала взял в руки, чтобы хоть чем-то занять свой мозг, а после как-то начал читать, дойдя до этой главы. И, пробегаясь по строчкам, нисколько не жалея глаз, в которых уже полопались все капиляры, темноволосый погружается в эту историю, не обращая внимания, что снаружи уже светает. Когда он читает, ему не хочется курить. Когда он читает, ему не нужен морфин. Когда он читает, ему не кажется, что он мёртв. Юнги забывает себя, свою жизнь, растворяется в чьей-то чужой. Ему нравится. Это приятно — не чувствовать своего существования, взамен на возможность подглядеть за другими со стороны. Так не думаешь, что всё вокруг не имеет смысла, потому что больше не задаёшь вопроса: а есть ли он, смысл? Просто дышишь, моргаешь, а если живёшь, то только там, а не здесь, вроде как под другим именем. Притворяешься, словно являешься частью чего-то более важного, более интересного… Чего-то, что с тобой по сути никак не связано. Обретаешь временное пристанище, потому что в реальности находиться невыносимо. И если совместить приятное с полезным, то книга вызывает ещё большее удовольствие. Изголодавшийся же по жизни Юнги прочитывает этот роман за несколько часов. Не то чтобы он очень интересный, ему просто было необходимо деться хоть куда-нибудь. И сейчас, подойдя к концу истории, ему снова становится слишком пусто. Привычно пусто, на самом деле… Он закончил с книгой, теперь же бездумно смотрит в пол, пока в голове проносятся финальные титры словно в конце какого-нибудь фильма. Только сейчас там ничто иное как его собственная жизнь. Разве кто-то захотел бы прочитать это, появись оно на полках книжного магазина? Парень моргает заторможенно, то и дело сменяя собственную комнату на темноту, пока его ресницы лежат на бледных, холодных как мрамор щеках. Он только что прочитал историю про женщину, на грудь которой прицепили алую букву в честь измены мужу с человеком, которого она искренне любила. Эта бедняжка даже родила от него ребёнка, но никогда не называла имени своего возлюбленного, с которым и совершила страшный грех. Она не хотела тяжкой для него участи, несла свой крест одна и терпела боль от неприятия её любви другими. Но почему её мужчина не защитил её, не разделил с ней эти страдания? Справедливо ли это, когда страдает только один? Любовь — это ведь всегда двое, разве нет? Человеческая натура отчего-то устроена так, что склонна постоянно испытывать желание примерять то, что случается у других, на себя. И Юнги тому не исключение, ведь ему интересно… Он хоть раз подумал о нём после того, что произошло? Он ведь так же клялся ему о том, как любит, как никогда не оставит, как не отпустит его руки из своей. Получается, врал? Не любил? Любил ли из них двоих только Юнги? И если это действительно так, значит ли, что и страдал он тоже один? Героиня Эстер Прин — она о том, как можно любить, ничего не ожидая в ответ. Возможно, эта любовь смешана с бесконечной болью и разочарованием, но значит ли, что такая любовь невзаимна? Значит ли, что настолько сильных чувств в ответ не бывает и что они как правило исходят лишь от одного человека? Мистер Димсдейл, её возлюбленный, не защитил её, не называл своего имени. Было ли оно так, потому что мужчина не питал к ней тех же взаимных чувств? Напротив, он страдал ещё намного сильнее, живя с виной на сердце несколько лет и не сумев сказать правду другим. Его алая буква была невидимой, но постоянно горела у него в груди, а потому он так часто хватался за сердце. Юнги мистер Димсдейл симпатизирует, с другой стороны — раздражает невыносимо. Наверное, потому, что часто нам отвратительно в других то, что присутствует в нас самих. И Мин отчасти видит в нём себя, а на другую часть — его, потому и ненавидит. По той же причине он ему нравится. Мин, закурив, в одиннадцатый раз за сегодня, но в этот раз не вставая с дивана, всё думает… Если подумать абстрактно, то на нём тоже есть своё клеймо. Родители считают его ненормальным, потому что ему нравятся мужчины, а ещё потому, что он не может жить как все остальные. Сам же темноволосый повесил на себя ярлык человека, который безнадёжен настолько, что легче его убить, чем попробовать изменить хоть как-то. И это действительно больно — жить вот так, нося алую букву у себя на груди. Однако хуже может быть лишь то, что и у него есть своё клеймо. Страшен же здесь совсем не приговор, который объявили ему в суде в тот злополучный день. Он сам себя навсегда приговорил к мучениям, как только решил пойти по плохой дороге. Вопрос лишь в том, почему он решил это сделать. Юнги знал о нём всё: помнил каждую родинку на его теле, а ещё был так глубоко у него под кожей, что почти мог читать мысли. Ничего не сказало ему о том, что друг его медленно тонет, ничто даже не намекнуло. Он тщательно скрывал и проходил через всё это сам, хотя они дали друг другу негласное обещание, что будут делиться всем, чем бы то ни было: любовью, счастьем, либо же болью и горем. Однако особенно страшным временем своей жизни он делиться не стал, хотел сберечь и Юнги, и то, что между ними было. Мин ведь любил его больше всех на свете. И темноволосый искренне верит, что у них это было взаимно. И знает, что он его в той же степени сильно любил. А может, до сих пор любит, ведь губы, которые его так нежно целовали, просто не могли соврать. И от этого ещё хуже. Юнги подстриженными почти под корень ногтями впивается в диван и судорожно выдыхает. Ему нельзя снова о нём думать. Иначе вся терапия на смарку. Нельзя возвращаться к тому, отчего он изо всех сил пытается убежать. Нельзя-нельзя-нельзя… — Мне бы только тебя увидеть, — шепчет он хрипло, своим голосом раздирая воздух. — Только один раз… С первого раза, их встречи, когда на мгновение они снова могли быть едины, прошло много времени. И с тех пор он перед ним больше не появлялся. А Юнги всё ждал… И, честно, он так устал себя понимать. Принимает ли он, потому что вновь хочет увидеть или чтобы забыть его навсегда? «Откровенно говоря, я хочу тебя увидеть, Но я забуду о тебе сейчас, Потому что это чувство ранит меньше, чем Ненависть к тебе.» BTS «Spring Day».

° ° °

Несколько синнабонов совершенно хорошенькой формы и с восхитительным запахом корицы лежат на листе, на тонком слою бумаги для выпекания. Ими пропахла вся квартира, от них самих же в воздух поднимается горячий пар. Они выглядят так аппетитно, а Чимин сидит напротив и смотрит. Есть совсем не хочется. Он думал, что готовка его отвлечёт, но все старания насмарку. Юное, светлое как у ангела лицо искажено болью. Разве ангелам бывает больно? Разве они могут плакать? Пак своим маленьким кулачком вытирает прозрачную слезинку у себя под глазом и тяжело вздыхает. Он обидел Юнги, то самое хрупкое создание, рядом с которым говоришь вполголоса, чтобы случайно его не разбить. Он посмел сделать ему очень больно своим необдуманным поступком, а сейчас корит себя за это. Старший так страдает, вероятно, до сих пор не может забыть ту девушку и Чимин способен его понять. Ему тоже больно от этого, но он пытается нажать на кнопку «Выключить», чтобы не быть эгоистом и не ставить свои страдания выше. Пак даже считает, что она, эта девушка, по-настоящему красива. Кажется, её зовут Сохён. У неё длинные чёрные волосы, густые, гладкие и шелковистые на вид, а лицо похоже на произведение искусства: правильные черты и симметрия, которой могли бы позавидовать даже скульптуры античных времён. Её глаза большие, в своём изгибе напоминающие кошачью форму, их обрамляют пышные и длинные ресницы, кажется являющиеся такими от природы. Губы у неё пухлые и розовые, словно сахарные. Чимин женской красоты никогда не отрицал, но ценил её исключительно в плане эстетики, и если понадобилось бы, он смог бы представить, что именно в той или иной девушке могло бы понравиться парню. И сейчас, вспоминая образ, который он видел лишь пару раз, но достаточно близко, чтобы его запомнить, Пак рвёт себе душу на части, пытаясь думать мыслями Юнги. Пытаясь любить её через него, чтобы сделать себе ещё больнее. Осознавать, что уступает ей во всём, из-за чего гаснет лишь сильнее. Ведь всё это очевидно Мин в ней так любил. А может, у неё ко всему этому ещё и прекрасный характер. Какой красивой они могли бы быть парой. Оба совершенны во всём, богоподобны. И как счастливы они могли бы быть… Без Пак Чимина. Потому что он здесь лишний, как и его чувства. Потому что Юнги никогда не полюбит его в ответ, ведь его сердце уже занято. И Чимин, всхлипнув, сам себе кивает: он примет и это, и даже это будет в нём любить. Он уже относится к Мину как к особенно ценному музейному экспонату с пометкой «не трогать», однако старший становится для него всё более недосягаемым. Как физически, так и душевно. Его чувства слишком высоки, слишком прекрасны. Чиминовы же чувства абсолютно неуместны, проблематичны, но одновременно с этим — естественны и сами собой разумеющиеся. В Юнги нельзя не влюбиться. И если раньше Паку могло казаться, что у него есть хоть небольшой шанс, сейчас он понимает, что большего, чем у них есть сейчас, ему не добиться, не заслужить. Только вот влюблённому сердцу всё равно. Оно глупо верит и глупо надеется. И ему так невероятно хорошо даже от простого минового взгляда, который его же и убивает. «Я люблю Луну, но всё, что мне остаётся, — это любоваться ей издалека», — думает Чимин про себя. Точнее, про Юнги. Но жестокая правда не помогает любить перестать. И нежности из сердца никак не убрать, как и мурашек с кожи от одного лишь его имени. Его имя очень красивое. Так можно назвать лишь по истине особенного человека. Мин Юнги. Чимин думает, что никогда не слышал ничего прекраснее сочетания звуков, образующих эту симфонию. Он бы слушал её целый день, вдобавок восхищённо смотря на современного Давида, на его белоснежную ровную кожу, тёмные как смоль глаза и длинные ресницы, на гладкие чёрные волосы, на нежные розоватые губы. На то, как он курит, задрав подбородок кверху и выпуская дым медленно и эстетично. Пак пропал. Пропал давно уже, ещё с первого дня, когда его увидел. А сейчас ему повезло как никому другому: он может быть рядом, пускай только физически, но находиться с ним и наблюдать. Запоминать привычки, мимику его лица, с упоением на сердце слушать его мысли, оказывающиеся на языке, и превращать те в свою истину. С его лишь помощью называть вещи своими именами и никогда не сомневаться в том, что он говорит. Чимин немного боится того, как из чувства отчаяния и разбитого сердца его перекидывает в нежность и бесконечное обожание. Ему больно думать то так, то так. Он не понимает, что с ним такое, не может объяснить своё состояние. Но, видимо, это и есть она. Любовь. Пак смотрел много фильмов, читал много книг и везде говорилось, что это прекрасно. Значит, так оно и есть. Что-то в груди неприятно сжимается, словно пытаясь протестовать, но Чимин в себе это подавляет. Если ему станет легче, он и дальше станет романтизировать это чувство внутри. Он любит. Это прекрасно. Звучит больше вынуждено, чем откровенно. Главное — верить. Он берёт булочку себе в руки, та ощущается мягкой и тёплой. Чимин пальцами медленно разворачивает синнабон, что сорок минут назад с таким старанием заворачивал. Его мысли сейчас в другом месте, они в квартире Юнги. Как он? Пак смотрит куда-то сквозь стену совершенно неприсутствующим взглядом. Отламывает себе кусочек, корица крошится на стол, но он не обращает на это внимание. Надо бы извиниться, только как сделать это, чтобы хён не злился и точно его простил? Если он не простит и больше не пустит к себе в квартиру, а потом и вообще откажется с ним работать, Чимин не выдержит. Правда не выдержит, не сможет. Пак кладёт кусочек сладкой булочки себе в рот и медленно жуёт. Ему надо придумать что-то особенное, какой-то предлог снова увидеться. И в этот раз нужно что-то намного большее, чем совместный проект.

° ° °

Очередная бессонная ночь. Неизвестно, какая уже по счёту. От окна очень холодно. По бледной коже мелкой россыпью расположились мурашки, он дрожит, но не отходит. Юнги нравится такое: темнота, показывающаяся непременно с ночи на утро, холод, сопутствующий ей при этом, особенно когда за окном поздняя осень, зима или ранняя весна. В этом темноволосый находит своё внутреннее успокоение, такая обстановка его вдохновляет. Вдохновляет на что? Возможно, на саму жизнь, ведь в такие моменты он чувствует себя живым. И парень нагло соврёт, если скажет, что ему не нравится это ощущение. Он, подобно тяжело больному, знает, что его ждёт скорый конец и прекрасно осознаёт свою бездну, уже чуя её под ногами. Однако, в редчайшие моменты в него словно вдыхают воздух и он понимает, что всё ещё жив. Он это буквально чувствует каждой клеточкой своего тела. А потому, пока в нём есть хоть что-то живое, темноволосый отчаянно дышит, дышит, дышит… Ртом и носом хватает свежий, холодный, почти что морозный кислород через открытое настежь окно. И концентрация чего-то настоящего в его организме оказывается настолько велика, что у него начинает кружиться голова. Тело к такому не привыкло, ему ведь обычно ничего кроме ядовитых сигарет не предлагают. Юнги чувствует, что горло уже дерёт по-страшному. Он и впрямь простудился, но кого это волнует. Стоя босыми ногами на ледяном полу, одевшись лишь в тонкую чёрную футболку и такие же чёрные домашние штаны, этот парень оказывается слишком слабым и беззащитным. Его иммунитет бороться тоже, по-видимому, не хочет. Мин физически ощущает, что его носоглотка покрылась неприятной слизью, нос теперь забит из-за насморка. И это плата за то, что он хотел вдохнуть впервые за долгое время? Теперь он буквально совсем не может дышать. Парень в безысходности закрывает окно. Его глаза слезятся, он влажно тянет воздух носом. Голова становится тяжёлой, но не от мыслей, а от болезни. Юнги прикрывает глаза, подаваясь вперёд, и лбом упирается в холодное стекло, снаружи покрытое инеем. Ставит руку на оконную ручку, переносит голову на своё запястье и шумно выдыхает. Тёплый воздух заставляет окно запотеть вокруг минового рта. Темноволосый тяжело сглатывает, ему адски больно глотать. Снова влажно тянет воздух носом и открывает глаза. Заметив пятнышко на стекле, он подносит к нему указательный палец и ногтем рисует что-то незамысловатое. Он приходит в себя только когда в своих художествах случайно замечает грубые очертания его имени. Юнги широко раскрывает глаза и загнанно дышит, резко отстраняясь от окна. Его осознание ударило словно молния. Сердце так быстро забилось в одну секунду, что Мину стало невообразимо страшно и захотелось сбежать отсюда как можно скорее. Как же тяжело быть чувствительным человеком. Как же тяжело быть человеком любящим. Юнги уходит с кухни, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. Словно по инерции он идёт в спальню, убирает плед с кровати, про себя думая, что совсем скоро тот покроется слоем пыли, ведь Мин почти не спит и не расправляет постель. Всё же он ложится под одеяло, укрываясь тем по шею. Его знобит. Парень смотрит в потолок, но правда в том, что в кромешной темноте никакого потолка не видно. Юнги моргает слезящимися глазами, а сна всё никак нет. Он судорожно пытается сообразить, что же ему делать. На прикроватной тумбочке он нащупывает свой телефон, берёт тот в руки и резко закрывает глаза от ярко светящегося экрана. Позже его чувствительные глаза едва ли раскрываются и перед ним высвечивается время: 03:01. Интересно, когда он в последний раз заряжал свой телефон? Юнги им совсем не пользуется. Он больше никому не звонит, ни с кем не переписывается, у него нет никаких соцсетей. Что Мин делает вместо этого, можно легко сказать: он беспорядочно слоняется по квартире словно призрак, переходит с одного места на другое, однако смысла его скитаниям это не придаёт. Юнги ищет в интернете бесплатную доставку лекарств, с надеждой в душе пробегаясь глазами по наименованиям медикаментов. Ему нужно снотворное. От морфина спать больше не хочется, потому что к нему возникло привыкание. Темноволосый тяжело выдыхает, когда читает, что приобрести таблетки, которые помогут ему уснуть, можно только по рецепту врача. Без рецепта отпускаются только снотворные на основе трав. Где-то он уже через это проходил. Его накрывает чувство дежавю. Когда-то в аптеке он хотел купить морфин, но ему его не продали. Не поверили на слово, как сильно это обезболивающее нужно было ему тогда. Мин не хочет больше изобретать оригинальные способы, как ему добиться желаемого. Из дома он точно не сможет выйти ни сегодня, ни когда-либо в ближайшее время. Остаётся только одно… Юнги проходит на кухню, откуда сбежал совсем недавно. Надпись на окне стёрлась, растворилась в холоде его квартиры. Мин громко, почти судорожно выдыхает. Он снова первым делает шаг на встречу к неизбежному. Выдвигает ящик, берёт серебристый блистер в руки и выдавливает себе целых три таблетки. Организм пока не просил, ему пока хватало, просил вместо него темноволосый парень, который скоро совсем рассыпется от недостатка сна. Он повышает дозу. Снова.