Nothing at all to me

«До скрипа в зубах пытаюсь сдержать крик боли... Боли о тебе. »

Не хочется есть, не хочется пить, не хочется ничего абсолютно. Лишь тянующее и зудящее ощущение раздаётся в теле, которое он пока в силах игнорировать. Юнги не встаёт уже два дня. Доживает свои оставшиеся часы, может быть, минуты. Ему плохо очень и одновременно никак. Его ломает, но в то же время его психика больше не может чувствовать. У него истощение и моральное, и физическое. Он лежит пластом и даже не встаёт в туалет. Что удивительно, о морфине парень не вспоминает. Не прячет под ним своё прошлое, потому что от него ему больше не скрыться. Куда ни взгляни, оно повсюду, смешавшееся с настоящим, и поглотившее его. Он морфиновый наркоман, поборовший зависимость за один день, но это не значит, что ему не плохо, не значит, что его не ломает. Юнги выкручивало суставы, бросало в пот, перед глазами стояла непроглядная пелена, а ещё его постоянно тошнило. У него была страшная ломка. Но она была не от отсутствия морфина, у него по нему была настоящая ломка. И потому, что вся боль в его жизни связана с его именем, и потому, что наркотики были им самим, Мин попросту перестал их различать. И агония эта не прекращалась, была адом. Его когда-то нежно любимым. Юнги страшно хотелось наркотиков, а ещё ему страшно хотелось к нему, но он попросту не мог встать с кровати. Он не мог пошевелиться, ведь каждый вздох ломал рёбра. И было понятно, что ему осталось недолго. И всё чаще ему казалось, что он уже по-настоящему мёртв. Значит, ему нагло врали, когда говорили, что после смерти чувств больше нет и боли нет тоже. Потому что боль — единственное, что в нём осталось. Словно его тело за несколько дней эволюционировало в обратную сторону и сохранило лишь базовые потребности и инстинкты. Однако, кроме боли, в нём не было ничего. И это значит, он изначально состоял из неё одной. Удивительно, но ни разу за это время Юнги не затянулся. Не делился страданиями с сигаретами — самыми близкими своими друзьями. Он тонул и задыхался один. Причём молча, не кричал о помощи. Потому что знал, что никто ему не поможет. Попытается — да, однако безуспешно. И всё, что ему оставалось, — считать секунды. Надеяться на то, что когда-то наступит его последняя. Но правда в том, что она давно уже наступила.

° ° °

— Он не ответил? — шепчет Чимин, стоя над душой у Тэхёна. Тот крепкой хваткой держит свой телефон и открытый диалог в мессенджере — поздравление на День Рождения. Хотя, диалог — весьма спорное утверждение. Это, скорее, монолог. Ким пишет, а в ответ ничего. Уже два дня прошло, но ему не прислали ни одной буквы. — Может быть, ему стало хуже? И ему стало. — Я думаю, он просто не желает со мной общаться, — выдыхает темноволосый и оборачивается к младшему. — Хён, а почему ты запретил пойти к нему? — Пак дует губы, широко раскрывает глаза и моргает. — Чимин-и, — в этом обращении много всего: ласки, заботы, но ещё и кое-чего другого, пока непонятного. Страха за младшего. — Ты же сам сказал, хён сильно болеет. Тебе нельзя к нему потому, что ты заразишься. — И пускай… — Чимин опускает взгляд себе на ноги, хмуря бровки. Его румяное личико искажается в тени грусти и разочарования. Для Кима странно, что он вообще его послушался. — Ничего страшного, если я тоже заболею, зато я буду уверен в том, что хён точно в порядке. — Но ведь первым, о ком ты должен заботиться, — Тэхён, сидящий на стуле, нежно берёт его за руку, — должен быть ты сам. — Хён важнее, — шепчет Пак, словно не обращая на это касание никакого внимания. — Он болеет, надо быть с ним рядом. — А если бы он не болел, а просто сидел бы дома и не отвечал на звонки, в то время, как болеешь ты. Ты бы пытался ему дозвониться, но не мог бы этого сделать, тогда что было бы? Как бы ты поступил? — Я бы всё равно пошёл к нему, чтобы проверить, как он там. — То есть всё равно стал бы жертвовать собой ради него? — почти шёпотом, аккуратно и мягко, не с осуждением, а осторожно выясняя, спрашивает Ким. Кивок. Уверенный. Пугающе решительный. От хрупкого светловолосого создания, которому всего лишь восемнадцать лет. — Чимин-и… — зовёт Тэхён, в надежде увидеть взгляд младшего перед собой, не спрятанный в попытке разглядеть пол. Пак поднимает глаза и Ким чувствует мурашки у себя на коже. Потому что видит в чиминовой поблескивающей глади цвета шоколада отчаянное «Люблю. Очень» и Тэхён давно уже об этом знает, не знает лишь, что нездорово, и осознаёт это только сейчас. Светловолосый — безусловно ангел, чудо, однако жизнь его, видимо, далеко не ангельская и не чудесная. Она, возможно, намного более жестокая, чем обычная. И Ким со своей строгой врачебной, нечеловеческой стороны, вешает на него ярлык. «Спасатель», прямо как он сам. И хочется этому усмехнуться, а может, по-настоящему разрыдаться. Это не хорошо — быть спасателем, совсем нет. Папа бил маму. Тэхён маму от папы пытался спрятать. Папа пил. Много. А мама его оправдывала, а ещё пила вместе с ним. Маленький мальчик видел скандалы, смотрел их вместо мультиков по телевизору, потому что папа пропил его, этот телевизор. Мама новый покупать не стала, было не на что, ведь все деньги уходили на алкоголь. Тэхёна забрала бабушка, когда ему исполнилось семь лет, чтобы ребёнок не видел всего этого. К родителям он приезжал иногда, но после каждого своего визита много плакал. Темноволосый, выросши, не терпит вкус алкоголя и запах. Однако пьёт в моменты особого любопытства, чтобы узнать, почему же он так привлекал отца. Другим говорит, что пьёт потому что хочет и потому что настроение хорошее. На деле же это никогда не было так. Ким привык спасать. Сначала маму от папы, потом бабушку от мамы в моменты, когда женщина была нетрезвой и говорила своей матери плохие слова. Потом он спасал Юнги. А сейчас, он понимает, ему придётся спасать Чимина. Пока в перспективе. Но глаза с обожанием и идеализированием, полным искажением происходящего, тенденцией игнорирования себя и своих потребностей в перевес к потребностям своего любимого человека… Тэхён понимает, что Юнги сломает Чимина. И нет, к Мину он совсем не относится как к монстру. Просто знает, что его боль может сделать очень больно другим. А ещё он знает, что как будующий психолог должен покинуть этот треугольник из жертвы, спасателя и агрессора. Но сам он так и не научился заботиться в первую очередь о себе.

° ° °

Юнги кажется, что у него начались галлюцинации. Трель телефона раздаётся из другой комнаты, но парень не может подняться с кровати. Звонят не один раз и не два, а продолжают, словно от этого зависит его жизнь или смерть. Тогда парень понимает, что ему это не кажется. Если мелодия раздаётся непрерывно, значит случилось что-то по-настоящему важное. Темноволосый лежит на животе и вытягивает шею, как делают груднички, учащиеся держать голову, и смотрит в сторону зала. На самом деле, где-то в глубине души он правда ждал этого звонка, ждал как не ждал бы ничего другого. Но это было похоже на навязчивые мысли. Сейчас же странная, неуместная и обманчивая надежда появляется в теле, противным зудом растущая в геометрической прогрессии, и лишь подкрепляет то, чего так хочет последняя оставшаяся от него частичка. «А вдруг они ошиблись? Вдруг он всё-таки жив?» — эхом раздаётся в голове и от этих мыслей полуживое тело, несколько дней пластом пролежавшее в кровати, встаёт. Встаёт, словно окрылённое, и быстрым шагом направляется в зал, пока звонить не перестали. Надо успеть. Он берёт телефон в руки и тянет зелёную трубку входящего вызова в правую сторону. Темноволосый подносит смартфон к уху и загнанно дышит. — Да, — пугающе хрипло и заржавело произносит парень. — Юнги, — снова голос его матери. — Могу я к тебе приехать? «Зачем?» — хочется спросить вяло и разбито, из последних сил, но Юнги понимает, что ему ещё нужны эти «последние силы», ведь просто так женщина не звонила бы. Это очень важно. Поэтому от отвечает тихим «угу». — Скинешь мне свой адрес в сообщении? Снова «угу», а после вызов сбрасывается. Её голос такой же как и в тот день. Если бы он был жив, интонация была бы совсем другой. Юнги впервые за несколько дней стоит на ногах. В странной эйфории, в приступе выброса в кровь дофамина по причине возможной надежды, он оказался здесь, а как идти обратно, он не знает. Темноволосый не услышал того, что услышать хотел бы больше всего на свете. Ему даже в миг показалось, что его сердце снова забилось. Увы, жизнь — не сказка. Она чертовски жестока и несправедлива. Поэтому на парня обрушивается новый приступ боли и слёз. Голова начинает сильно кружиться, в глазах темнеет, а Мин, держась за стену, крадётся к дивану, потому что стоять ему кажется непосильным трудом. Он поверил в собственный самообман, сделал себе ещё больнее, но это значит лишь то, что этот парень находится в стадии принятия. Где-то между отрицанием и торгом. Почему-то от осознания этого как и от того, что ему должно быть настолько больно, становится ещё хуже. Ноги начинают подкашиваться и он по стенке спускается на пол, так и не дойдя до дивана. Темноволосый страдает и ему кажется, что это состояние никогда не закончится. У него начинает болеть сердце, становится тяжело дышать. Вокруг лишь темнота и не единого намёка на свет. Он зажмуривается, влажно потягивая воздух носом, и дрожащими ладонями накрывает лицо. Что бы там ни было, парень не готов к этому разговору, не готов видеть его мать у себя в квартире, не готов чувствовать. Он не может больше. Просто не может. Его всего трясёт, его тошнит, у него случается рвотный позыв и он наклоняется над полом, но ему нечем. Он не ел уже несколько дней, поэтому его лицо кривится, воздушные массы поднимаются вверх по пищеводу, но всё, что из него выходит — это пустота. Ничего. Значит, боль так и остаётся внутри, несмотря даже не то, как сильно его от неё уже тошнит. Слёзы такие горячие. Темноволосый спускается ещё ниже, прямо на пол и, обняв себя за ноги, лежа в позе эмбриона, рыдает. Кости выкручивает в разные стороны, ломает по-страшному. Парень покрывается тонной мурашек, но не встаёт. Он просто не может это сделать. И лежать так ему приходится пока в дверь не звонят. Юнги, полностью обессиленный, кое-как поднимается и, приобнимая себя руками за предплечья, идёт открывать. Ему абсолютно всё равно, как он выглядит. Ему бы просто не развалиться прямо сейчас. Женщина со знакомыми до боли чертами лица показывается на пороге. Мин молча запускает её. Она сильно постарела, поседела, от некогда красивой женщины осталось совсем немногое. Но что-то подсказывает, что это не время виновато в том. — Здравствуй, сынок, — шепчет она. Юнги молча кивает, стараясь сдержаться и не завыть в голос. Его мама всегда их так называла. Сыновьями. И она вообще-то не догадывалась о том, что они творили друг с другом то, что не позволено было бы никаким братьям. Но это тоже верно, они были братьями и друзьями в том числе. Друзьями, взаимно обменивавшимися такой едва уловимой неприспособленным взглядом нежностью по отношению друг к другу. Эта тайна была между ними двумя, только их, ничьей больше. — Как ты? — произносит женщина. Бледный, измученный, безжизненный двадцатидвухлетний парень, нервно моргая и отводя взгляд, отвечает: — Как видите… Получается у него кое-как. Каждое слово даётся с непосильным трудом. — Я хотела тебе отдать кое-что, — на лице темноволосого появляется что-то напоминающее вопросительное выражение. — В морге мне отдали его телефон и… У меня сохранился твой контакт. Я очень надеялась, что этот номер всё ещё доступен и позвонила тебе. А ты спустя столько лет взял трубку. Конечно же он взял трубку. Он же всё это время так ждал его звонка, даже случайного, или сообщения, хоть чего-нибудь, что просто не посмел сменить номер телефона. — Почему Вы решили позвонить именно мне? — хрипло и устало спрашивает Юнги. Его голос не прорезается целиком и в какие-то моменты пропадает, но Мин пытается говорить несмотря ни на что. — У него на телефоне стоит заставка, там вы вдвоём. Я подумала, что ближе тебя у него никогда никого не было. Мне стоило рассказать тебе обо всём, я не могла скрывать от тебя то, что его больше нет, — женщина протягивает ему его телефон, а Юнги, дрожащими руками, тот принимает. Его сердце бьётся так запредельно быстро, словно вот-вот остановится. Мин нажимает на кнопку разблокировки и, видя светящийся разбитый экран, замирает. На фотографии действительно они вдвоём. Это селфи. Юнги застенчиво смотрит в камеру, стоя чуть подальше, а он находится ближе к камере и потому же на изображении его тело видно крупнее. Тогда они были счастливыми и влюблёнными, а теперь их нет. Есть только один — темноволосый, и то это — довольно спорное утверждение. Сам он перестал ощущать, что он всё ещё есть. Эту фотографию парень прекрасно помнит как и то, в какой день она стала заставкой на его телефоне. Всё это было с ним и при нём. И кажется, будто мало что изменилось, но на самом деле это обман. Изменилось буквально всё, перевернулось с ног на голову. — Он до сих пор так и не убрал её, — шепчет Мин, смотря застывшим взглядом. В память один за другим врезаются светлые воспоминания, но парень больше не пытается от них отмахнуться и забыть. Ему не может стать больнее, поэтому он разрешает себе помнить. — Ёджóни очень дорожил тобой, Юнги. Когда я его навещала, то часто слышала о том, как он скучает по тебе и как сильно жалеет обо всём. А нет, всё-таки может. Глаза Юнги наполняются слезами. По его сердцу проводят острым ножом и дамбу прорывает. Кровь фантаном льётся из раны и вряд ли хоть что-то сможет её остановить. — Прости его, пожалуйста. — Простить? — неверяще шепчет Мин и слёзы начинают катиться по его светлому фарфоровому лицу. Его не перестают ранить и это уже невозможно вынести. — Как же я могу простить? Он предал нас, но на моё удивление даже не это самое страшное. Он отказался от самого себя, предал собственные мечты, хотя мне всегда говорил не переставать мечтать и не сдаваться. Он разрушил свою жизнь. И нет, я не могу ему этого простить, потому что со своей жизнью он разрушил ещё и мою. Я несколько лет жил как призрак, я не мог закрыть глаз, не вспоминая ту ночь… Как же я могу простить? — Я понимаю, но он тоже очень мучился эти три года, я навещала его… — хочется закрыть уши. Не хочется знать, что ему тоже было больно. — Он хотел бы твоего прощения, потому что мне постоянно рассказывал, как виноват перед тобой. Я знаю, что не смею этого просить, но всё же прошу… Юнги обречённо прикрывает глаза, вспоминая ещё и последние три года своей жизни, точнее существования. Нет, он никогда не сможет его простить. Темноволосый снова смотрит на женщину и протягивает ей телефон. — Я думаю, правильнее будет оставить его Вам, — произносит он. — Как напоминание о… — Мин не может произнести его имя. — О сыне. — Самым правильным решением будет отдать его тебе. В нём ваши воспоминания. Он не позволял мне брать его в руки, этот телефон. Говорил, слишком… — женщина останавливается, не договаривая. — Личное? — шепчет Юнги, предполагая. — Больное. Его хотят окончательно добить, но темноволосый не может больше бороться. Он бы уже сдался без боя, но его всё никак не оставят в покое. — Хорошо, — выдыхает парень. — Пусть тогда останется у меня… — Пусть будет напоминанием о нём, — кивает женщина и Юнги, зубами до крови закусив нижнюю губу, делает то же самое. У него есть много напоминаний о нём. Сигареты, бессонница, шрамы на теле, морфин. А ещё любовь, да, она самая. Сильная очень, болезненная, но настоящая. Теперь ещё телефон. Парень просто надеется, что недолго пробудет его новым хозяином. — До свидания, — говорит его мама. Наверное, видит, что он совсем плох, а потому добавляет: — Ты только держись. — Постараюсь, — хрипло, шёпотом, неубедительно. Юнги смотрит, как женщина уходит из его квартиры, придерживая дверь, и через пару секунд на её месте появляется удивлённый Чимин. Его мама закрывает дверь снаружи, Пак же оборачивается ей вслед, словно пытаясь её рассмотреть. Мин не удивляется его приходу нисколько. Не злится, не пугается. Он чертовски устал от всего, от себя, от жизни. Ему кажется, что всё вокруг покрыто пеленой и что оно ненастоящее. Ничего на самом деле не существует. Ни его самого, ни боли, ни этой квартиры. — Хён, — шепчет Чимин, смотря на разбитого, истерзанного Юнги. — Что случилось? Кто эта женщина? Пак кажется единственным человеком в этой пустоте. Живым, настоящим. Кем-то из тех времён, когда было больно, но не настолько. Счастливых времён, получается, беззаботных. В голове полный бред. Ну здравствуй, сумасшествие. Мы тебя так долго ждали. Как добролось? Устало с дороги? — Хён, — не перестаёт звать Чимин и вдруг раздаётся треск. Старший буквально слышит его. Это он распадается на атомы. Светловолосый испуган, но он боится не его, а за него, поэтому и глядит пристально. Мин же смотрит на него в ответ и тут его нижняя губа начинает предательски дрожать, а на глаза снова наворачиваются слёзы. Юнги плачет, глядя на Пака и младший, не раздеваясь, прямо в куртке и в ботинках быстрым шагом проходит в зал и заключает его в объятия. Чимин пришёл с улицы, но почему-то он такой тёплый и мягкий. Темноволосый обнимает его в ответ и воет, то и дело всхлипывая и в истерике дрожа всем телом. Ему ужасно плохо, он рассыпается на глазах. — Я рядом, — шепчет Пак, успокаивающе поглаживая его по спине. Он не просит старшего перестать рыдать и вновь заткнуть эти чувства, а наоборот своими словами словно показывает, что готов выслушать. Но что именно Юнги должен ему рассказать и должен ли? Он никогда никому о нём… О Ёджóни не говорил, даже Тэхёну. — Господи, ты весь дрожжишь. Тебе холодно? Ему холодно, больно и страшно. Он умирает. Он на самом деле умрёт без Чимина. Под ногами бездна, а Пак — единственная веточка, за которую можно ухватиться. Юнги знает, что боль никуда не уйдёт, но почему-то думает, что со светловолосым ему будет чуть легче. Он просто не вынесет этого в одиночку. — Не ух-ходи, — сквозь сжатые до хруста зубы, дрожа от истерики и заикаясь умоляет Мин. Он весь мокрый от слёз, донельзя худой и маленький. Настолько хрупкий, что его можно сломать одним лишь к нему прикосновением. — Я не уйду. Хён, давай мы уложим тебя в кровать, хорошо? — шепчет Пак, пытаясь отстраниться от старшего, но тот не отпускает. Его конечности застыли, они не могут разогнуться и выпустить светловолосого из крепкой хватки. Юнги словно дали мягкую игрушку, которую тот пытается прижать к месту, где очень болит — к сердцу. Или же младший — это глоток чистой прохладной воды для человека, который не пил уже несколько суток. Темноволосый пытается напиться вдоволь, но всё никак не может. Мин, будучи тенью, адски изголодался по человеческому теплу. — Давай ты приляжешь? — просит Чимин, всё же отодвинувшись, и широко раскрывает глаза, смотря на старшего. Юнги кивает как послушный ребёнок, соглашаясь. Кажется, с ним сейчас можно сделать всё, что угодно, он не станет сопротивляться. Больше не станет. Чимин осторожно берёт его за руку, Мин всхлипывает, влажно тянет воздух носом и идёт за ним в сторону спальни. Светловолосый помогает ему прилечь, а потом накрывает одеялом по самую шею. Юнги не выпускает его руки из своей и смотрит на него, смотрит, в перерывах между смаргивая новые дорожки слёз. Пак присаживается рядом. Он спросил коротко: «А ничего, если я сяду сюда в уличной одежде?», на что старший, поджав губы и скривив лицо от плача, лишь помотал головой. Они держатся за руки. Сцена напоминает ту, когда родственники сидят у кровати того, кто сильно болеет и вот-вот отойдёт в мир иной. Душераздирающе, на самом деле. Светловолосый просто хочет знать, как до этого дошло. Оба они молчат. Чимин поглаживает его руку своим большим пальцем, словно пытается успокоить, отвлечь этим прикосновением. Юнги же всё чувствует. И это на самом деле приятно. Единственное приятное, что он сейчас испытывает. Но этот жест похож на крохотный зелёный листочек, один на поверхности огромного океана боли. Так сложно держать на нём своё внимание и вновь не начать тонуть. — Останься со мной, пожалуйста… — вдруг шепчет Мин так разбито. Его голос сам на свой не похож, Пак сглатывает, не веря в то, что слышит это. — Хён, — шепчет Чимин, Юнги тянет его на себя, смотря блестящими от слёз глазами, ему приходится лечь рядом. Плечи Мина дёргаются в беззвучном рыдании. Младший возносит руку над его головой и осторожно, едва касаясь, гладит по спутанным и вообще-то загрязнившимся волосам. Но не брезгует нисколько. — Ты можешь сказать мне, что происходит? — шепчет светловолосый и гладит по спине. Они лежат лицом друг к другу, близко так, не разъединяя рук. — Мой друг… — грудь ломит невыносимо, но старший всё же пытается пересилить себя и договорить. — Мой друг умер несколько дней назад. Одно слово «друг», вмещающее в себя целый путь от дружбы, влюблённости и осознания, а затем и принятия своих чувств, до настоящей безусловной любви, а после — невыносимой по человеческим меркам боли. Юнги о нём не соврал. Он сказал то, что являлось в его понимании правильным. — Мне очень жаль, хён, — у Чимина начинают слезиться глаза. Видимо, боль старшего настолько сильная, что заражет собой любого, оказавшегося поблизости, на расстоянии одного метра. Мин прикрывает глаза и тянет замок из их сжатых рук к себе. Он прикладывает его к своему влажному горячему лбу, снова всхлипывает, но понемногу успокаивается. Чимин смотрит на старшего, затаив дыхание, свободной рукой обнимает его за правое плечо. Дыхание Юнги постепенно выравнивается и спустя десять минут он начинает тихо и мирно посапывать. Пак надеется, что хотя бы во сне ему не будет так больно, двигается к нему настолько близко, что между их лицами остаются считанные сантиметры, и тоже закрывает глаза. В комнате становится спокойно, но не так, как это было в последние несколько дней. Это не мёртвая тишина, а долгожданное умиротворение.