Nothing at all to me

«— Правда, мы будем всегда?

— Правда.

— Правда, мы никогда не расстанемся?

— Конечно.

— Правда, никогда не будет так, чтобы нам надо было расставаться?

— Так не может быть!»

Так тихо. Намного тише самой тишины. Нечто похожее на вакуум, так описывают смерть, где нет ни звука, ничего абсолютно, даже темноты. И собой это мало напоминает пустоту, потому что пустота — это всё ещё что-то, точнее его отсутствие, и понятно, что когда-то там было нечто, чего нет сейчас. А темноволосый парень находится в том состоянии, когда внутри то же самое — смерть, где нет ничего, как и его самого больше нет. Часы замерли, перестали тикать, всё вокруг будто бы остановилось и больше не сдвинется с места. Ему раньше казалось, что он мёртв внутри, он буквально чувствовал это физически, а сейчас смерть в нём зияет, но он не чувствует. Он не может осязать и хоть как-то воспринимать мир, как и то, что находится внутри него. Темноволосый застыл словно статуя, не способная больше проявлять никаких эмоций. Обычно в таких случаях люди плачут, но у него заплакать не получается, потому что собой он мало напоминает человека. Слёзы могли бы ему помочь, облегчить всё это хоть как-то, но нет… Его состояние напоминает кому, где нет никакой реакции, никаких рефлексов. Кажется, парень ступил на финишную прямую. Он умер вместе с ним, вот тому объяснение. Физически тоже. Теперь. Ведь его тело ему больше не принадлежит, оно не слушается его и всё, что ему остаётся, — это не шевелясь лежать в кровати. Наверное, темноволосый ни разу не вдохнул после того, как услышал по телефону, что тот, кого он так сильно любит, больше не откроет глаз. Эта новость убила в нём то, что от него ещё осталось после той ночи. И парень не помнит, сколько просидел на полу, слыша одно страшное и навязчивое предложение в своём вмиг опустевшем сознании: «Его больше нет». Возможно, он провёл в таком положении весь день и не заметил прошедших часов, не смог ощутить течения времени. Ведь времени как такового больше не существует, а потому ориентироваться на него попросту нельзя. У него перед глазами сплошная белая пелена. Он не чувствует реальности, не понимает ничего. Ухватиться за настоящее не получается, всё вокруг плывёт и кажется подделкой. Его в этом мире больше ничего не держит. И его тело эфемерно словно у призрака. Он становится легче воздуха, ведь земли под ногами не ощущается, так же как и кровати под ним. Ему больше не страшно, совсем не страшно. То, что он с таким усердием глушил морфином, в один миг исчезло. Как будто его сердце вырвали из груди голыми руками, а его заставили жить без него. Состояние полной безжизненности и конца. Кажется, Юнги не моргает. Его глаза поблекли и покрылись прозрачной плёнкой. Он лежит на кровати, одеялом укрывшись по самую голову. Не чувствует голода, не чувствует жажды. Ничего не чувствует. А в голове у него ни одной мысли, кроме смерти, на запястьях же не прощупывается пульса. За окном в ужасных муках завывает ветер. Колючим холодом он пробирается в квартиру через приоткрытое окно. Сметает пачку сигарет с подоконника и рассыпает их по всему полу. Небо накрывает страшными чёрными тучами. На город обваливается ливень. Гром гремит, лишая слуха, а молнии сверкают, ослепляя глаза. Ураганом выбивает пробки во всём районе. А Мин не шевелится. Он не дышит. Правда ли это конец? Постепенно жизнь возвращается к нему в комнату. Постепенно становится слышно глухое прерывистое дыхание. Постепенно становится слышно и то, как очень редко, но всё же скрипит его кровать, когда он принимает другое положение. И, если совсем уж сильно прислушаться, можно услышать его судорожные тихие всхлипы. Но разве можно утопать в слезах и совсем не осознавать этого? Разве можно всё ещё чувствовать после того, как умер самый близкий и родной человек? Боль маскируется отсутствием боли, чтобы человек смог эту самую боль вынести. Ведь Юнги — никакая не статуя, он человек и он всё ещё жив. Парень лишь думает, что это не так, его сознание травмировано до точки невозврата и искажает всё вокруг. Ему кажется, будто в груди биться нечему, но на самом деле его сердце изнывает от того количества боли, которое ему пришлось пережить. Юнги правда так больно. У него болит всё и сразу. Каждая клеточка тела отзывается в нём страданием. А мысль, та самая, крутящаяся в голове с момента её озвучивания, добавляет страшное: «Если его нет, то и меня больше быть не должно.» Он жил им последние несколько лет, им же дышал, а ещё его запахом — сигаретами. Раньше наслаждался к нему любовью, потом же от этой любви медленно умирал. И хочется в этом поставить точку, довести историю до логического конца. Темноволосый чувствует себя так странно. Словно он по-настоящему готов. Словно ему даже вдруг начинает легчать, а сквозь эту боль к нему подкрадывается ещё кое-что. Свобода. Решительность. Долгожданное облегчение. Его руки дрожат от одной лишь мысли. Он окончательно сошёл с ума. Его друг, что запустил весь этот процесс его самоуничтожения, сейчас перерезал нить, которая держала его сознание здесь, в этой реальности. И больше ему не за что зацепиться. И почему-то больше не страшно. Так легко-легко. Так хорошо от мысли, что скоро всё закончится. «От тебя разит петрикором, А я так его ненавижу. Дождь забрал тебя. Ему в пору. А я больше ни звука не слышу. Не чувствую своего тела, Ни себя в этом полом пространстве. Отчего же ты, боль, захотела Меня в этом страшном рабстве? Сколько ты ещё будешь рядом? Пока не умру? Побыстрее. Ты и так растеклась во мне ядом. А я с каждым днём лишь слабее… Забери меня лучше сразу, Не жди пока насовсем потухнут сердца. Моё больше не бьётся, не билось ни разу С тех пор, как закрылись его глаза.»