Nothing at all to me

Носить юнгиевы вещи, на которых его запах, кажется чем-то очень необычным, но приятным. Чимин надевает капюшон чёрного худи и носом зарывается в жестковатую ткань. Пахнет сигаретами с ментолом, стиральным порошком и мурашками по коже. Пак прикрывает глаза, пытаясь наполнить себя этим запахом изнутри через лёгкие. Он сегодня снова спал с Юнги. После того, как Мин покурил, они легли в кровать друг напротив друга и просто молчали. Свет в комнате не горел и всё вокруг ощущалось таким интимным. Чимину казалось, что он проживает жизнь старшего вместе с ним, присутствует в его хаотичности и не является гостем. Он словно её неотъемленная составляющая. Ему не нужно было спрашивать разрешения пойти в душ сегодня утром. Он свободно передвигается по квартире Мина, использует его посуду, спит рядом с ним. Это наталкивает на странную мысль, словно они живут вместе, ведь светловолосый так хорошо вписывается в то, как Юнги дышит. Раньше он и близко не мог себе представить, что может быть так. Не смел даже мечтать оказаться на расстоянии бешено колотящегося сердца. Чимин идёт на кухню. Он хочет приготовить завтрак, хочет, чтобы Юнги хорошо питался и набирался сил. Хён ещё не выздоровел до конца после простуды, иногда он кашляет. Темноволосый совсем о себе не заботится, но это не страшно: за него это может сделать Пак. Сейчас старший спит. Обычно его сон беспокойный, Чимин успел это заметить. Тело Юнги не расслабляется даже во время сна, он часто ворочается, постанывает, его руки и ноги подёргиваются, а ещё он может начать быстро-быстро дышать — так, словно убегает от кого-то. В такие моменты Пак мягко поглаживал его по спине, и хён успокаивался. На время. Младший совсем не выспался, как и прошлой ночью, но желание быть свежим и бодрым — ничто иное, как его каприз. Чимин не смеет мечтать о здоровом сне, ведь он не в санатории и сейчас главное — не его отдых. Пока хён ещё может поторговаться с Морфеем минутку-другую о возможности немного поспать, Пак варит ему кофе, настоящий, не из пакетика. Современная служба доставки — это его спасение. Он может попросить привезти буквально любой товар и это выполнят. В электронном кошельке становится всё меньше денег, светловолосый тратит на Юнги всю свою стипендию, но это его не расстраивает. Чимин вообще не повёрнут на деньгах. Ему на карту через пару недель придут ещё. Намного дороже — Мин. Он только один. И в прошлом месяце, и в этом, и в следующем. Младший отдал бы ему всё, лишь бы тот был счастлив по-настоящему. — Чимин, — хрипло, задушенным стоном. Чимин бежит сразу же, не задумываясь о кофе на плите и о том, что может быть опасно — оставлять её не выключённой. Светловолосый испуганно бегает глазами по комнате старшего, но там его не находит. Сердце стучит испуганно, иррациональные мысли забивают всю голову. Юноша гулко сглатывает, а после следует в зал, надеясь, что хён сейчас там. И он действительно в зале. Курит, прикрыв глаза и оперевшись спиной на стену. — Я здесь, — нежно шепчет Чимин. Юнги приоткрывает глаза и смотрит слегка затуманенно. Дым окутывает комнату, обычно старший курит у окна, но не сегодня… Сегодня он слегка морщится, когда сигаретный пепел спадает ему на пальцы и оставляет ожоги, а после — крошится на пол, тёмными микрочастичками оставляя на ламинате всё те же узоры. Только материал тёмно-коричневый, ему всё ни по чём, а у Юнги кожа светлая и прозрачная. Красные точки разбросаны по всей кисти и Пак хмурится, фантомно ощущая их и на своей коже. — Я встал, но переоценил себя, — говорит Мин вместе с дымом. — Голова закружилась резко, в глазах потемнело. Мог бы закричать всё, что угодно, но твоё имя само сорвалось с губ. Чимин смотрит на старшего, почти не дыша. Его сердце больно сжимается от слов, которые кажутся не настоящими. Настолько они нужны ему. Настолько заставляют всё внутри трепетать. — Я лишь хотел сделать кофе. Не хотел тебя будить. — Тебе идёт, кстати, — взгляд темноволосого задерживается чуть ниже чиминовых глаз, и Пак понимает: он смотрит на свою кофту. Но младший не ощущает тревоги из-за содеянного, та надета на него законно и легально. — Спасибо, — всё же выдыхает Чимин спустя пару секунд. — Если бы не ты, мне было бы не в чем ходить. — Если бы не я, у тебя не было бы проблемы нехватки вещей. Поможешь дойти до кровати? У него всё ещё нет сил свободно передвигаться. Ноги едва держат — Пак понимает это, когда пару раз они у Мина всё же подкашиваются. Так бывает, например, при высокой температуре. Но жара у хёна нет, Чимин проверял с помощью градусника. Причина в другом. — Тебе правда идёт, — выдыхает хён, держась за младшего как за дорогую жизнь . Это первый комплимент, полученный от Юнги. Обычно Чимин не заостряет внимание на мелочах, но тут… Его первый взгляд на него, первая улыбка, обращённая ему, а так же моменты, когда он первый раз назвал его по имени, первый раз сказал «спасибо» и первый раз сделал комплимент. Ему не нужно много, чтобы пропасть в этом человеке, ведь каждое его действие кажется светловолосому чем-то по-настоящему особенным. Обычно старший холоден и непроницаем, однако сейчас его слова кажутся до невыносимого настоящими и живыми. Их словно можно ощутить физически. Может быть, светловолосый просто сошёл с ума? Чимин осторожно укладывает Юнги на кровать. У того между пальцев зажата сигарета, догоревшая уже до фильтра. — Хён, можешь дать мне, я… Оставлю её в пепельнице, — произносит Пак. Мин молча тушит её о тыльную сторону ладони, а окурок кладёт на пол. Светловолосый шокированно смотрит на красный кружочек на светлой коже, а Юнги прикрывает глаза, словно ничего не произошло. Чимин водит глазами по его исхудавшей фигуре, после переводит взгляд на то, что осталось от сигареты. Он присаживается на корточки и, не касаясь, проверяет, погласла ли та. Не хватало ещё подпалить комнату. Светловолосого пугает равнодушие хёна. Тот не поморщился, когда тлеющим краем сигареты обжёг себе кожу и оставил её на полу. — Почему я не умираю? — старший болезненно ухмыляется. Светловолосый вздрагивает, после чего снова встаёт. Он вопросительно смотрит на говорящего, не веря в то, что сказанное — правда. — Я не могу умереть. Самое страшное в этом — открыть глаза, ведь именно в тот момент ты осознаёшь, что всё ещё жив. Что ничего не вышло, — он переходит на шёпот. — И это нестерпимо больно. — Больно от того, что… — младший сглатывает ком в горле. — От того, что не умираешь? Неясно, было ли это монологом Юнги. Хотел ли он, чтобы Чимин задал этот вопрос или же говорил сам с собой, произнося мысли вслух? — Ты когда-нибудь думал о смерти? — спрашивает старший, смотря на него совершенно не присутствующим взглядом. Светловолосый замирает. Ответ слышится лишь спустя несколько секунд: — Каждый думал. Так или иначе. — Нет, по-настоящему. Ты когда-нибудь хотел перестать жить? — кажется, вопрос о смерти расжигает в глазах старшего что-то живое. В этот момент они не кажутся зияющими омутами. — Ты снова действительно об этом задумывался? — голос Пака дрожит немного. Он заранее знает ответ. Он был бы слишком глупым, если бы не знал. Такие мысли не возникают одноразово. Они, словно яд, с каждым разом всё сильнее и сильнее отравляют тело. Юнги кривит лицо в отчуждённой улыбке. — Тогда… На утро, когда ты забрал меня из клуба. Ты просил забыть об этом, но… — Чимин гулко сглатывает. — Такое нельзя забыть. Ты хотел выйти в окно. Я пытался не думать об этом, но в последние дни я постоянно прокручиваю этот момент в своей голове. — Хочешь знать, пытался ли я тогда? — говорит Юнги вслух. Это то, что Пак сказать не может. Он лишь кивает. — Я думал, причина в том, что Сохён тебя бросила. — Кто? — хмурится Юнги, а после, спустя несколько минут словно вспоминает, о ком идёт речь. — Ах да… Та девушка. Между нами ничего не было. Ничего серьёзного. Мне всё равно было, что она меня бросила. Это не расстроило бы меня настолько, чтобы я… — Дело было в другом, — выдыхает Чимин дрожаще. — Это на самом деле была попытка… Светловолосый гулко сглатывает. Думать об этом — одно, а слышать подтверждение собственным мыслям — совсем другое. Ему не по себе, что старший хотел это сделать прямо тогда, в то утро. Что до этого, скорее всего, много думал о смерти. И причина глубже, намного глубже отношений с Сохён, из-за которых сам он так убивался. — Падение — один из самых быстрых способов, — вдруг говорит хён. — Мне кажется, это почти не больно. — Падение? — неверяще шепчет младший. На его глаза наворачиваются слёзы, но он сразу же старается их смаргнуть. Он знает об этом лучше всего, ведь уже падал однажды. Слова темноволосого пробуждают в нём боль и срывают острым ножом его старую рану. — Это очень больно… Это больно просто невыносимо, хён. — Тогда должен придумать что-то другое. — Не хочешь боли, хён? — спрашивает Чимин. Так спокойно, словно они говорят о чём-то обычном, вроде похода к стоматологу, а не о способе самоубийства. — Меня от неё тошнит. От боли, — судорожно выдыхает Мин. — Я и при жизни её натерпелся. Это не должно звучать так, словно светловолосый принимает желание старшего — умереть. Это должно быть попыткой, но отговорить его делать это с собой, независимо от способа. — Ты ведь не станешь на самом деле искать другой способ? — светловолосый быстро водит глазами, смотря на старшего. — Скажи, что твои слова лишь что-то гипотетическое, а не реальное и желаемое. Хён молчит. Чимин присаживается на кровать скраю, не спрашивая разрешения. На это молчат, никак не реагируют. Младший понимает, что темноволосого не столько волнует средство, как сама цель. Есть условие: как можно меньше боли, а что именно это будет — уже неважно. Лишь бы быстрее. И это страшно пугает. Он внутри весь дрожит от осознания, что человек рядом с ним сейчас на самом краю. — Я… Я танцевал раньше, — произносит Пак вдруг. Мин смотрит в сторону двери, на стену, противоположную от той, где минутой ранее стоял темноволосый. Чимин не уверен, слушают ли его, но продолжает: — На одном из концертов я упал. Падение было хоть и не таким большим, это было расстояние от моей макушки и до пола, но оно было очень болезненным. Болит до сих пор. — Ты любил танцы по-настоящему? — шепчет Юнги. Пак покрывается мурашками, потому что темноволосый пытается узнать что-то о нём, о его личном. А ещё потому что ответ на этот вопрос очевиден. Степень любви к танцам кажется непреодолимой, а нежность и сладкая горечь от воспоминаний о прошлой жизни буквально размазывают его по стене. Сокровенное, слишком его, но Чимин хочет, чтобы Юнги знал, оголяя перед ним собственную душу как ни перед кем другим. Взгляд Чимина становится отстранённым, задумчивым. Он делится чем-то настолько глубоким, что у него вновь начинают слезиться глаза. — Это словно шестое чувство наравне с другими пятью. Обоняние, осязание, распознавание вкуса, зрение, слух… А у меня ещё были танцы. Я ими дышал, я ими жил, а когда не смог танцевать, то моя жизнь закончилась. Я больше не знал, как жить, когда лишился одного из главных чувств. — Чувства… — ухмыляется Мин. — У меня с ними всегда было непросто. Сейчас я ничего не чувствую. Ничего. Совсем. Но одновременно с этим мне так плохо. Мне так больно, Чимин. Юнги тоже обнажает душу и кажется таким уязвимым сейчас, что у Пака по щеке всё же скатывается слезинка. — Где-то внутри… — шепчет Мин и прикрывает глаза. — Я не могу этого вынести, но и вытащить наружу эту боль я тоже не могу. Она во мне и она мной питается, доедает последние части того, что от меня ещё осталось. Я попросил тебя остаться, потому что в таком состоянии я точно что-нибудь с собой сделаю. Младший осторожно берёт его за руку, а Юнги вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот. Он открывает глаза, поворачивает к нему голову и крепко сжимает его ладонь в ответ. Чимин осторожно поглаживает тыльную сторону его ладони своим большим пальцем, всхлипывая, Мин же молча за этим наблюдает. — Я не позволю, — шепчет младший. Он сглатывает. — Тогда… Тогда мне хотелось умереть по-настоящему. Я больше не видел смысла. Мне больше нельзя танцевать. Старший поднимает взгляд на него и с интересом слушает. — Но я выжил. И ты будешь, хён. Ты будешь жить. Сто лет не обещаю, — младший улыбается. Парень на кровати — тоже. Болезненно хрупко, однако впервые за долгое время. — Но ты точно не умрёшь раньше меня, в этом можешь быть уверен. — Ловлю на слове. Хоть и не верю…

° ° °

Вчерашним вечером и этим утром Юнги захотел курить. Это желание. Он захотел хоть что-то впервые за несколько дней. Чимин верит, что это что-то хорошее. До исцеления им предстоит долгий путь, но Пак попытается сделать всё, чтобы старший стал хоть немного счастливее. Помощь Тэхёна ему тоже очень пригодится. Понемногу, мелкими шагами они вытащат темноволосого из этого кошмара. Стабилизируют его состояние ментальное и физическое. И прямо сейчас Чимин несёт Мину кофе в постель. К сожалению, это не романтический жест, а необходимость, ведь старший всё ещё очень слаб. Пак долго просил его согласиться на кофе, в итоге хён сдался и теперь пьёт что-то тёплое. Желудок не поблагодарит за это, но это лучше, чем совсем ничего. — Спасибо, — выдыхает Юнги, подрагивающими руками то и дело поднося к себе кружку и делая медленные глотки. — Это тебе спасибо за то, что пьёшь его, — произносит Чимин, улыбаясь и затылком прислоняясь к дверному проёму. — Тебе не просто это делать, но ты делаешь. Ты молодец. — Впервые меня благодарят за то, что я пытаюсь жить, — Мин хмыкает прямо в кружку, но его голос приглушает вакуум. — Ты очень странный человек, Пак Чимин. — Ты знаешь мою фамилию? — младший смотрит удивлённо. Юнги молча кивает на это, делая ещё несколько глотков. — Немного позже можем попробовать покормить тебя. Твой организм начинает понемногу позволять о нём заботиться. Это хороший знак. — Обо мне давно никто не заботился, — тихо говорит Мин. — Тэхён пытался, но я сделал ему больно. Сомневаюсь, что он ещё захочет меня видеть. — Он будущий врач, хён, — произносит Чимин. — Пока что Тэхён-и-хён учится на психолога, но однажды станет квалифицированным психиатром. Это его мечта… И у него есть все шансы воплотить мечту в реальность. Он понимает тебя, просто пока ещё не отключил в себе собственные эмоции. Я не знаю всего, но уверен, что он не злится. — На его месте я бы давным давно перестал со мной возиться. Может быть, не начинал бы даже. И на твоём тоже… — Юнги тяжело вздыхает. — Но спасибо, что возишься. Помогаешь поверить в то, словно я чего-то стою. — Конечно стоишь. Я бы с большим удовольствием повторял тебе это каждый день. — Зачем тебе это? Это работа, которую тебе никто не оплачивает. — Я так хочу. Мне приятно. — Что именно? — не понимает Мин. — В этом всём совсем ничего приятного. — Мне нравится быть рядом, — отвечает Чимин и смущённо улыбается, опуская глаза в пол. — Ты рад, что я беспомощен сейчас? — полушепчет старший. — Только честно. — Нет. Я не пользуюсь этим, если ты имеешь в виду… — Я же делал тебе больно? — спрашивает темноволосый. — Ты ведь страдал из-за меня? Тогда, в клубе, когда решил напиться, хотя пить не умеешь. — Хён, — Пак поджимает губы. — Мне было больно, но твоей вины здесь нет. И я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу мстить. Я не винил тебя ни разу в своей жизни. Только себя. Быть рядом для меня значит просто быть рядом, и я буду, пока ты мне это позволяешь. Мне взамен от тебя ничего не нужно. — Жертвенность ещё никого ни к чему хорошему не приводила. Если делаешь что-то для человека, убедись в том, что он это заслуживает. Я знаю, я не заслуживаю, но я слишком напуган и эгоистичен, а потому удерживаю тебя рядом с собой. Если попросишь отпустить — не отпущу. Я без тебя умру. Вот. Светловолосый гулко сглатывает, слыша всё это. Его одолевает странная тяжесть, прямо по всему телу. Чимин не знает, что ответить, у него такого ещё никогда не было. Никто не нуждался в нём настолько и это пугает. Он начинает любить Юнги ещё сильнее за его уязвимость и открытость перед ним. У него сейчас словно нет никакой кожи и его жизнь зависит от него. Уйдет — убьёт его собственными руками. Но Пак не собирается уходить, теперь точно нет. — Это моя любовь и мне решать, — говорит младший. — А потому ты заслуживаешь её, хён, моей любви. Мин смотрит на светловолосого, долго смотрит и ничего не отвечает. В его глазах читается спокойствие. Раньше ему не нравилось, когда Чимин говорил ему о любви открыто, а сейчас он молчит. Старший прикрывает глаза, а после вздыхает. — Жаль, что мы не выбираем, в кого влюбляемся, — следует после трёх долгих минут. — Прости меня, Чимин. Мне жаль, что это я.