Nothing at all to me

Курица сгорела, но это того стоило. Чимину нисколько не жаль потраченных денег, а ещё стараний, именно поэтому сейчас он, открыв окно нараспашку, улыбается по-глупому. Дверь в кухню вплотную закрыта. Юнги попросил проветрить квартиру, так как от запахов его снова начинает тошнить. Ему стало немного лучше. Немного лучше по-настоящему плохого. Светловолосый помог ему умыться, а ещё дойти до комнаты и снова лечь в кровать. Старший заснул сразу же как только его голова коснулась подушки. Он истощён донельзя. Физически, морально. Но Пак считает, что сможет помочь Мину. Он будет рядом в каждую минуту, когда в голову старшего захочет пробраться очередная мрачная мысль. Возьмёт его за руку. Если нужно будет, не станет отходить от него ни на шаг. Но так хён будет под его контролем, а значит с ним не случится ничего из того, что можно сравнить с распадом души и тела. Легко ему, безусловно, тоже не будет, но и невыносимо станет чуть мягче, чуть проще. Нечто похожее на слабый, однако всё же отголосок надежды. Именно эта мысль греет душу юного парня. В тот момент, когда темноволосому было нестерпимо плохо и когда мальчишка, с которым он когда-то не хотел даже знакомиться, старался успокоить его и быть рядом, в его глазах что-то сверкнуло. Мимолётно, почти незаметно. Такое трудно поймать, но Чимин каким-то образом сумел и никогда в жизни не забудет этот взгляд. Он решил снова приготовить кое-что. Его не пугает слово «пытаться» в отношении старшего, оно не требует многого, поскольку это означает лишь пробовать, не зависимо от результата, но в нём скрыто то самое заветное и сокровенное, ради чего изначально пытаешься. Ради банального света в такой же банальной, увы, чересчур болезненной темноте. Ради облегчения. Не громкого, когда всё сходит на нет, а когда умереть хочется меньше ровно на одну микрочастичку. И если хоть что-то его желудок усвоит, если хоть на малую часть запустится, подобный старым часам с заржавевшими шестерёнками, кои попали в руки искусного мастера, — Чимин поймёт, что стремиться есть смысл однозначно. И осознание это поможет двигаться дальше. Очевидно, резкий аромат курицы спровоцировал голодные боли у хёна и его так сильно затошнило. В этот раз младший готовит что-то более щедящее для желудка. У него осталось немного курицы и с ней Чимин решил сварить куриный бульон. Такое всегда готовят с заботой и долей трепета. Парень старался сделать восстанавливающее организм блюдо как можно более жидким, а не наваристым. Если организм Юнги отказывается принимать в себя даже воду, нужно постепенно дать ему привыкнуть делать это снова. Лучше всего будет понемногу давать ему тёплый бульон. Накрыв кастрюлю крышкой, Чимин закрывает окно, а после выходит из кухни. У него ушло около полутора часов на все приготовления. Телефон показывает полдень. Можно забыть о привычке быть на лекции в это время, по крайней мере на несколько дней точно. Светловолосый осторожно крадётся в комнату к Мину, всё ещё ощущая странную потребность не бросать его одного даже во сне. Он усаживается на край кровати и молча наблюдает за тем, как бледный и измученный Юнги тихо посапывает. Так не хочется прерывать его сон, но ему обязательно нужно поесть. — Хён, — шепчет Чимин. Мин сразу же открывает покрасневшие глаза и смотрит на него слегка испуганным взглядом. — Тебе надо поесть. — Я не могу, — хриплым голосом произносит старший. Его вырвало несколько раз и голос сел, потому говорить так сложно. — Я сварил бульон, — тихо отвечает на это Чимин. — Давай ты немного его покушаешь? — Мне снова станет плохо, — как в детстве, когда боишься есть, потому что думаешь, что тебя снова вырвет. Светловолосый мягко и ненавязчиво растягивает губы. — Не станет, я тебе обещаю. Ты очень долго не принимал в себя пищу. Нужно запустить твой желудок. Юнги тяжело вздыхает. Чимин вопринимает это как согласие, поэтому идёт на кухню, а возвращается с глубокой чашкой, до краёв наполненной ароматной жидкостью, и ложкой. Желудок старшего и впрямь совсем измаялся от голода, а потому, как только Мин чувствует запах куриного бульона, его живот начинает смиренно урчать. Темноволосому же не остаётся ничего абсолютно, кроме как сдаться и облизнуть бледные потрескавишиеся губы. Пак осторожно усаживается на край кровати и смотрит, как медленно и тяжко старший меняет своё положение с лежачего на сидячее. Он хмурится, тяжело дышит, опирается себе на руки и гулко сглатывает. Чимин протягивает ему тарелку с ложкой, Юнги их вроде бы и перенимает в свои руки, но те отчего-то начинают сильно дрожать. Волна выходит за края тарелки и горячим потоком выливается на одеяло, тут же впитываясь в ткань и образовывая пятно. Пак от неожиданности, больше — от страха за кого-то, кто настолько сильно ему дорог, произносит: — Хён… — Ничего, — следует тут же. Привычно тихо, словно смирившись безэмоционально. Юнги смотрит на него и говорит: — Я не могу даже ложку с тарелкой удержать. Слегка язвительно, но словно по отношению к себе. Вот он, мол, какой я слабый, что мне от себя самого уже противно. Но Чимин не считает его таким — слабым. Слабость в контексте желания оправдать своё бездействие против чего-то напоминающего предел каких-либо возможностей или же простую усталость. Это совершенно разные вещи. Можно сказать «Я слабый», оправдав свою лень, а можно — спрятав что-то намного более страшное. Мнеплохояусталуменянетсилоткрыватьглазапоутрамятакчертовскизаебалсяянемогубольшемнехочетсяумеретьмнетакбольноянехочубольшебороться. — Тогда как ты смотришь на то, если я тебя покормлю? Немного о тебе позабочусь? — Чимин, проговаривая это, поджимает губы. Он боится услышать «нет». Но темноволосый, видимо, уже устал спорить. Он выдыхает совершенно смиренное «хорошо». Кормить Юнги с ложечки не было тем, что Чимин мог бы когда-либо себе представить. И ему нравится это. Нет, не осознание, что тот, кто раньше казался таким высокомерным, холодным и отстраненным не может сейчас ничего, а ты — тот, от кого его жизнь, можно сказать, зависит. Ведь в таком случае он мог бы сейчас глумиться над его беспомощностью, вспомнив боль и обиды прошлого, возвыситься над ним, почувствовать своё превосходство и силу, которую можно направить не в то русло и полностью сломать и без того сломленного человека. Ему нравится выражать свою любовь через тепло и заботу и, видя как Мин глотает то, что он сам для него же и приготовил, таять внутри от трепета и нежности к нему. При этом Юнги всё ещё не беспомощен в его глазах, Пак видит его как равного. Несмотря на то, что физическое и ментальное хёна, все его возможности кажутся намного менее контролируемыми и присутствующими в данное время, Мин для младшего такой же сильный как и он сам. Но, вероятно, в другом смысле, спрятанном в чем-то глубинном, а не поверхностном. Его сила в том, что он позволяет Чимину за него бороться. Это бульон с редкими кусочками курицы, мягкой-мягкой, Юнги иногда пережёвывает что-то, прежде чем проглотить, но ест, послушно, и даже в этот момент выглядит совершенно прекрасно. Его чёрные длинные ресницы накрывают кошачьи глаза, когда тот опускает их вниз, смотря на новую ложку с бульоном, которую ему нужно будет принять в себя. Аккуратный округлый нос дышит слабо и тихо, пока вздымаются широкие хрупкие плечи. Губы, бледные, безжизненные, но их форма совсем как у куклы. Чимин думает, что любит Юнги по-настоящему, ведь ничто не меняет его к нему отношения: ни то, что старший бывает с ним груб, ни то, что сейчас он мало похож на модель с глянцевой обложки, хотя, безусловно, он всё ещё очень красив. — Я больше не могу, — слышится негромко и Чимин, осознав, что отвлёкся, прочищает горло. Он немного смущается своих мыслей, краснея. Ведь тот, о ком он только что думал, находится перед ним. — Как ты себя чувствуешь? — полушёпотом спрашивает младший. — Не знаю. Непривычное ощущуение наполненности. — Тебе станет полегче, — Пак поджимает губы. — Может, ты снова поспишь? Знаешь, хён, я бы хотел сходить ко мне ненадолго, взять вещи, ноутбук. Я взял больничный на три дня, но мне тяжело сидеть без дела. У меня много заданий, я хочу их выполнить, пока есть немного свободного времени… — Не уходи… — Мин смотрит прямо ему в глаза. — Пожалуйста, — шепчет он и хватается за светловолосого, некрепко окольцовывая его запястье. — Возьми мои вещи, всё что тебе нужно, только не уходи. — Почему? — Чимин осмеливается не прерывать их зрительный контакт. Он спрашивает, не зная ответа заранее. Пак не может представить себе, почему именно за него Юнги так сильно держится прямо сейчас. Мин молчит. Пак тоже. Это длится несколько долгих секунд. — Ты прав, мне лучше снова попытаться поспать, — говорит темноволосый. — Ты будешь рядом, если я проснусь? Младший хмурится. — Когда… Ты ведь имеешь в виду «когда»? — «Когда» звучит слишком многообещающе, а обещать я ничего не хочу. — Ты ведь не умрёшь, хён? — переживая спрашивает светловолосый. — Нет. Ты не позволишь мне. И непонятно, как именно это звучит: как благодарность или же как обвинение.

° ° °

Вот так просто. Сердце билось и вдруг перестало. Он думает об этом всё время и не может поверить. Поверить не в то, что его не стало, а в то, что он так жестоко оставил его одного уже во второй раз. В ту ночь восемнадцатилетнему парню казалось, что его любимый умер. В его глазах, в воспоминаниях, во всём для него привычном. Но правда в том, что умер тогда не он, а его образ в голове мальчишки, дышащего им и музыкой. Тот, кого он так любил, превозносил и кем восхищался до боли в груди и звёзд в глазах. Теперь его нет по-настоящему. И теперь их общие воспоминания кажутся ещё более эфемерными, чем когда-либо. Они напоминают сон. Но Юнги не знает ни одного сна, где было бы настолько больно. Его внутренний стержень сломался ещё три года назад, а сейчас из его тела вытащили каркас. В нём больше нет костей, ему не на что опереться. Потому он не может вставать, ходить, хоть как-то двигаться. Говорят, движение — это жизнь, но когда больше нет никакой жизни, то и движения нет соответственно. Он хочет курить, но не может подняться с кровати. Юнги поел. Он искренне ненавидит тот факт, что у него имеется физическое тело, у которого есть свои потребности. Они отличаются от того, что нужно Мину. И именно это так раздражает. Желудок сводило от голода, а сил поесть не было. В горле давно образовалась пустыня, мозг воображал стакан с холодной водой, но разве те, кто мечтают о смерти, могут хотеть пить? Это выглядело так иронично. Его организм умирать явно не собирался, пока темноволосый тихо его презирал за его эгоизм. Парень не мог понять, почему же он был настолько примитивным и как разум мог проигрывать телу. Но это очевидно было так. Он сходил с ума и переживать это в одиночку было особенно страшно. Чимин помогал отвлекаться. Чимин был чертовски тёплым. Чимин казался единственным. Не понятно, кем именно. Спасителем? Вряд ли. Его постоянно пытались спасать. Утешением? Не вариант, тише не становилось, боль как была, так и осталась. Светом? Юнги не знает, что это. Давно уже не знает. Он бы не узнал его, если бы увидел, потому что уже несколько лет бок о бок живёт с темнотой. Мин сам не знал, зачем попросил его остаться. Он был уверен, что если Пак уйдёт, то станет намного хуже, чем было. Его пугала неизвестность. Темноволосый не совсем понимал, что значит «хуже». Насколько это должно быть больнее? Он не мог больше терпеть эту боль. Парень был согласен оставить всё как оно есть сейчас, лишь бы не пришло это самое «хуже». Что-то внутри подсказывало, что Чимин не допустит этого. И если придётся быть с ним постоянно, если придётся делать то, что он говорит, Юнги сделает. Сейчас Чимин в душе, Мин разрешил ему взять свою одежду. Никто, кроме него, не был к Юнги настолько близок. И темноволосый не считает Пака кем-то особенным, просто ему теперь всё равно на вещи. Он не чувствует, что хоть что-то в его квартире всё ещё ему принадлежит. Его душа отделилась от тела, разве ему есть дело до каких-то там вещей? Темноволосый остался один в спальне и его начал сковывать страх. Чимин обещал вернуться как можно скорее и старший прислушивается к каждому шороху, раздающемуся со стороны душа. Он надеется, что Пак скоро придёт. Его ладони дрожат, у него тремор из-за ломки, ещё его сердце быстро-быстро стучит. Юнги уже чувствует, как его собирается накрыть очередная паническая атака, поэтому обхватывает себя за плечи двумя руками, хрипло и чуть прерывисто дыша. Ему тяжело быть одному, потому что голос внутри кричит о том, что ничего больше нельзя сделать. Напоминает о страшном, а потом, как назло, подкидывает счастливые воспоминания, убивая его. Режа тем, что по сути своей острее ножа — временем, когда он любил и ещё не страдал от этого. Когда был ещё не сломлен. Ему приходится вспоминать то, что он давно в себе похоронил, и проживать прошлое, которое навсегда осталось лишь пеплом. Удивительно, но я до сих помню всё то, что ты любишь. Мне известны твои вкусы, твои предпочтения, и, что странно, они ведь совсем не изменились… Мои воспоминания способны ненадолго стереть эту тонкую грань между тем, что было и тем, что происходит сейчас. Расстояние между нами, годы, проведённые друг без друга — всё это становится пылью, пустым звуком, потому что они — последствия, параллельные тем самым изменениям, через которые нам пришлось пройти. Но есть что-то более настоящее. Вечное, что ли… То, что не изменится никогда. Например, я никогда не забуду, что ты любишь груши, как и то, что это является одной из причин, почему я люблю тебя. Он любит, чёрт возьми. Любит даже после смерти. Ему, в каком-то смысле, легче. Это не он сейчас живёт без того, кого так любит. Не он мирится с произошедшим и терпит эту боль, которая, вообще-то, по человеческим меркам нестерпима. Потому что его красивый и нежный Ёджони — эгоист. Потому что заставил Юнги в нём утонуть и никогда не пытался прийти на помощь утопающему. Он лишь сильнее погружал его на дно, смотря, как вода постепенно наполняет его лёгкие, а вместе с этим уносит жизнь. — Хён, — дверь в спальню открывается. Мин жмурится от яркого света, пробирающегося через небольшую щель между дверью и стеной прямо из коридора. Стало так ярко и светло. Его глаза отвыкли от этого. Но это значит, Юнги всё это время, пока Чимин был в душе, сидел в темноте, но он этого даже не заметил. Пак проходит в комнату, присаживается на кровать и судорожно бегает глазами по лицу старшего. Он приоткрывает рот, будучи сосредоточенным. — Ты плакал... — шепчет светловолосый. Юнги сразу же кладёт ладони себе на щёки и с ужасом осознаёт, что те действительно мокрые. Сколько вообще прошло времени и почему он буквально выпал из реальности? Чимин смущённо опускает голову и глаза, словно решаясь на что-то, а после осторожно тянется рукой к лицу старшего. Он стирает его слёзы. Его дыхание дрожит, руки тоже. Юнги видит его так близко, свет из коридора падает таким образом, что его можно очень хорошо разглядеть. У него чистое светлое лицо, мягкие щёки, которые стали розоватыми после душа. Мин замечает, какими глазами он смотрит на него. Чувствует его стеснение, взволнованность и даже трепет. Юнги зачем-то накрывает его руку своей и слышит резкий выдох. — Отведи меня на кухню, пожалуйста, — хрипло просит темноволосый. — Я хочу покурить. Чимин медленно растягивает губы, а после согласно кивает. Он внимательно смотрит на старшего, с щемящим грудь теплом, а после встаёт с кровати, подавая темноволосому руку. Юнги принимает помощь, неспешно вставая с кровати. Пак позволяет ему опереться на себя, Мин быстро смотрит ему в глаза, а после они идут в сторону кухни. Юнги не был здесь уже пару дней, но в этой комнате ничего не изменилось. Темноволосый подходит к окну, распахивает его на полную и, подавшись прохладному мартовскому воздуху, прикрывает глаза. Он делает медленный вдох, пока его руки покрываются мелкой россыпью мурашек. Дело только вовсе не в том, что он замёрз. Мин так долго не чувствовал себя живым, однако сейчас, ощутив свежесть вечера и весны, он судорожно выдыхает. Это приятно невероятно. Юнги приоткрывает рот и глубоко вдыхает, открывает глаза и смотрит перед собой. Там темнота, но она привычна для него, ему не страшно встретиться с ней лицом к лицу. В частности потому, что у него за спиной, в кухне, всё ещё горит свет. А ещё там стоит Чимин. Эта мысль его успокаивает. — Мы воссоединились, — едва слышно шепчет Юнги. Он слегка поворачивает голову через плечо и смотрит на Чимина. — Спасибо. Младший поджимает губы, ничего ему на это не отвечая, но его глаза сверкают. У Мина далеко не идеальное зрение, поэтому он не может понять первопричину, почему это происходит со светловолосым. Исходит ли этот блеск от радости или же его глаза наполнились слезами. Но даже если это второе, вряд ли такая реакция описывает грусть. Только если Чимину так не хочется, чтобы он курил. Юнги знает, что Пак не стал бы осуждать его за эту вредную привычку. Потому что он любит. Раскрыв пачку, лежащую на подоконнике и вытащив себе одну тонкую палочку, темноволосый вставляет её себе в рот. Зажимает губами, а после подносит огонь, пряча тот от потока ветра из настеж открытого окна своими сложенными в полукруг ладонями. Он курит впервые за несколько дней и первая затяжка кажется божественной. Когда дым оседает в трахее, опускается в лёгкие, а глубокий никатиновый вдох болеутоляюще сказывается на темноволосом парне, его существование возвращает его на шаг назад. То, что, ему казалось, было уже невозможно — вот так взять и покурить в тишине, сейчас вполне себе реально. Когда жизнь постепенно покидала его глаза, пока он, обессиленный, в страшной агонии, молча позволял ей уйти, парень думал, что курить больше не сможет. Но вся правда в том, что никто не посмеет отобрать у него сигареты. Никто не посмеет забрать у него его любовь. И да, она останется с ним даже после его смерти. Темноволосый затягивается, каждый раз прикрывая глаза, до боли в горле пытаясь насытиться горечью дыма. Ощутить сполна запах и вкус. Выдыхает медленно, тонкой струйкой отпуская часть своей боли. Юнги увлекается сигаретами. Ему не хватает одной, такой он максималист. Если любить, то до умопомрачения, если курить — сразу всю пачку. В какой-то момент темноволосый забывает, что он здесь не один. Настолько тихо и умиротворённо. Мин становится боком к окну, разворачивается к нему профилем, а после смотрит на младшего. Тот стоит, не шевелясь, смотрит на него и глубоко размеренно дышит. Заметно, как вздымается его грудь, приподнимаются плечи. Здесь пахнет сигаретным дымом и открытое окно не спасает. Для не привычного человека было бы слишком, но Чимин... Он курит пассивно, вдыхает глубоко вместе с Юнги и не уходит. Темноволосый не просил остаться с ним на кухне, он сделал это сам. На Чимине его одежда выглядит намного лучше, чем на нём самом. Простое наблюдение. Она не висит мешком, подходит ему по размеру, потому что, в отличие от фигуристого Пака, у него самого слишком тощее тело. Мин делает очередную затяжку, рассматривая мальчишку, который привык ходить в светлом, на котором обычно объёмные плюшевые свитера, голубые джинсы. У него бежевый рюкзак и, Юнги видел, сиреневый чехол на телефоне. А сейчас он в чёрной футболке, чёрных домашних штанах стоит неподалёку и вдыхает едкий болезненный дым. И сейчас Чимин выглядит прямо как он.