Nothing at all to me

Юнги в течение двух лет собирался рассказать родителем о том, кто он такой на самом деле. Он не стеснялся этого, не испытывал ненависти к себе и к своему невыбору, но понимал, что его семье вряд ли понравится его гомосексуальность. Девушкам в его жизни не было места, ведь каждый стук его сердца принадлежал ему, Ёджони. Мама с папой вряд ли порадовались бы за них, но мальчишке это было так важно — их принятие и поддержка. Родителей он считал людьми строгими, от них нечасто можно было услышать слова похвалы. Тут же хвалить не за что. Главное, чтобы отреагировали спокойно и не устроили скандал. Юнги не привык их разочаровывать, но боялся, что когда-то этот момент настанет. Ему было шестнадцать когда он впервые ушёл из дома. Отец не кричал, не крушил мебель в квартире. Он просто молчал и смотрел так, будто его собственный сын не достоин услышать ни слова. «Мам, пап… Мне нравятся мужчины.» В его глазах мальчишка видел сталь и лёд, которые морозили внутренности. Постепенно любовь, если таковая была, уходила из отцовского взгляда, заменяясь презрением. Убегая прочь из дома, слыша бешеный гул собственного сердца и едва разбирая дорогу в темноте, как нельзя кстати просматриваемую им через толстую пелену слёз, Юнги помнил лишь чувство — глубокая ненависть. Не его собственная, отца… Она назревала постепенно с каждой новой догадкой, с каждым взглядом подростка на друга, что задерживался на одну миллисекунду и являлся чуть дольше позволенного. Он знал. Знал и молчал. Возможно, уже давно отказавшись от такого сына где-то внутри себя. Мама отреагировала спокойнее — слезами. Она не ожидала. В её мире геи выглядели слишком очевидно, чтобы их не распознать. Женщина сказала: «Может, ты ошибся?» В её глазах Юнги не был геем, — просто запутавшимся мальчишкой. Но это правдой не было. Как можно запутаться в том, в чём уверен больше всего в своей жизни? Любовь, настоящую, не спутаешь ни с чем. Будь тебе хоть шестнадцать, хоть шестьдесят пять. Он бежал туда, где было его безопасное место, где дом — не помещение, а человек. Ёджони встретил его объятиями и понимающим взглядом. Он пока не рассказал своей маме, а отец бросил их слишком давно, чтобы всё ещё помнить о его существовании. Юнги на собственном горьком опыте убедился — рассказывать не нужно, и убедил своего друга молчать во избежании скандалов и непонимания. Тот согласился, ведь скрывать не значит стеснятся себя такого, иногда это может быть кому-то во благо, хотя и не обязательно тебе самому. В тот вечер было особенно холодно и дождливо, тем теплее были руки человека, которого Юнги так нежно и горячо любил. Он остался на ночь, как оставался уже много раз, но сегодня мысли вернуться домой по утру не существовало в его сознании. Прийти домой значило для него принять то, что считали правильным его родители. Ёджони был рад приютить у себя мальчишку, чьё сердце было разбито взглядами родных ему людей, и укрывать его столько, пока телефон не перестанет взрываться звонками и сообщениями юнгиевой мамы. Она знает, что он у него. Звонит, потому что желает его облагоразумить, потому что верит в свой дар убеждения, после которого сын её вдруг станет «нормальным». Юнги нормальным не станет, предположительно, никогда. Он задыхается от удовольствия, потому что член его накрывают мягкие губы. Делают ему хорошо, невероятно и потрясающе. Рука молочного цвета зарывается в тёмные, чуть жестковатые волосы, но Мин не делает ему больно, не тянет пряди на себя, а слегка проводит по голове кругообразными движениями собственных пальцев. Толкается больше инстинктивно и непроизвольно, не глубоко, чтобы не сделать больно. Ёджони сам старается взять поглубже, пошло причмокивая и крадя миновы дрожащие выдохи. На экране его телефона всплывает: «Подумай ещё, может, тебе всё-таки нравятся девочки?» Приятная судорога распространяется по всему телу, в унисон пульсирует каждая клеточка. Мальчишка, издав смущённый стон шёпотом, закрывает глаза. Его ресницы дрожат, а сердце бьётся как сумасшедшее. Ёджони ложится рядом, поворачиваясь на бок, а Юнги, напротив него, отзеркаливает его позу. — Я люблю тебя, — из двух ртов одновременно.

Novo Amor — Anchor

Юнги просыпается и видит перед собой ещё спящего Чимина. От него веет спокойствием и умиротворением. Мин ещё никогда не рассматривал его, потому что не находился к нему так близко. Обычно Чимин просыпался первым, шёл в душ, потом на кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Сегодня же кое-что изменилось. Старший проснулся первым. Ему позволено украсть несколько этих безмолвных минут и осознать, что вообще происходит. С ним в кровати лежит малознакомый парень. У него светлая кожа, но она не отдаёт мёртвой бледностью, а имеет здоровый румянец. А ещё у него длинные ресницы и маленький нос, все его пропорции кажутся закруглёнными, миловидными и юными. Наверное, Чимин красивый. У него внешность парня, в которого обычно влюбляются все девчонки и, может, другие парни. Этот мальчишка дышит в идеальном такте — три четверти. Сразу вспоминаются сольфеджио, нотная грамота и первый его в жизни вальс — вальс из «Детского альбома» Чайковского. Странно, что он сравнивает его дыхание с музыкой. И ещё страннее — то, что он вообще вспомнил про неё… Про музыку. Он не садился за инструмент больше трёх лет, с той самой ночи. Мин по-человечески спит уже несколько дней, а ещё ест. Из-за этого мальчишки он до сих пор жив. Юнги не понимает, благодарен ли он ему за это на самом деле, но говорит «спасибо». Простая вежливость, оказавшаяся одной из немногих констант, машинальных процессов, оставшихся с ним, даже когда у него самого себя не осталось. Есть ли хоть какой-то смысл у этого слова? Может быть, с п а с и б о — это лишь набор букв, которые совсем ничего не значат. Чимин морщит нос и судорожно выдыхает, не просыпаясь. Неужели ему снится кошмар? Неужели его спокойствие является чем-то, что можно нарушить? Пак из тех, кому Юнги очень завидует. Светловолосый кажется счастливым человеком, кого жизнь пощадила и, вместо боли, дарила любовь и умиротворение. Поэтому он такой солнечный, уравновешенный. Совсем не как Мин. Да, вроде бы и у него есть свои проблемы, своя боль. Почему-то она как раз та, что не ломает, а делает лишь сильнее. Почему у Мина не может быть так? Смотреть на людей, у которых жгутом не выкручивает трудности, одновременно приятно и тяжело. С одной стороны думаешь: хорошо, что кому-то может быть хорошо или, по крайней мере, нормально. С другой стороны сковывает такая зависть и неясно, отчего именно. Вызвано ли это чувство несправедливым и неравномерным количеством трудностей у каждого живущего человека, а может, способностью с ними справляться. У темноволосого в этом абсолютное бинго, но лишь отрицательное. В его жизни много дерьма и почти никакой выносливости, никакой толератности к стрессу, проблемам, боли… Он осторожно выбирается из постели, направляясь в зал. У него есть несколько укромных минут, которые он может провести в одиночестве, как было ещё пару месяцев назад. Не то чтобы присутствие в его доме Чимина мешает ему и тяготит, он ведь сам просил его остаться, просто иногда Юнги скучает по версии себя, которая была до той, что сейчас. Не когда он был счастлив, а когда не находился в новом для себя состоянии, опущенном ровно на один уровень ниже. Когда ему станет ещё хуже, он будет скучать по себе из настоящего времени. Боль не знает предела, не останавливается, она пробивает всё, даже самые твёрдые материалы, чего уж говорить о Мине, в ком брони нет никакой. Он настолько уязвим, что буквально сам притягивает её к себе, хотя больше всего ненавидит. Если бы он был таким, как Чимин, сломался бы под натиском своей трагической любви? Юнги думает, Чимин бы на его месте не сломался. Странно, что ломка его так быстро отпустила. Наверное, осознала, что в нём ломать больше нечего. Мин оскорблён. Когда невоодушевлённые предметы — таблетки — видят в нём такой же неодушевлённый предмет, это бьёт по его достоинству. Он мог считать себя телом без души, мёртвым внутри, но подумать не мог, что являлся им на самом деле. Несмотря ни на что чувствовать он продолжает, пускай и неравномерно: иногда ничего, а иногда всё и сразу. Не говорит ли это о том, что парень всё ещё жив? Юнги уже совсем ничего не понимает. Он вставляет в рот сигарету, её край поджигает пламенем из зажигалки, а потом секунд десят тянет дым в себя и не закашливается. Горло не саднит, лёгкие — тоже нет. Совсем ничего. Он делает так ещё раз, желая обжечь себя изнутри, но ощущений по прежнему никаких. Темноволосый вынимает сигарету из своего рта, тлеющим краешком плотно прижимает к коже на запястье несколько секунд, прожигая её, и снова ничего. Никаких ощущений: ни эмоциональных, ни физических. — Я что, умер? — тихо выдыхает парень. Он убирает свёрток от кожи, наблюдая красный кругляшок рядом с зажившими белыми шрамами. Только что парень прижёг себе кожу, но ничего не почувствовал. Он смотрит на свои руки, но те вдруг кажутся ему какими-то чужими, пальцы распремляются и сигарета падает на пол, прожигая ещё и линоллеум. Мин смотрит вокруг себя и с ужасом понимает, что совсем не узнаёт это место. Не узнаёт ни стены, выкрашенные в серый, ни коричневый диван. Он бежит в ванную комнату и не узнаёт её тоже, словно оказался здесь впервые. Это похоже на сон, перед глазами будто бы белая пелена, он совсем себя не чувствует и не узнаёт тоже, когда взглядом случайно цепляется за лицо человека, отражающегося в зеркале. Его черты ему знакомы, но одновременно с этим кажутся чужими. Он зажмуривается, спиной ударяясь о холодную кафельную стену, закрывает уши, потому что начинает неконтролируемо быстро дышать, и сердце его бьётся быстро-быстро, прямо в ушах. Юнги сползает по ней вниз, дрожа всем телом. Он не понимает, кто он, где он, что с ним такое. Случайно ударяется головой о стиральную машинку и с неё летит что-то, по всей вероятности стоящее там до этого. Ему кажется, его душа отделилась от тела, ведь он словно смотрит на всё происходящее со стороны. Ему плохо, ему страшно, ему… — Юнги, — слышится крик, но темноволосый не отзывается, не понимает, что зовут его. — Юнги, посмотри на меня… — словно через толщу воды. Мин на каком-то глубоком уровне ощущает, как его руки осторожно убирают от ушей, он пытается сопротивляться, но его тело слабо и почти сразу поддаётся чужой силе. — Посмотри на меня, — слышится более ясно, но не громко, а ласково. Юнги чувствует влагу у себя на щеках, потом — чужие руки, что держат его лицо. Он что-то чувствует. Парень открывает глаза и видит перед собой другого парня. Он ему знаком. — Чимин, — шепчет старший. — Я умер. — Нет, Юнги, нет, ты жив… Ты здесь, со мной, — его лицо близко, очень близко. Глаза медленно перемещаются слева направо. — Всё в порядке. — Я не знаю, где я. Чимин, это не моё тело, я не чувствую ничего… — У тебя была паническая атака, я пять минут звал тебя, а ты никак не реагировал. Хён, такое случается. Психика пытается защититься от сильного стресса. — Это не мои руки, — говорит Мин на полном серьёзе и Пак хмурится. — Они твои. Доказать тебе? — спрашивает Чимин. — Я их не чувствую! Я ничего не чувствую! — кричит Юнги, а младший аккуратно обхватывает его за правое запястье и слегка потягивает на себя. Мин по глазам видит: он замечает красный кругляшок и беспокоится из-за ожога, от которого ему совсем не было больно. Чимин медленно проводит вокруг него пальцем, не касаясь самой раны. Темноволосый следит за ним взглядом, кажется, успокаиваясь понемногу просто потому, что его фокус смещается с внутреннего оцепенения на человека, который сидит рядом. Светловолосый наклоняет голову и вдруг губами касается ранимой кожи на запястье. У Юнги по всему телу пробегают мурашки, он судорожно выдыхает, но руку из чужой мягкой хватки не убирает. Молча наблюдает за тем, как Чимин целует его ожог, задерживаясь губами и словно пытаясь его вылечить или, хотя бы, забрать часть боли себе. Чтобы чувствовать темноволосый обычно тушил о себя сигареты, либо же резал своё тело острым бритвенным станком. Он не знал, что можно по-другому, что любовь помогает почувствовать, когда с этим уже не справяется боль. А может быть, он знал, но просто забыл. — Я чувствую, — шепчет Юнги потрясённо. — Что чувствуешь? — также шепчет Чимин, вдруг поднимая на него глаза. — Твои губы мягкие и тёплые. Это приятно. Намного приятнее раскрошенного пепла на коже. — Я не знал, как по-другому вернуть тебе чувства. Прости, что поцеловал? — Пак выпускает его руку из своей хватки. Мин гулко сглатывает, а после вдруг произносит: — Что со мной? Почему я себя не узнаю не только в зеркале, но и сейчас? Почему позволяю всему этому случиться? Это так на меня не похоже. — Ты очень устал. Не так, что у тебя был сложный день и тебе нужно отдохнуть в тишине. Ты уставал систематически, на протяжении долгого времени, и сейчас твоё тело слегка барахлит. Не выполняет функции, которые вообще-то должно выполнять. — Я почти ничего не делал последние года три, Чимин, — болезненно ухмыляется старший. — Отчего мне устать? — Всё в твоей голове, хён. Мысли изматывают похуже физической работы. Ты ведь думаешь о плохом, правда? Я помню, ты сам рассказывал. — О плохом думают все. Так или иначе. — Ты прав, но важно, чтобы мысли не состояли из чего-то исключительно тёмного и разрушительного. Нужно и что-то светлое. Оптимизмом это назовёшь вряд ли, но хотя бы небольшая вера в лучшее всё же должна присутствовать. — У тебя есть светлые мысли? — Конечно. — Например? — Март почти подошёл к концу, скоро станет совсем тепло. Весна — моё любимое время года, потому что всё обновляется и словно начинается с начала. — Разве всё это — не иллюзия? Самые философские разговоры у них всегда проходят в странных обстоятельствах. Юнги любит думать, но разве он виноват, что его мысли всегда лишь о плохом? — Возможно… — выдыхает Чимин задумчиво. — Даже если и иллюзия, почему нельзя предаться ей ненадолго? Все любят тепло, а после холодной зимы начинают ценить его ещё сильнее. — Это лишь кажущееся ощущение. Ты привыкнешь. Рано или поздно. Ко всему: к весне и её теплу. Но знаешь, люди такие жадные и сами не замечают этого. Когда-то тебе станет мало, придёт лето, в котором этого ужасного тепла ещё больше. Ты просто перестанешь замечать его, вся твоя эйфория пройдёт, как только тепло превратится в жару и тебе станет невыносимо, — с каждым словом взгляд Мина становится всё темнее и отстранённее. — Ты будешь ненавидеть лето и тепло тоже будешь ненавидеть. Захочется обратно в холод. — Твои мысли — далеко не то, до чего бы я сам смог додуматься, — произносит Пак. — Мы думаем так по-разному и твоя точка зрения кажется мне правильной, хоть я и имею свою. Это… странно. А как ты считаешь, ты смог бы хотя бы попытаться увидеть всё это под другим углом? — Тэхён говорил, что у меня может быть депрессия, поэтому и мысли такие мрачные. Но у меня нет депрессии, — ядовито отвечает Юнги, — скорее, это у депрессии есть я и она записывает свои же правила под мою диктовку. То, как я вижу мир — не заболевание. Я предпочитаю не лгать себе и другим, не предаваться самообману. Я ненавижу оптимистов. Людей, на чьи глаза надеты розовые очки. Они, подобно наркоманам, только и твердят, как прекрасна жизнь. Но жизнь не прекрасна. Она, черт возьми, жестока и невыносима. Порой ты спрашиваешь себя, какого хуя это все вообще должно происходить с тобой, но так и не получаешь ответа. — Это пессимистично. — Да ладно, а может быть реалистично? Что ты будешь делать, когда перестанешь себе врать и натянуто улыбаться, когда твои розовые очки разобьются? — Я придумаю себе новую ложь, в которую будет просто поверить, — Чимин опускает глаза. — Это позволит мне не сойти с ума.

° ° °

У него уже было такое чувство, когда они говорили о любви. Чимину тогда показалось, что Юнги на несколько секунд обнажил перед ним свою душу. Но это было так быстро, что едва можно было это понять. А сейчас Чимин уже почти неделю находится у Юнги в душе, ведь тот озвучивает все свои мысли как на духу, ничего не утаивая. Он обнажён перед ним, не защищён ничем абсолютно. Такой какой есть: нежный, ранимый, чувственный. И Пак задыхается рядом с ним, от своих чувств, от его. Он не может выдержать такого огромного количества чувств и часто плачет, когда старший не видит. И это плач не от грусти или тоски, а от переполнения. Ведь рядом с Юнги Чимин тоже становится обнажённым и не прячет свою любовь, не останавливает себя, когда задерживается на старшем взглядом. А ещё он видит его целыми сутками напролёт, может сидеть с ним, касаться и разговаривать. Это слишком много для него, но Чимин принимает в себя всё это, несмотря на то, что не выдерживает этого эмоционального веса. Вчера он долго не ложился спать, пытаясь осознать, что у них с Юнги за отношения. Являются ли они друг другу просто знакомыми или между ними возрождается дружба? Кажется, Мин ему доверяет. Сам он безоговорочно доверяет Юнги. Ему нравится их близость, хоть её и трудно объяснить словами. Пак чувствует себя нужным старшему и с каждым днём начинает нуждаться в нём самом всё сильнее. Чимин уговорил Юнги поспать немного, сделал ему успокаивающий травяной чай, а сам решил заняться курсовой работой. Он сделает хотя бы записи от руки, чтобы не бездельничать, дома перенесёт их в компьютер. Светловолосый очень любит Юнги, он у него выше учёбы и всего остального, но забрасывать литературу совсем ему тоже не хочется. Он только на первом курсе, ему важно заявить о себе как о трудолюбивом и интеллигентном студенте, также нравиться профессорам, ведь всё это — то, как он обычно себя ведёт. — Что ты делаешь? — спрашивает Юнги, выглядывая в зал, но при этом туловищем всё ещё находясь за стеной. Этот вопрос звучит так спокойно и легко, словно в нём даже есть скрытый интерес. — Я? — Чимин не верит, что вопрос адресован ему. Хотя он здесь — единственный, с кем Мин может говорить. — Ну да, — мягко выдыхает темноволосый. — Я… эм… Я пытаюсь писать курсовую работу. Времени остаётся не так уж и много, а мне всё равно не то чтобы есть чем заняться. Подумал, почему бы не сделать что-то полезное… — Мм, — кивает Мин. Он смотрит на Пака внимательно, и Чимин понимает: старший заметил на нём свою футболку. Пак опускает голову, смотря на кромку чужой одежды, что скрывает верхнюю часть его собственного тела. — Я был в душе и постирал свои вещи. Прости, я обязательно постираю твою футболку после себя. Хотел спросить разрешения, но ты так крепко спал, что не услышал меня. Я не стал тебя будить из-за такого пустяка. Юнги опускает глаза в пол, а потом поднимает их обратно на Чимина. — Ничего, — произносит он тихо. Светловолосый сглатывает. Странно, что Мин реагирует на это настолько спокойно. По коже отчего-то бегут мурашки. — Кажется, это была работа в парах… я про курсовую. Нужна моя помощь? — Как ты себя чувствуешь? — вопрос старшего остаётся проигнорированным на первый взгляд, но на самом деле Чимин не может позволить работать темноволосому над чем-либо, когда тому ещё пару дней назад с трудом удавалось пить и есть, а ещё после панической атаки и не самых весёлых разговоров в ванной. Юнги долго не отвечает на этот вопрос. Он хмурится и его взгляд кажется неприсутствующим, словно парень задумался о чём-то. — Если хочешь, то… Можешь просто побыть со мной, пока я пишу. Тебе не стоит растрачивать силы. Темноволосый проходит в зал и присаживается на диван. — На самом деле, я закончил читать книгу пару минут назад. Мне было немного скучно просто лежать. — Я думал, ты заснул? — удивлённо произносит младший. — Подремал немного, но мне приснился кошмар и больше я уснуть не мог. — Так как тебе книга? — Рассказывать о запретной любви действительно изматывающе. — Мне было очень жаль Эстер и мистера Диммесдейла, они не заслужили столько боли из-за своей любви, — Чимин вздыхает. — Кстати, есть художественный фильм по этой книге. Можем посмотреть его. Так тебе не нужно будет перегружать себя, но это может пригодиться для курсовой. У тебя есть компьютер? — Есть, но компьютером его назвать можно едва ли, — Мин ухмыляется. — Он больше похож на орудие труда из прошлого века и работает через раз. Но фильм должен потянуть. Старенький ноутбук, поставленный на табурет напротив дивана, включается долго, между ними же возникает неловкая тишина. Точнее, не так. Неловкой она кажется только первые пару минут. Потом становится комфортной. Чимин понимает, что вовсе необязательно что-то говорить в присутствии Юнги, можно просто сидеть и молчать. Слышать, как он тихо вдыхает и выдыхает, больше даже фантазируя себе этот звук в сознании, синхронизируя с картиной приподнимающейся и опускающейся груди человека, что сидит рядом на диване. Ещё можно услышать, как вода течёт по трубам и внутри батареи. Этот звук завораживает, напоминая собой что-то из медитации. Слышно, как мягко ударяются о стекло дождевые капли, оповещая о погоде на улице. Всё это в совокупности является особенной мелодией, и если бы Пак придумал к ней хореографию, его движения были бы очень неспешными, полусонными. Летаргия. Почти смерть, но с тихим полуживым присутствием, едва заметным, на самом деле. — Включился, — голос мадшего кажется единственным громким и по-настоящему живым в этой квартире. Он не вписывается в это сонное царство от слова совсем. Юнги даже вздрогнул, когда услышал Чимина. До этого погружённый в себя, он словно и не заметил зелёное поле и синее небо на рабочем столе перед собой. — Его нет на Нетфликсе, этого фильма. Придётся искать самим. — Нетфликс? Что это такое? — хмурится Мин. — Платформа, где есть фильмы и сериалы… Довольно популярная. Не слышал про такое? — Пак удивлён незнанием старшего таких, казалось бы, простых вещей, известных каждому. — Я не смотрю кино и сериалы. — А чем ты занимаешься в свободное время? Юнги снова задумывается, опуская взгляд в пол. Не отвечает минуту, две, а после поворачивает голову к младшему и выдыхает: — Я не знаю, чем я занимаюсь. Кажется, ничем. Просто сижу. Чимину такой ответ кажется странным и непонятным. Разве можно совсем ничего не делать? Так ведь и с ума недолго сойти. Он обеспокоенно смотрит на темноволосого, а потом произносит: — Иногда полезно ничего не делать, но иногда необходимо отвлечься от… всего. Сбежать из реальности ненадолго. — Ты часто сбегаешь? — Часто, но моя реальность не невыносима. Скорее я компенсирую фильмами что-то, чего нет в моей жизни. — Например? — Юнги кусает губы, смотря на Чимина. — Взаимную романтическую любовь. — Так сильно хочешь её? — Очень сильно хочу. Я о ней мечтаю, наверное, ещё с детства. Это ведь красиво, да, хён, — любить? Юнги молчит, вбивая название фильма в поиск. Заходит на первую попавшуюся страницу с пиратскими фильмами, курсором опускается вниз, к чёрному экрану с белым перевёрнутым треугольничком. — По разному бывает, — отвечает он наконец, а потом жмёт на «play». Начиается фильм, а Чимин смотрит внимательным взглядом, но вовсе не на экран. Он увлечён человеком, историей, по мотивам которой не снимут ни одного фильма. Экранизация «Алой буквы» с Деми Мур сильно отличается от книги. Те же самые герои, но у них происходят события, который Натаниэль Готорн никогда не описывал. Это фильм про любовь, в нём много красивых сцен, и смотреть их с Юнги, человеком, которого Чимин любит, очень волнительно. Это смущает. Особенно неловкой становится постельная сцена Артура Диммесдейла и Эстер Принн. Они целуются, пока свечение Луны мягко ложится на их лица, сердце светловолосого начинает биться быстро-быстро и вдруг он непроизвольно выдыхает: — Я никогда раньше ни с кем не целовался. Младший краснеет от собственных слов и опускает взгляд. Он не понимает, зачем это сказал, просто ему казалось, что между ними с Юнги не должно быть секретов. — Целоваться нужно только с человеком, которого любишь по-настоящему, особенно если это впервые, — негромко отвечает Мин, не отрываясь от экрана. — Тогда этим человеком должен стать ты, хён. Тем, с кем случится мой первый поцелуй. По всему телу бегут мурашки, его бросает то в жар, то в холод. Сердце всё никак не уймётся, ощущение, что всё его тело дрожит, а дыхание прерывается на ровном месте. Юнги так близко, Чимин так сильно его любит. Он вообще любит кого-то впервые, впервые признаётся кому-то в своих чувствах, а ещё впервые настольо дерзок и прям в своих жеаниях. Парень что, флиртует с темноволосым? Тишина после слов младшего оглушает. Не то чтобы он прямо заявил «Поцелуй меня», но намёк был понятен. Юнги молчит. Что это значит? Является ли сказанное Чимином настолько глупым, что темноволосый даже отвечать на это не хочет? Может быть, это даже оскорбило его. Молчание понемногу начинает убивать, а младший уже жалеет о том, что сказал это вслух. Ему не стоило давить на хёна, точно не сейчас, ведь ему явно не до поцелуев, ещё и с ним. Но с другой стороны, Чимин сказал правду. Если целоваться с кем-то можно лишь по любви, то единственный, кто подходит под это описание — это Юнги. И он так ничего и не отвечает.