that's just something people say

Сердце Нила бешено стучит в горле на протяжении нескольких миль, отказываясь найти ритм, когда в конце концов возвращается в грудь. Эндрю не бросил на него ни косого, ни жалостливого взгляда, когда Нил был уверен, что воздух выбило из него достаточно быстро, чтобы разрушить звуковой барьер. Знаки проходят слишком быстро, и Нил, несмотря на весь свой лай, не может найти укус — слова, чтобы сказать, что это плохая идея. Что это не то место, где он должен быть, что это худшее из возможных мест. Что пересечение границы штата означает ничейную землю, а он — последняя мишень. Он не может быть здесь. Нил как можно непринужденнее пробует дверь, рука скользит по ручке. Эндрю, должно быть, нажал на детский замок, и Нил счел бы это мелочью, если бы не прокручивал в голове все худшие варианты развития событий. Эндрю должен работать на его отца, верно? Вся эта история с машиной — просто показуха. Нил все это время играл ему на руку. Не то время, не то место, не та машина, не та жизнь. Он должен был догадаться. Ни одно доброе дело — если он вообще может так назвать этот мотель — не остается безнаказанным. Его мать сама бы убила его, если бы увидела, как он барахтается. Ему следовало немедленно выбить окно; следовало забыть о блокноте и надеяться, что память подскажет ему дальнейший путь. Несмотря на одиннадцать лет отсутствия, Нил до сих пор помнит каждый знак и каждый угол улицы, от которого он отчаянно пытался убежать. Первая миля была жалкой, сотня после нее — более чем трудной, и каждый последующий шаг преследовал его. Если бы Нил вел тотальный подсчет, он бы сломался уже много лет назад, но с каждым приближающимся знаком все тот же старый ужас тянет его все дальше и дальше в кресло. Эндрю придерживается городских окраин, еще не совсем спустившись к пригороду, и мучительная прелюдия ожидания, когда Эндрю сделает определенный поворот, вытягивает из него все силы. Никакой защиты. Некуда бежать. Его, скоро ставший личным, Харон сидит, не обращая внимания на внезапную жесткость Нила, пальцы стучат по рулю, спокойный и собранный. Нил полагает, что так и должно быть, если ты держишь кого-то там, где тебе нужно. Нил снова пробует дверь. — Она не открывается. — Выпустите меня, — говорит Нил, и это звучит достаточно отчаянно, чтобы привлечь внимание Эндрю. Его пальцы перестают дрожать. — Нет. — Почему? Эндрю поднимает одну руку с руля, чтобы взглянуть на приборную панель. — Во-первых, мы едем восемьдесят киллометров в час. Нил решает не комментировать, что у него быстрее проявилась дорожная сыпь. Если Эндрю не тот, за кого себя выдает, он, вероятно, уже знает об этом. — Во-вторых, ты, кажется, чертовски хочешь остаться в живых. Без нужды подвергать себя опасности — это не в твоем характере. — А что ты можешь знать о моем характере? — огрызнулся Нил. Самосохранение постоянно воевало с языком Нила и редко побеждало. — Позволь мне перефразировать: это кажется глупым, — говорит Эндрю, открывая центральную консоль, чтобы достать еще одну сигарету. — Может быть, это просто твое умалчивание. Нил наконец-то смотрит на Эндрю, впервые с момента их знакомства, действительно смотрит, а не просто наблюдает за ним боковым зрением, как за объектом слежения. Он смотрит, как зажигалка не загорается снова и снова, и вздрагивает от этого звука. — Чего ты ждешь? — спрашивает он, его голос напряжен. — Место, где можно поесть, — говорит Эндрю с сигаретой во рту, похоже, не обращая внимания на панику, поднимающуюся на сиденье рядом с ним. — Если ты отправляешь меня в могилу раньше времени, по крайней мере, ты мог бы перейти к делу. — Драматично, — огрызнулся Эндрю. Он тянется за своё сиденье и лезет в задний карман. Карман со всеми ножами. Нил больше не будет этого делать. К черту его сумку. К черту блокнот. К черту Эндрю и ту игру, в которую он играет. Неважно, является ли он одним из людей Натана или нет. Нил пользуется тем, что Эндрю отвлекся, чтобы воссоздать предыдущую сцену, и быстро поворачивается на своем сиденье. Прижавшись спиной к центральной консоли, он ударяется ногой о пассажирское окно. Оно не разбивается с первого раза, и он собирается повторить попытку через секунду, когда машина поворачивает. Звук гравия, летящего из-под шин, начинается, когда Нил теряет равновесие и падает на сиденье. Машина останавливается, когда Нил пытается вжаться спиной в дверь. Бросив машину на стоянку, Эндрю смотрит на Нила, как тогда, в закусочной. Убийственное безразличие начинает выглядеть обыденным в его чертах. Однако в плечах Эндрю появился наклон, которого тогда не было, и это заставляет Нила снова схватиться за ручку позади него. — В чем, блядь, твоя проблема? Нил следит не столько за вопросом, сколько за языком тела и продолжает стремиться к двери, желая, чтобы она открылась за ним. — Ответь мне. Нил отчаянно хочет верить, что он не завел себя так далеко, что он не зашел так далеко только для того, чтобы оказаться в какой-то канаве по милости человека, который не собирался предоставлять его с самого начала. Он должен был бежать. Он не должен был прекращать бежать, но он так устал. Неужели он специально спотыкался? Вот к чему вели все эти ошибки? К тому, что где-то он знает, что не сможет жить так долго? Это был вопрос времени — он просто думал, что, возможно, у него его осталось немного больше. Пытаться разбить окно теперь означает встать спиной к Эндрю, а это значит, что он еще больше уязвим. Нил чувствует, как его горло сжимается, борьба или бегство уступают страху. Вариантов не осталось, и он готовит локоть, чтобы разбить окно самым сложным способом. Рука Эндрю вцепилась в его рубашку прежде, чем он успел закончить замах, рука промахнулась мимо цели и глухо ударилась о стекло. Он пытается вырваться из хватки Эндрю, но отступать некуда. Его голова ударяется об окно, взгляд Эндрю приковывает его к месту больше, чем его рука. — Чего ты так боишься? Нил отступает, потому что это единственное, что у него осталось. — Я в двадцати минутах от того, чтобы оказаться дома, — говорит Нил, его голос звучит так тихо, как никогда не звучал в его собственных ушах, — и прошло пятнадцать лет с тех пор, как я выбежал через ту дверь. Глаза Эндрю пристально смотрят в его, и Нил не знает, что тот ищет. Это кажется хуже, чем насилие, которое он придумал в своей голове, и чем это может закончиться. — Вернуться сейчас означает… — его слова продолжают застревать в горле, как будто рука Эндрю может обхватить его шею. — Я не хочу возвращаться. Нил считал свои шаги, а когда их стало слишком много, он стал считать мили. Затем он перешел к подсчету своих шрамов, а теперь, когда его мир ускользает, как это было уже бесчисленное количество раз, он начал считать секунды. Время между каждым вдохом всегда было ценным — ему никогда не позволяли забывать об этом, — и, похоже, оно в дефиците. По крайней мере, ему не придется долго ломать голову над тем, как найти что-то еще для подсчета. Нил замирает, когда Эндрю внезапно отстраняется. Его рука разжимается от рубашки Нила — все еще Эндрю, — и он поворачивается, чтобы снова залезть в задний карман своего сиденья. Ожидая увидеть блеск лезвия, Нил задерживает дыхание, слишком быстрое, чтобы быть приятным, и тем более головокружительное, когда Эндрю достает еще одну зажигалку. Дыхание Нила покидает его одним махом, и Эндрю, глядя вперед, отражает это действие в дыму. Они сидят в тишине, как ему кажется, несколько часов, Нил готовится к… Чему? Эндрю не перестает смотреть перед собой, дым лениво клубится вокруг его головы. Нил едва может разобраться в собственных мыслях, не говоря уже о мыслях Эндрю. Только когда его собственное сердце замедлило свой ритм, Эндрю снова переключается на руль и возвращает их на дорогу, более ровную, чем та, с которой они съехали. Он разворачивает их в противоположном направлении, и Нил пытается наверстать упущенное. Если его и ожидает какая-нибудь колкость,то она еще не прозвучала. После такой сцены Нил ожидал, что Эндрю что-нибудь скажет — да что угодно. Это оправдано, но Эндрю даже не поворачивается в его сторону. Дома тянутся все дальше и дальше друг от друга, пока указатели улиц не превращаются в межштатные, а воспоминания Нила становятся нечеткими. На этот раз это хорошее незнание. Чем меньше он узнает, тем дальше он находится, и каждая медленно проползающая миля увеличивает расстояние между ним и «домом». Та же тяжесть, что и накануне, оседает на плечи, и Нил позволяет себе скользить дальше по двери, медленно нарастающая судорога в ноге — награда за попытку бегства. Это было бы так просто — подбросить его к двери отца. Но ничего не складывается. Эндрю выглядит как всегда, как будто вспышка Нила была лишь заминкой в его планах. Он не может ничего просчитать, но то, что они развернулись, означает, что он удаляется на драгоценные мили от «дома», а вопросы могут только помешать этому. Не успевает он оглянуться, как появляются знаки Вирджинии, и Эндрю снова замедляет ход. Нил считает, что еще слишком рано прекращать движение, еще слишком близко, но ему не до того, он начинает собираться с мыслями. В поле зрения появляется еще один мотель, и Эндрю находит место, не разговаривая с Нилом, пока тот выбирается наружу. Когда он выходит из машины, возникает пауза, как будто он хочет прислониться обратно, но затем он направляется к стойке регистрации, и Нил остается со своими мыслями. Только когда Эндрю возвращается, он понимает, что мог бы взять свою сумку в багажнике, а не тратить время на то, чтобы смотреть на свои руки, позволяя им дрожать на коленях. Стук в окно выводит его из оцепенения: Эндрю идет с сумками на плече к комнате. Нил смотрит, пока тот не скрывается из виду и не оказывается внутри, после чего щелкает пальцами и выбирается наружу. Его походка снова шаткая, и он тратит минуту на то, чтобы провести рукой по волосам, слегка дергая их за концы, чтобы собрать себя обратно. Дыши, Абрам. Он собирает достаточно своих частей, чтобы войти в оставленную приоткрытой дверь. Эндрю сидит за обычным столом, которым никто никогда не пользуется, карта Нила с любопытством разложена перед ним. Их сумки засунуты под стол, но Нил теряет к ним интерес и направляется в ванную, желая увидеть — желая узнать. Едва за ним закрывается дверь, как его руки хватаются за раковину. Его волосы все еще темные, глаза все еще карие. Он поднимает рубашку, чтобы пересчитать шрамы, прижимаясь к ушибленным ребрам. Он все еще здесь. Он здесь и он дышит. Оклик «Беги» заставляет его опустить рубашку. Этого достаточно, чтобы быть услышанным через дверь, но не вызвать истинного беспокойства. У Нила возникает искушение проигнорировать мысль, но что-то толкает его схватиться за дверную ручку, прежде чем он успевает поймать себя. Эндрю не смотрит в его сторону, откинувшись в кресле и балансируя на двух ножках. Он заговорил, когда Нил еще не отошел от арки. — Я предлагаю тебе сделку. — Мне это неинтересно, — автоматически отвечает Нил. Сделав паузу, чтобы тишина снова установилась между ними, Эндрю слегка покачивает стул, прежде чем повторить. — Я заключу с тобой сделку. Сделка звучит из уст Эндрю как отсутствие выбора. Нил садится на угол кровати, как можно дальше от Эндрю. Она скрипит, и Эндрю продолжает. — Я отвезу тебя до Калифорнии. Потом ты сможешь делать все, что захочешь. Нил моргнул пару раз. — Почему Калифорния? — У меня там есть дом. Нил вспоминает метки на машине и замечание Мэтта о том, что Эндрю — «калифорнийский парень». — Ты сказал «сделка». Что ты хочешь взамен? Эндрю пожимает плечами. — Я же сказал: я думаю над этим. Нил думает, что это вряд ли честно, но предложение сладковато на вкус на кончике языка. Это не граница, но что-то близкое. До нее целая страна. Дальше он сможет разобраться. Он всегда так делал. Единственная проблема с этим планом очевидна: Нил не доверяет Эндрю. Очевидно, что Эндрю тоже не доверяет Нилу. У него есть то, что нужно Нилу, и это не просто блокнот. Доверие к другим никогда не приводило его к успеху, и верить в то, что Эндрю может выполнить условия сделки — или имеет намерение это сделать, — не что иное, как глупость. Сорок восемь часов и почти полное отсутствие сна доводят Нила до исступления, если он думает, что все это — повод доверять кому-то еще, но… Эндрю повернулся, когда он сказал ему правду. Он не сомневался в этом. Дрожь в его руках утихает, и от этих рассуждений у Нила сводит живот. Стул Эндрю опускается на четыре ножки, пока он изучает карту Нила. Нил никогда не отмечает места, где он был, запечатлев прошлое в памяти, но никогда не пишет. Он смотрит, как Эндрю ковыряется в обгоревших краях Вашингтона, выпуская бумагу из-под ногтей. — Тебе придется научиться быть не только лжецом. — С чего ты взял, что я обязан тебе быть честным? — Сорок восемь часов в дороге и трехзначные цифры на бензине. — Это поездка, а не исповедь, — огрызается Нил. Эндрю мог повернуть, но это не значит, что он стал другом. Нил никогда не знал таких лично, но он знал достаточно, чтобы понять, что Эндрю ни в малейшей степени не подходит на эту роль. — Когда в последний раз таких, как ты пускали в церковь? — Добровольно не пускают, — Нилу никогда не нравилось сидеть в них на корточках подолгу. Скамьи — не очень хорошая кровать, и что-то в тишине, эхом разносящейся по залам, всегда тревожило его. Зажечь свечу, чтобы удержать темноту, казалось не столько подношением, сколько маяком для всего, от чего он пытался убежать. — Беглецы не убегают пятнадцать лет, если только кто-то до сих пор их не ищет, — Эндрю повернулся к нему, перекинув руку через спинку стула. — Итак, я спрошу еще раз: от чего ты бежишь? Нил считает, что это еще мягко сказано. Его прошлое и так было достаточно мелодрамным — он соглашался на полуправду и просто драматизм. — От чего-нибудь более кусачего, чем джинсовая куртка и водолазка. Эндрю не удосуживается посмотреть вниз на то, что на нем надето, оскорбление не пробивается сквозь все, что Нил может увидеть. — Пятнадцать лет — долгий срок. — Злоба — хороший мотиватор. — Похоже на то, — хмыкает Эндрю, как будто ему что-то пришло в голову, прислонившись спиной к столу. — Похоже, он сделал что-то, чего не должен был делать. Нил сдерживает удивление. Если Эндрю действительно не связан с его отцом, то он гораздо лучше разбирается в вещах, чем ему хотелось бы. Или он пытается увидеть, что к чему. Тем не менее, это первый раз, когда кто-то не считает, что во всем виноват Нил. Нил достаточно молчалив, чтобы Эндрю счел его скучным. — Ты не уходишь из дома в… — В четырнадцать, — лжет он. — Чушь, — говорит Эндрю, поворачиваясь, чтобы сложить карту. — В любом случае, ты не уходишь из дома, когда тебе едва исполнилось два года, и не оказываешься здесь один. — Меня бы здесь не было, если бы не ты и не твой социопатический интерес держать меня в заложниках, — Эндрю издает еще один безразличный хмык, и эта легкомысленность еще больше злит Нила. — Я не буду об этом говорить. Эндрю убирает карту в задний карман, говоря просто, как будто это факт. — Будешь.