that's just something people say

Нил не помнит, как заснул в ту ночь, их разговор закончился расспросами Нила. Эндрю сказал, что у него нет привычки повторяться, и ему излишне объяснять Нилу, что такое сделка. Вопрос с кроватями, должно быть, решился сам собой, намеренно или нет, учитывая его нынешний вид на пустой диван с его места на кровати. От одного конца комнаты до другого тянется след грязных ног, ведущий к тому месту, где его ботинки выглядывают из-за двери ванной. Смахнув сон с глаз, он поднимается с постели и начинает собираться. Время позднее, чем он ожидал, но он не уверен, что это Эндрю проспал или решил, что Нил будет бесполезен для него, учитывая прошедший день. Не то чтобы Нил был ему так уж нужен. Ботинки нисколько не потеряли в качестве, засохшая грязь легко соскальзывает с них под краном. В конце концов, ему важна функциональность: подошва цела, шнурки не потрепаны. Несколько потертостей не могут испортить основу, но он сомневается, что Эндрю будет рад, если Нил снова испачкает его машину. Он совершает ошибку, взглянув в зеркало, когда откладывает обувь в сторону, чтобы она высохла. Это всего лишь миг, но его хватает, чтобы выбить воздух из легких. Он не посмотрел на себя в машине, полностью проигнорировал зеркало в ванной, и теперь он знает, как выглядит после стольких лет. Он заставляет себя поднять взгляд, чтобы запомнить то, что видит. На левом глазу все еще есть веснушка, под зрачком темнеет пятно; кольцо правой радужки чуть светлее, чем другое. Нил, конечно, единственный, кто замечает это, учитывая контакты и склонность к игнорированию, но он должен заметить. Ночь, проведенная за выжиганием их образа в своей памяти, напоминанием себе, что они не такие же, никогда не будут такими же, как у его отца. Были различия, небольшие, но важные для его рассудка. Сейчас его волосы стали более рыжими, а концы темнее, чем остальные. Мешки под глазами — это приятное отвлечение, но сочетание его естественного цвета с оттенками веснушек заставляет комнату кружиться. Возвращение Эндрю в комнату удерживает Нила на ногах. — Мемфис, верно? — говорит Нил, надеясь на непринужденность, с побелевшими костяшками пальцев на стойке. — Это у тебя карта, — отвечает Эндрю, благословенно не зная или не заботясь об этом. — Звучит как большое доверие, — размышляет Нил. Он проверяет вес на своей лодыжке, которая все еще болит, но уже не так сильно, как утром. Эндрю закидывает сумку на плечо, бросает взгляд на Нила и решает не брать и ее. — Так будет легче спрятать твое тело, если мы заблудимся на какой-нибудь бездорожье. Нил перестает качать лодыжку. — Это была шутка? — Это угроза. Никто из них не смеется, но Нил знает, что прогресс не всегда очевиден в данный момент… или то, к чему они продвигаются. - Первая остановка происходит еще до того, как они выезжают с парковки мотеля. Эндрю говорит ему, что он более жалок, чем хромая лошадь, и направляет его к автомату со льдом. Стащив одно из полотенец, Нил обматывает им лодыжку. Прикладывание льда прошлой ночью было бы идеальным вариантом, но повреждение не настолько серьезное, как могло бы быть. Нахождение в машине поможет, если по дороге ему не придется из нее выкатиться. Он надеется на это. Нил едва успел сесть, как Эндрю вывез их с парковки мотеля. В зеркале заднего вида мигает лампочка вакансии, сигнализируя об их отъезде. Нил не был уверен, что когда-нибудь поймет привлекательность конфет. Не то чтобы он никогда их не ел — его детство не было таким уж мрачным. Мэри просто не позволяла тратить деньги на пустяки, и первый раз, когда он спросил, был последним. По совпадению, тогда же Нил попробовал себя в роли карманника. Однако ненужный сахар не стоил того наказания, которое он получал, если попадался. Независимо от ассоциации, большинство из них были слишком сладкими или слишком долго оставались на языке после того, как их не было. — Как ты можешь делать это и осуждать меня? — спросил Нил, впервые после Колумбии попытавшись завести обычную беседу. — Тебе придется уточнить. Судить тебя очень легко, — говорит Эндрю вокруг очередного жевательного червяка. Он прислоняется спиной к капоту машины, приканчивая пакет одним махом. Если его не удается съесть без беспорядка, они слоняются вокруг остановки, пока Эндрю не наестся до отвала. Нил пользуется возможностью размяться, всегда планируя поездку немного дальше в пользу наполнения своего желудка (хотя теперь, когда представилась такая возможность, он позволяет себе иногда семечки или крендель без предупреждения). Нил не отрывается от карты, сопоставляя следующие несколько штатов, время в пути и возможные остановки. — Конфеты. Ты ешь только сахар. Это не совсем правда, но взаимный интерес к овощам не ускользнул от его внимания. Эндрю гораздо разборчивее, чем Нил думал о человеке, его вкус варьируется от слишком острого до вызывающего кариес. Нил считает, что это соответствует его характеру в плане крайностей. — И? Нил не знает, что ответить на это, чтобы не получить ответ о лицемерии и привычках в еде. На карту приземляется жевательный червяк, Нил поднимает глаза и видит, что Эндрю по-прежнему стоит лицом к нему. Проблемы возникают каждый день, но лишь немногие из них так мучительны, как скольжение по языку чего-то незнакомого и кислого. Он сморщил нос от последовавшей за этим сладости и решил вычеркнуть ее из списка вещей, которые он мог бы купить в будущем. Эндрю не смеется, когда он снова поднимает глаза, но Нил замечает призрак ямочки. - Мемфис, похоже, будет короткой остановкой, так как из-за позднего старта и долгой дороги они оба устали. Эндрю не признается в этом, а Нил не уверен, что ему стоит об этом спрашивать. В последние несколько лет он нечасто садился за руль, но у его матери была своя система. Восемь часов на часах были точкой обмена. Нил обдумывает идею, чтобы предложить ему сесть за руль, но сама по себе эта идея вызывает смех в его ушах. Эндрю не предлагает им снова куда-нибудь сходить, а Нил не спрашивает. Он был в Мемфисе один раз, и единственное верное воспоминание о нем с юности: шумно. Не всегда это ужасно, но, по опыту Нила, маленькие, переполненные и шумные города не всегда сочетаются хорошо. На последней в этот день остановке они проползают по изломанному повороту и попадают на почти забытую заправку. Свет мерцает, и Нилу вспоминается плохой фильм ужасов: пустырь за городом. Он выходит из машины раньше Эндрю, постукивая носком по земле в очередной попытке проверить лодыжку, и приятно удивляется, когда боль проходит. Маленькая победа. Эндрю поднимает бровь на Нила, когда тот опускается на бордюр. Теперь он может бродить без ощущения, что Эндрю дышит ему в затылок, и это еще одна победа. Он знает, что Эндрю все еще хранит его блокнот в сумке, и Нил не может найти в себе желание бороться с ним за него или попытаться вслепую обыскать машину, если он ошибается. — У меня все еще есть несколько вещей, которые я взял с собой, — говорит Нил, протягивая руку вниз по подошве своего ботинка. — Я в порядке. После того, как Эндрю исчезает из поля зрения, раздается звонок, и Нил делает еще один глубокий вдох. Он прерывается, когда слева от него раздается движение, шелест высокой травы. Это настоящая часть фильма ужасов, которую его мозг услужливо предоставляет. Жизнь в бегах и похищение, превратившееся в дорожное путешествие, далекое от настоящего ужаса. Он смотрит, как она отделяется от него по центру, и в поле зрения появляется пушистая пара ушей. Кошка замирает при виде Нила, передняя лапа слегка оттягивается назад, словно оценивая намерения Нила. Ни один из них не двигается, пока Нилу не приходит в голову идея. Он выдергивает один из высоких кустов травы, почти спугнув кошку, и делает пару взмахов. Глаза кошки темнеют, объект интереса сразу меняется, когда она видит легкую добычу. Она перебирает лапами на конце травы, и Нил поднимает другую руку, чтобы дать ей обнюхать себя. Кошка уделяет ему мгновение внимания, а затем возвращается к охоте. Нил не уверен, хорошо ли он ладит с животными или просто знает, как не быть укушенным. Не то чтобы его опыт был большим или разнообразным. Бродячие собаки всегда были добрыми, если не сказать немного любопытными, в поисках еды, которую он держит в карманах. Он сторонится своих попыток завести домашнее животное, и Нил может ему посочувствовать. Снова раздается звонок, и Эндрю останавливается рядом с Нилом, кошка отпрыгивает на несколько футов, шипя при его приближении. Нил откладывает свою импровизированную игрушку и направляется к машине, когда снова раздается звонок. Он поворачивается, чтобы увидеть, как Эндрю исчезает внутри, и понимает, что он что-то забыл. Он прислоняется между машиной и открытой дверью, с удовольствием продолжая вдыхать свежий воздух. Кошка снова перебирает лапами по траве на земле, желая, чтобы она снова зашевелилась, когда Эндрю возвращается. Нил с интересом наблюдает, как он вскрывает небольшую банку и ставит ее на бордюр. Кошка, узнав этот звук почти для всех домашних животных на земле, рыщет в нескольких футах от Эндрю, пытаясь подползти ближе и оценивая Эндрю с таким же вниманием, как и Нила. Он думает, что Эндрю может попытаться протянуть руку, как это сделал он, но тот лишь отбрасывает крышку и, не говоря ни слова, идет обратно к двери со стороны водителя. Нил наблюдает за кошкой, пока они уходят, сжирающей все, что можно, в несколько укусов. - Они только распаковывают вещи в своем временном жилище, когда Эндрю получает еще один телефонный звонок. Он не говорил об этом, но каждый звонок телефона Эндрю вызывал у него чувство страха, беспокойство, что это просто еще один способ отследить самого Нила. Однако у него нет права голоса, и так оно и происходит. — Что? — Эндрю зажимает телефон между щекой и плечом, бросает свои вещи на кровать и пытается организовать все как можно лучше. Они договорились, что неполная ночь — это все, что у них получится. Как бы Нил ни ненавидел ездить днем, Эндрю предпочитает именно это. Если бы он не знал лучше, то подумал бы, что Эндрю больше щурится в темноте. — Где-то в районе Теннесси, — продолжает Эндрю. Нил продолжает заниматься своими делами, изо всех сил стараясь не обращать внимания на разговор. Эндрю переходит на немецкий быстрее, чем он ожидает. — Не кажется ли тебе, что ты слишком волнуешься, — Эндрю не выходит из комнаты, бросает другую книгу на кровать, а свою сумку — на пол. — Если у меня войдет в привычку подбирать серийных убийц, я дам тебе знать. Руки Нила перестают двигаться, прежде чем он успевает продолжить шараду. Они вновь оживают, но глаза Эндрю уже смотрят на него. Ему не нужно поднимать голову, чтобы понять это. Улыбка отца опасно вспыхивает перед его глазами, и Нил делает вид, что роется в сумке в поисках чего-то конкретного. Эндрю знает все о Ниле. Искать там особо нечего. Эндрю меняет тему, но продолжает на немецком. Нил отправляется в душ и пытается вылезти из собственной кожи. Когда кожи почти не осталось, он слушает через дверь, не закончен ли звонок Эндрю. Звука нет, и Нил надеется, что на этом все закончилось. Он вытирает волосы полотенцем, выходя, и выглядит более расслабленным, чем кажется. Притворяться нет необходимости, поскольку Эндрю не следит за его приближением. Он прислонился к изголовью кровати, очки сползли на нос. — Очки? — Нил всегда носил очки только от солнца. Он уверен, что если бы ему разрешили пройти обследование, то обнаружили бы, что ему нужно выписать рецепт. Не может же быть проблем, если он никогда не проверяется, верно? — Темно. Напряжение глаз. Такие вещи нетрудно собрать вместе, — говорит Эндрю, не поднимая глаз и не замечая, как Нил практически хлопает его по спине за правоту. В комнате неестественно темно, шторы задернуты от края до края. Нил всегда имел привычку задергивать их за собой, а Эндрю в конце концов открывал их, когда Нил исчезал из поля зрения. Сейчас свет от ночного столика — единственное, что освещает еще одну из разорванных книг Эндрю. Страницы абсолютно черные, текст белый и практически светится. Вкладки торчат бессистемно, и Нил не может вспомнить, чтобы хоть одна из предыдущих была так помечена. Эндрю просматривает эту книгу как последнюю, как будто ищет на страницах что-то конкретное. — О чем она? — спрашивает Нил, удивляясь собственному искреннему любопытству. Первая книга была в интересном вкусе для такого человека, как Эндрю, а Нил уже давно не испытывал пристрастия к чему-либо литературному — или к времени. Он присаживается за стол, продолжая сушить кончики волос, которые и без того мокрые. — Когда ты в дороге, ты встречаешь незнакомцев, и знаешь, что больше никогда их не встретишь, но все равно заводишь разговор, — Эндрю перелистывает одну из красочных вкладок, выделяющуюся на черном фоне, как маяк. Он поворачивает книгу под углом, читая заметку, нацарапанную на полях. — Они устали и сломались, как и те, кто был до них, и те, кто будет потом. Нам всем придется жить с собой в любом случае. Нил жалеет, что спросил. — Сколько раз ты ее читал? — Нил заставляет себя, игнорируя настоящий вопрос, пытающийся пробраться в его мысли, и отодвигая слово «хорошо» как можно дальше от своего сознания. — Один раз. — Много примечаний, чтобы это был только один раз. — Переданная из рук в руки копия. Нил кивает, разбираясь в исписанных полях. Украденные комиксы и случайные выброшенные книги — вот и все, что сейчас приходило на ум. В детстве было не так много развлечений, чтобы его не поймали. Чем старше он становился, тем меньше и меньше у него оставалось времени на досуг. В последний год учебы в школе ему нечем было заняться, и, вероятно, это был последний раз, когда он смог прочитать что-нибудь художественное. Все это было мукой для того, чего у него не было, бесполезной мазью, а не живыми мечтами. Он прислонился спиной к креслу, наблюдая за тем, как сквозь жалюзи пробивается свет. Его внутренние часы все еще делают все возможное, чтобы соответствовать новому расписанию, и он знает, что его веки не опустятся еще какое-то время. Не то чтобы ему удалось поспать, учитывая, что Эндрю уже занял свое место на вечер. (Еще один мотель с одной кроватью и молчаливое согласие поменяться местами). Порывшись в столе, он не нашел ничего интересного и просмотрел свою карту больше раз, чем мог сосчитать за день. Если он будет строить планы дальше, то может совершить ошибку, призывая их уехать сегодня вечером. Больше не боясь пошевелиться, так как это может привлечь внимание Эндрю, он подходит к кровати и открывает ящик. Брошюра о туре, пара ручек и Библия были засунуты в дальний ящик, неуместная сережка осталась пылиться в углу. Нил берет Библию и возвращается к столу, перебирая страницы, отмечая, что некоторые из них более изношены, чем другие. — Я думал, ты сказал, что ты не религиозен? — Я не религиозен, — говорит Нил, перелистывая очередную страницу. «...планы, чтобы дать тебе надежду и будущее…» — В таких местах, как это, мало что еще можно прочитать. — Семья Нила не была и не является христианской, но он не рос в окружении чего-то, что могло бы направить его в другую сторону. Однажды синагога приняла его, опустившегося и потерянного, каким он был в те первые несколько недель самостоятельной жизни, и это самое близкое место, где он когда-либо обрел веру, прежде чем двигаться дальше. — Мне потребовалось несколько лет, но я перечитал ее по крайней мере один раз. — Какие-нибудь сокрушительные выводы? Нил думает об этом, пытается вспомнить, что его молодое «я» думало о вере и поступках людей. — Я не знаю, для меня ли это. У каждого есть свой конец, Натаниэль. Убедись, что твой не от его руки. Это самое близкое из того, что он может придумать для мантры, которую оставила ему мать. Забавно, как он сдерживает обещание, данное им обоим. — Думаешь, перечитывая, можешь передумать? — Нет, — начинает Нил. Он слышит сарказм, которым Эндрю не склоняется к словам. — Но это помогает мне понять, кем был другой. Он поднимает взгляд и видит, что Эндрю ждет, когда он продолжит, с зажатым пальцем между страницами своей книги в пользу того, что Нил должен сказать дальше. — Ты можешь многое рассказать о людях по тому, как они носят вещи вокруг себя. Они всегда оставляют какой-то след. — Он листает идентичные «собачьи уши» страницы, на каждой отмечены отрывки о безопасном путешествии в мир. Винные пятна на дне большинства коритианов. Несколько вырванных страниц, которые Нил не мог вспомнить, даже если бы попытался. — В таких местах Библии редко бывают чистыми. Его мать, полностью приверженная другой религии, хранила выдолбленную Библию с пистолетом, который она все время сидела на приборной панели. Это редко вызывало подозрения; много доверяют позолоченным страницам. — Ты не так много выходишь, не так ли? — Я удивлен, что это не было очевидным с самого начала, — размышляет Нил. Тогда снова тишина. Как они оба переворачивают страницы жизни других людей. Комфортная ситуация, которой не должно быть, за которую он все еще отчаянно держался, убежденный, что если он отпустит ее сейчас, это будет слишком рано. Борьба истощает Нила. Эндрю шаркает рукой по кровати через некоторое время, рука зависает над светом. Нил не осознает, что смотрит, пока Эндрю не смотрит на него в ожидании. Есть несколько пропущенных ударов сердца, прежде чем Нил понимает, что ему задают вопрос. — Давай. Я ещё не буду спать, — говорит Нил, несмотря на то, что его веки тяжело опускаются. Он закрывает Библию и сует ее к задней части стола. Вежливость кажется странной в мыслях Нила, он в последние дни в основном действует на Эндрю. Снова наступает тишина другого рода, и Нил действительно задается вопросом, действительно ли Эндрю спит так, как он утверждает. — Нил просыпается от звука закрывающейся двери ванной. Его спина хрустит, когда он садится, болит из-за скрюченного места на столе. Он смахивает пятно от слюны и с удивлением видит, что свет снаружи не осветил горизонт. Часы на подставке показывают незадолго до четырех утра, и Нил зевает себе в рукав. Эндрю будет через минуту, учитывая его распорядок, поэтому Нил, спотыкаясь, подходит к своей сумке и достает свою собственную пачку сигарет. Это его любимый бренд, тот, который его мать неуклонно покупала, и Нил действительно никогда не испытывал вкуса ни к чему другому. Его зажигалка, вероятно, все еще в другом кармане, который он не может найти, поэтому он берет зажигалку Эндрю с подоконника. Их мотель стоит перед деревьями, лучше от блуждающих глаз и машин. Нил плюхается на лестницу, методично делая длинную затяжку и коротко выдыхая. Запах успокаивает и вызывает тошноту. Эндрю — оттенок, слишком близкий к шоколадному, и это неудивительно. Его мать курила обычную и дешевую сигарету, и это помогало Нейлу чувствовать себя сильнее, чем все остальные. Дым, каким бы тонким и мимолетным он ни был, приносил ощущение стабильности и структуры, когда все было совсем не так. Он стряхивает пепел пару раз, прежде чем дверь их мотеля распахивается, и он настолько напуган, что уронил сигарету между лестницей. Нил оглядывается на Эндрю, раздраженный небрежным шумом. Для человека, который так хорошо умел «красться среди других», он точно знал, как привлечь внимание. Что-то мерцает с лица Эндрю прежде, чем Нил успевает его распознать. Нейтральная скука заменила то, что Нил принял за беспокойство. Эндрю не показывает вида. Причина, похоже, в том, что он потерял Нила. — Что? — спрашивает он, подождав бесконечную минуту, пока Эндрю двинется. Его волосы все еще мокрые, воротник рубашки влажный, где он торопился. Эндрю смотрит между Нилом и коробкой в ​​руке. То, что напугало Эндрю, было не в нескольких футах между ними или в коридоре, откуда Эндрю пришел, насколько Нил мог судить. Он держит рюкзак, не зная, что еще может понадобиться Эндрю. — Ты хочешь одну? Подумав об этом гораздо дольше, чем необходимо, Нил снова поворачивается, чтобы зажечь еще одну и сделать жест «под себя», надеясь, что Эндрю не решит снова напугать его из развлечения. Настоящее потрясение — это когда он слышит, как шаги Эндрю приближаются, а не отступают в комнату. Между ними приличное расстояние, Эндрю стоит над Нилом, наклоняется через перила рядом с ним и смотрит на него. — Я не пытаюсь делать все сразу, как некоторые люди, — говорит Нил, наблюдая, как клубится дым, пока не останавливается на профиле Эндрю. Света еще едва хватает, чтобы рассмотреть Эндрю, огни мотелей мерцают один за другим позади него. — Мне нравится запах. — Никому не нравится запах дыма. — Тогда считай меня никем, — говорит Нил, слегка опровергая себя. Запах ужасно цеплял его, его одежду, его волосы, но это было утешением. В первый раз, когда он попытался курить, он чуть не выжег легкие. Его мать выкурила достаточно для них обоих, руки были неустойчивы до третьего после более напряженного бегства. Она никогда не предлагала, и Нил не перенял эту привычку, пока она не ушла. Если курение — это то, что в конечном итоге его убьет, ему повезет. — Не всегда мог быть заядлым курильщиком. Когда ты начал? — спрашивает Нил. — Пятнадцать. — Так это было…? Эндрю не обращает внимания на вопрос, Нил снова толкает пачку. — Тринадцать лет. — Тогда тебе двадцать восемь. — Ты ничего не понимаешь, не так ли? — Эндрю издевается. — Что на счёт тебя? Нил пытается вспомнить, сколько лет Нилу Джостену должно быть по сравнению с его фактическим возрастом и тем, который он использовал в своих последних официальных документах. Натаниэлю было двадцать четыре, а Нилу… «Двадцать шесть». Эндрю кивает на это, принимая это за то, что есть, и какая-то часть Нила почти чувствует себя плохо из-за того, что продолжает лгать. Некоторые вещи должны быть в порядке. «Нил» может быть ему полезен, когда он достигнет побережья, и лучше, чтобы его история каким-то образом закрепилась. Два года не имеют большого значения в общем замысле. Рука опускается перед Нилом, он поднимает взгляд и видит, что Эндрю все еще смотрит в сторону, его волосы теперь окутаны ореолом медленно восходящего солнца. Почти забыв о своем предложении, Нил наблюдает, как Эндрю касается указательным и средним пальцами вместе, чтобы напомнить ему. Нил пару раз выдвигает дно коробки, предлагая сигарету и наклоняясь вперед. Прикосновение не было преднамеренным, Эндрю отказывался смотреть туда, где Нил протягивает ему пачку, и Нил пытается подтолкнуть его пачкой. Его костяшки пальцев на мгновение касаются суставов Эндрю, и Нил подумал, что Эндрю обжегся. Он отскакивает, оставляя руку Нила в воздухе, и его взгляд становится яростным. Нил не знал, что делать, и снова повернул коробку к себе, чтобы облегчить возникшую проблему. Выражение лица Эндрю меняется, как только он понимает, что Нил нахмурил брови искренне, что он не ждёт ответа. Нил усаживает пачку рядом с собой, внезапно не зная, как предложить еще раз, какую черту он только что перешел. Этого достаточно, чтобы Эндрю оттолкнулся от перил и прошел мимо Нила в сторону их комнаты. — Мы уходим через двадцать минут. Нил не отвечает, осторожно постукивая сигаретой о перила. Он проводит кончиками пальцев по костяшкам, чувствуя, где он получил шок из-за чего-то такого простого. Эндрю выглядел готовым укусить, и Нил поймал еще один проблеск колеблющегося маятника реакции Эндрю: колебания между яростью и вообще ничем. Очередное открытие двери не дает ему времени долго поразмышлять над этим, предоставляя Эндрю широкий простор для передвижения. Он догадывается, что это не было полушуткой, когда он сказал, что предпочел бы, чтобы Нил никогда не касался его. Эндрю не так-то просто разглядеть или собрать воедино, его личность не очевидна по тому, как он носит свои вещи, но Нил замечал вещи, о которых сам не подозревал. Например, то, что на его телефоне по краям остаются пятна от сигарет, неизменные от многолетней многозадачности. Его скрупулезная потребность раскладывать определенные вещи именно так, чтобы они были найдены в том же виде, когда он к ним вернется, а другие вещи бросает куда попало. Его длинные рукава, которые чаще всего натянуты до костяшек пальцев. Как он никогда не ложится на живот, чтобы заснуть — или как он называет время, когда отдыхает между поездками, — и как он зашнуровывает ботинки смешным способом, чтобы они легче развязывались. То, как он приучил себя кусать концы фильтров, о которых знает, что не будет курить, чтобы не грызть ногти, подстриженные во избежание подобных проблем. Нил не уверен, когда Эндрю стал другим человеком, не буквально, а когда он стал именно таким: кем-то, кого Нил замечает и за кем наблюдает. Маленькие детали, которые выделяют его, которые не помогут Нилу продвигаться быстрее, но которые он все равно замечает и хранит. В то утро Нил садится в машину и задается вопросом, замечал ли кто-нибудь его так же.