that's just something people say

На следующий день они выходят раньше, чем ожидалось, и стук в дверь — как выстрел сквозь дымку сна. Эндрю, такой же любезный и доброжелательный, возвращает Нилу сумку — без блокнота, документов и пистолета. Он чувствует странную тяжесть на плече, его пальцы зацепились за разрыв от инцидента в закусочной; он мысленно отмечает, что нужно зашить его, когда представится возможность. Дополнительное пространство заставляет его ненадолго задуматься о дополнительной одежде, но Эндрю решает это за него, бросая ее в другую сумку и укладывая в багажник. Нил почти боится, что возвращение его собственной сумки — это шутка, поэтому цепляется за нее на переднем сиденье. Утопающий на плоту держался бы с меньшей хваткой. Он не уверен, что это перемена настроения, так же, как и вынужденная оливковая ветвь. Нил не настолько доверчив, чтобы думать, что это дело рук его ночного любопытства, но сомнение в этом может поставить его не на ту сторону вновь обретенного великодушия Эндрю. Эндрю не упоминает о том, как Нил держит сумку, его единственный комментарий — толчок углом сумки в сторону от переключателя скоростей. Поездка начинается так же, как и предыдущие, Нил вспоминает ключевой момент всей поездки, когда они уже выехали за город. — Нам нужно купить карту, — предлагает он на заправке. — У тебя есть уже одна. — Не эта, — отвечает Нил, не напоминая Эндрю, что технически она все еще не вернулась во владение Нила. — Тогда GPS. Нил хмурится. — Слишком легко отследить. Эндрю не пытается это оспорить. — Это объясняет отсутствие телефона. — Сложнее отследить таксофон. — Кто пользуется таксофоном? — Люди вроде меня. Он стряхивает пепел сигареты в окно. — Не знал, что такие телефоны еще выпускают. — Можно найти почти все, если знать, где искать, — говорит Нил, пожимая плечами. Он пользовался ими всю свою жизнь, и города в его случае снова оказались идеальным местом. В глуши Америки телефонные провода обычно были короткими. Любой телефон, который у него когда-либо был, был стационарным и разряжался после одного-двух звонков. Его мать категорически отказывалась от них, но после ее смерти отчаянные времена чаще всего находили дорогу к Нилу. Эндрю удивляет его остановкой перед тем, как они выезжают далеко за пределы города, и Нил отпускает его от себя достаточно, чтобы побродить в одиночестве по супермаркету. Он прогуливается по отделу гигиены, разочарованный отсутствием красителей в коробках. Он берет одну из карт, гладкая немаркая бумага отличается от его собственной. Это похоже на начало новой жизни — он знает, что это не так, но это похоже на то, как в первый раз он начал составлять карту всей своей жизни. Открыв бумагу на багажнике машины, чтобы отметить их маршрут, Нил выделяет путь от Колумбии до Джексонвилля, мысленно подсчитывая мили. Он ожидает, что Эндрю поднимет шум по этому поводу, но тот молчит, перекусывая шоколадным батончиком, пока Нил планирует, по каким дорогам ехать. Его все еще удивляет такая покладистость, но, возможно, это потому, что он пытается избежать паники из Балтимора. Нил надеется, что основные моменты помогут ему сделать то же самое. Указывая Эндрю маршрут, он проводит пальцем по шоссе и съездам, чтобы они доехали быстрее всего. Он уверен, что Эндрю не смотрит на него достаточно долго, чтобы запомнить, но Нил предполагает, что он может направлять, если ему разрешат говорить. Еще через пару часов Нил думает, как далеко он может зайти, чтобы убедить Эндрю, что он в этом надолго. — Никакой музыки? Эндрю смотрит на экран консоли, значок отключения звука выделен. — Не часто. — И как часто ты водишь машину? Очевидно, именно здесь конверт начинает отталкиваться, Эндрю переключает руки, лежащие на руле, чтобы упереться подбородком в кулак, подперев локтем дверь. — В последнее время ты разговорчивый. — Просто любопытно, — говорит Нил, стараясь быть бесстрастным, но эффект ослабевает, когда он трет глаз. Продление срока службы его ограниченных контактов оказывается плохой идеей. — Тебе следует избавиться от такого отношения. Нил подтаскивает свою сумку ближе к двери. — Многие люди, которых я встречал, пытаются заглушить этим тишину. — Я предпочитаю тишину. Сидеть в полной тишине можно долго. Нилу не чужд мертвый воздух, но никогда еще сердце не билось так близко к его собственному в течение такого длительного периода времени. Он бросает свой собственный укол, не уверенный в том, что говорит всерьез. — Я предпочитаю молчать, пока мы не доберемся до Кали. — Если бы мне нужен был твой вклад, я бы спросил, — говорит Эндрю. — А что случилось со «спросишь»? — Нил стреляет в ответ. Он не хочет рассказывать историю своей жизни никому, кроме могилы, но интерес Эндрю туда-сюда больше раздражает, чем что-либо другое. — Для того, кто не хочет, ты понятия не имеешь, как оставить кого-то в покое. Нил снова трет глаз, его линза почти скатывается, когда он зацепляется за ресницу. Ему следовало поменять их вчера вечером, когда он понял, что эта пара сохнет слишком быстро. Промах в рассуждениях от усталости и нежелания покидать свою комнату после встречи с Эндрю. Он пытается отмахнуться от этого, отвернувшись к окну, чтобы не привлекать к себе внимания. Это работает так же хорошо, как и все, что касается наблюдения Эндрю. — Убери их. Нил замирает. — Что убрать? — Любой, у кого есть глаза, может увидеть кольца. Нил не уверен, стоит ли ему продолжать уловку или отказаться от нее, пока он не ослеп на один глаз. Эндрю останавливается на красный свет и поворачивается к Нилу. — Сейчас или я сам их уберу. Мысль о том, что Эндрю может снова приблизиться к нему, заставляет Нила защищаться. Эндрю протягивает руку мимо Нила, чтобы опустить солнцезащитный козырек и открыть крышку зеркала. Нил отказывается смотреть на свое отражение, откидывает его и смотрит на другого мужчину. Эндрю откидывается на сиденье, и Нил знает, что они не сдвинутся с места, пока он не сделает это. Отдавая еще одну часть себя, которая ему не принадлежит, Нил наклоняется, чтобы снять линзы, и гравитация помогает ему. Откатив окно, он выбрасывает их наружу, но отказывается смотреть Эндрю в лицо. Рука, сжимающая его челюсть, требует обратного. — Посмотри на меня. Нил пытается отбить руку Эндрю, но на время отвлекается. Когда привыкаешь к чему-то, видеть это в любом другом свете странно. Нил никогда не замечал, что Эндрю носит только длинные рукава, до сих пор, пока не увидел слабые пятна чернил на его запястье из-под рубашки. Он не может разобрать, какой они формы, жирные линии, тянущиеся четко за манжету, и у него нет возможности спросить. — Чтобы его можно было научить, — говорит Эндрю, удерживая Нила на месте, пока его глаза мелькают между глазами человека, которого Нил годами старался избегать. — Ты придурок. — Жизнь не слишком добра. А я? Тем более, — Эндрю отпускает подбородок Нила с меньшей силой, чем схватил его. — Очевидно, почему ты не часто смотришь в глаза. Нил не заботится о том, чтобы спросить, что это значит. — Мне не на что смотреть. Эндрю нажимает на газ, чтобы проскочить на свет, давно ставший зеленым. Когда они добираются до Джексонвилля, Нил хочет выйти из машины больше, чем быть на дороге. Точнее, он хочет размять ноги и избавиться от клаустрофобии, которую вызывает пронизывающая тишина в машине. Он не любитель музыки, не знает ничего сверх того, что слышал в прошлых местах, но все лучше, чем ждать очередного неизбежного нарушения его уединения. Эндрю берет свою сумку с собой на регистрацию, и Нил позволяет мысли о своем блокноте следовать за Эндрю. Он прислоняется к машине, хрустя костями в шее, в существовании которых он не уверен, а отсутствие ходьбы заставляет его тело болеть так, как он не чувствовал со времен средней школы. Он не думает, что Эндрю отнесется с пониманием к идее «пробежки», но он не уверен, что сможет сидеть достаточно долго, чтобы не обращать внимания на то, как его спина протестует против участившихся поездок на машине. Он окинул взглядом место, где они сейчас остановились. Ничего особенного, немного более роскошное, чем предыдущее, если судить по слегка проржавевшим перилам. Нил обращает внимание на пожарные лестницы, пытаясь размять пальцы ног. Багажник щелкает в такт с другой частью его позвоночника, которую, как он уверен, он только что переставлял: Эндрю собрал некоторые из их вещей по дороге в комнату. Нил не сразу следует за ним, продолжая хрустеть всеми суставами костяшек пальцев. Когда не остается ни одного, он снова сворачивает шею, вытягивает руки над головой, пытаясь вытряхнуть все, что накопилось между суставами. Не в силах больше оттягивать неизбежное, он хватает свою сумку, – которую переложил в багажник во время их последней остановки, уверенный, что Эндрю не собирается брать ее снова, — и готовится к еще одному бессобытийному дню. Еще слишком рано задерживаться в отеле, но Эндрю никогда не говорил, что они будут много делать в любом из городов, в которых они оказались. Нил не может представить себе, что хочет делать с Эндрю в тех городах, в которых они оказались. Список был длинным, и если эта первая поездка была хоть чем-то, от чего можно было оттолкнуться, то остальные будут растягиваться дальше. Концепция развлечений может быть потеряна для них обоих — по совершенно разным причинам. Хотя, просто быть в новом городе — это освежающе. Новый — значит, без следов, а без следов — значит, в безопасности. Только на мгновение. Войдя в комнату, Нил сразу же заметил что-то неладное. Сначала он думает, что дело в том, что Эндрю нет рядом, но что-то становится понятным только тогда, когда Эндрю озвучивает это. — «Односпальные кровати» были единственным доступным вариантом, — говорит Эндрю из ванной комнаты, из-за угла доносится звук перетаскиваемых вещей. Нил тупо смотрит на него, пытаясь понять, что это значит. Эндрю заканчивает мысль за него. — Побеспокойся об этом позже. Уставившись на маленький диванчик, Нил думает, что это вряд ли справедливо, но потом вспоминает, с кем имеет дело. Он спал на худшем и на еще худшем. Диван с рваными швами и потертыми подлокотниками может быть даже облаком. Он поставил свою сумку между диваном и стеной, как раз в стороне от двери. Достав из заднего кармана карту, он раскладывает ее на кровати, отмечая остановки, которые они сделали, и время, которое им понадобилось, чтобы добраться сюда. То, что Эндрю шел впереди, было очень кстати, учитывая их время. Сэкономив час или два, Нил тем самым приблизился к цели; возможно, это единственное, за что Нил не будет осуждать Эндрю в конце всего этого. Заполнение времени между сегодняшним и завтрашним днем для Нила не новость, и он готовится изучать свою карту до конца дня, планируя все наперед, пока Эндрю делает третий за день перекур. Судя по всему, «работа с Беглецами» — это работа на полный рабочий день, причем очень напряженная. После трех сигарет, выкуренных Эндрю во время перекура, Нил почти забыл, что Эндрю здесь, затерявшись где-то на пути в Денвер. Часть его самого хотела присоединиться, почувствовать знакомое жжение на кончиках пальцев, но другая часть была не настолько горда, чтобы попросить. Он всегда мог купить еще одну пачку на следующей остановке. Стук в окно вернул его в настоящее, голова Эндрю повернулась настолько, что его было слышно через стекло. Они выходят. О том, чтобы оставить свои вещи, не может быть и речи, но Эндрю стучит ботинком по ящику в комнате, когда проходит мимо, чтобы взять свою куртку. Нил не уверен, что она выдержит нападение людей, от которых он бежит, но объяснять это — бессмысленная борьба. Без своих вещей и более или менее вынужденно осматривая достопримечательности, Нил испытывает то же чувство, что и в Нью-Йорке: незащищенность. Он следит за улицами, которые они проезжают, не зная, нужно ли ему держать их в голове. Ящики с замками тяжелые, но не непробиваемые. Он сам вынесет их, если понадобится. От их шагов исходит запах озона, сапоги Эндрю стучат по бетону и звенят в ушах Нила. Дождь позволяет слиться с толпой, и он находит небольшое утешение в серости; зонтики, проплывающие мимо, как маленькие щиты от посторонних глаз. Похоже, это единственное, к чему Эндрю не подготовился: он прячется под навесами патио и натягивает капюшон, пока они идут. Нил следует его примеру, натягивая рукава до костяшек пальцев и еще глубже зарываясь в толстовку. Без «гида» и без реального направления, прогулка становится знакомой. Он здесь не был, но город похож на любой другой: потрескавшиеся тротуары, крошащиеся кирпичи, безымянные лица. Быть потерянным — это свобода, и Нил снова и снова ходил по этой улице. Заблудившись в путешествии по ненадежной полосе памяти, Нил едва не сталкивается с Эндрю; они останавливаются перед одним из одинаковых баров, мимо которых они проходили. Нил все еще не понимает, почему они не могли снова заказать еду на вынос, но боль в суставах понемногу утихает по мере прогулки по городу. Эндрю не сказал, зачем они куда-то идут, но у Нила закралось подозрение, что, судя по количеству сигарет и тому, как трепещут пальцы Эндрю, ему тоже не терпится двигаться. Нил, всегда помнящий о своем личном пространстве, делает шаг назад, позволяя Эндрю сделать выбор. Преимущество раздельного питания в том, что Нил никогда не мог позволить себе быть разборчивым. Для этого нужно было бы выработать любимый вкус. Он знает, что ему не нравится, как только попробует, но если учесть, что обычно ему приходилось это делать? Было нетрудно выбирать между едой и отсутствием еды. Иногда. Эндрю умеет заставить Нила быть противоречивым. Когда они входят в двери бара и выходят на закрытый внутренний дворик, над головой гудят лампы отопления. Нил не уверен, уловил ли Эндрю его дискомфорт от тесноты в помещении или просто хочет еще покурить, но в любом случае он рад. Вновь обретенное тепло окрашивает кончики его ушей, щеки румяные от перемены температуры. Нос Эндрю выглядит точно так же, когда официантка выходит, чтобы завязать разговор. Он заказывает пиво и, не глядя, передает Нилу меню. Нил оставляет его висеть в воздухе и заказывает воду. Люди проходят мимо небольших перил, и Нил проводит пальцами по мокрому металлу, вода стекает по бокам. Сигарета Эндрю шипит, дождь просто смахивает кончик и тушит ее. Он пытается вернуть ее к жизни, прежде чем отбросить в сторону. Когда Эндрю откидывается назад, чтобы прикурить еще одну сигарету, Нил задает вопрос, который горит в его мыслях: — Я не понимаю, что ты получаешь от всего этого. Он смачивает кончики пальцев, перебирая ими по перилам. — Я тебя терпеть не могу — и я знаю, что это общее чувство. Значит, твой план состоит в том, чтобы… что? Запереть нас вместе в машине на неделю? Какой в этом смысл? Зачем затягивать? — Осторожно. Еще немного, и ты перестанешь плавать. — Это именно то, что я имею в виду: загадочный бред. Если я такой тупой и раздражающий, зачем заключать сделку? Ты настаивал, что я уже задолжал до всего этого… — Нил неопределенно жестикулирует между ними. — Что даст еще одна сделка, если я не могу заплатить по первой? И ты даже не скажешь мне, что я должен сделать, чтобы сделать это? Нил не может устраивать такой садомазохизм над разбитым окном. С таким же успехом можно высадить Нила на обочину. Его ошибочная надежда — вот что заставляет Нила все еще стоять здесь, кончики пальцев начинают синеть от холода. Ткань его рукава изнашивается быстрее, чем обычно, из-за того, что он тянет за нее. Она не высохнет быстрее только потому, что он этого хочет. — Зачем вообще мне верить? Что действительно заставило Эндрю стоять здесь? — Я не верю ничему, что ты говоришь, — легко отвечает Эндрю. — Ты верил в Балтиморе. Эндрю опирается локтями на перила, еще раз испытывая судьбу, затягиваясь сигаретой. Дождевая вода просачивается в его куртку в том месте, где она соединяется с металлом. — Некоторые вещи нельзя подделать. Нил пытается вспомнить, что он мог сказать достаточно убедительного, чтобы изменить мнение такого человека, как Эндрю. Может быть, это было во всем том, чего он не сказал. Их заказы приняты, еда доставлена как раз в тот момент, когда дождь превратился из мороси в ливень. Предложив им пройти в дом, Эндрю поднимает их тарелки и уходит, Нил следует за ним. Все происходит так быстро: рука, хватающая его, когда он направляется внутрь, подобно выстрелу, дающему старт гонке, регистрируется в его сознании только после того, как он бежит. Это инстинкт, и Нил возвращается к тому, что он знает: кровь бьет ключом, голова раскалывается, а в ушах стоит звук его собственного неровного дыхания. Сняв с плеч сумку, он протискивается мимо людей в толпу. На земле уже скопилась вода, и он едва не попадает в водосток, споткнувшись о бордюр. Где-то позади него сигналит машина, но он не останавливается, чтобы посмотреть, виноват ли он, и ныряет в переулок. Они опасны, в них часто один вход и нет выхода. К счастью, по другую сторону этой улицы он есть, а единственным препятствием является ограждение из цепей. Она мокрая от дождя, и пальцы Нила скользят по металлу, когда он карабкается вверх. Отдаленные шаги эхом разносятся по переулку, заставляя его еще больше соскальзывать, и он неуклюже тянется к вершине. Кто-то кричит, но он не слышит его из-за голоса матери, кричащей ему, чтобы он шел быстрее. Его ладони задевают ржавые стяжки, когда он подтягивается к вершине. Спуск вниз оказывается менее привлекательным, чем подъем. Он слишком тяжело падает на лодыжку, упираясь коленом, чтобы удержать свой вес на одной стороне. Цепь гремит позади него, когда что-то врезается в нее, и это снова поднимает Нила. Он не смотрит, что или кто, глаза устремлены вперед, и он старается, чтобы его походка была ровной. Он не уверен, как долго он бежит, и в какой части города он находится, когда уже стемнело. Краем глаза он видит, как оживают уличные фонари, а дождь утихает и тихонько стучит по небольшому бетонному туннелю, в котором он спрятался. Он держится достаточно далеко от входа, чтобы свет не мог его достать, но достаточно близко, чтобы заметить чье-то приближение. Смех с тротуара сверху эхом доносится до его маленького укрытия, и Нил впивается ногтями в рукав, где была рука. Мир вокруг него постепенно затихает, но отдых не приходит. Через некоторое время шум выводит Нила из его окопа, и он снова выбирается на улицу. Проверив время на часах близлежащего магазина, он убеждается, что час настал позже, чем он думал, а немногочисленные прохожие вокруг него либо пьяны, либо возвращаются домой. Кто-то теснее прижимает к себе куртку, и это напоминает Нилу о том, что его одежда прилипла к нему, как вторая кожа. Холод наконец-то настигает его, и озноб пробирается по позвоночнику. Он знает, что сам по себе он не оттает — слишком много лет он сталкивался именно с такой ситуацией. Обычно у него есть сменная одежда, но сейчас… Теперь у него ничего нет. Очевидно, что эта «сделка» была проигрышной с самого начала, но, может быть, теперь Эндрю поймет, отпустит его раньше времени. Заберет деньги и оставит его наедине с его собственными хреновыми делами. Безопасность и Нил никогда не могли находиться в одной комнате вместе, не говоря уже о том, чтобы идти рука об руку. Записки в его кармане говорят, что у него достаточно данных, чтобы отследить его до чего-нибудь важного. Провалы в памяти говорят о том, что он упустил все, что могло бы сохранить ему жизнь. Сердце, мягко стучащее в груди, тихое и неритмичное, говорит о том, что кто-то ему поверил. Он сказал кому-то половину правды, и ему поверили. Хочет ли Эндрю иметь что-то общее с Нилом сейчас — неважно. Его ноги, не обращая внимания на отсутствие разрешения, идут обратно по мокрым от дождя городским улицам. Он знает, что идет по правильному пути, когда проходит мимо внутреннего дворика. Свет выключен, табличка «Закрыто» обращена к выходу. Перепрыгнув ворота, он, должно быть, увидел сцену. Лодыжка Нила снова выходит на передний план его мыслей, запинаясь при ходьбе. Взглянув на свои ботинки, чтобы оценить ущерб, он ненадолго отвлекается от боли. На одном из них грязь до самых шнурков, на другом — черная потертость, что является ответом на его вопрос, заданный накануне: Понадобился всего один день, чтобы их износить. Через дюжину кварталов Нил замечает мотель, неоновая вывеска «свободных мест нет» на фасаде здания. По дороге через стоянку он опирается на ногу и замечает тонкий след дыма только на полпути. Эндрю опирается на багажник машины, глядя на улицу. Он снова переоделся, и Нил чувствует холод до самых пальцев ног при каждом мокром шаге. Его хромая нога волочится по камню, предупреждая Эндрю о его приближении, и Нил останавливается в нескольких ярдах от машины, когда его замечают. В этот момент он не знает, что сказать, его разум по дороге не подсказывает ему ни причин, ни оправданий. Эндрю тоже не дает ему возможности придумать его, бросает на землю довольно новую сигарету и спрыгивает с заднего сиденья машины. Эндрю оказывается на его месте прежде, чем Нил успевает моргнуть, рука впивается в его рубашку, пальцы сжаты так крепко, что Нил уверен, что она навсегда останется растянутой. У Нила не хватает сил сделать больше, чем откинуться назад на несколько дюймов, нога подворачивается, когда он морщится от веса, который он на нее накладывает. Эндрю смотрит вниз, чтобы увидеть проблему, его глаза сканируют Нила, словно он пытается оценить остальной ущерб, который представляет собой Нил в целом. Его плечи опускаются, а плечи Эндрю напрягаются, застывая, когда Нил опускает свой вес на другую ногу, теряя те несколько дюймов, которые он имеет над Эндрю. На этот раз он не пытается притворяться, что смотрит в глаза, усталые серые глаза встречаются с яростным янтарем. В каждом движении и в том, как рот Эндрю пытается нахмуриться, чувствуется гнев. Как будто Нил должен исправиться, положив руку ему на грудь, как будто молчаливые укоры Эндрю остаются неоцененными. — Кто-то тебя опередил, — пожимает плечами Нил, рубашка еще больше растягивается при движении. Это прижимает холод его одежды плотнее, и он сосредотачивается на небольшом тепле, которое излучает Эндрю. Нил продолжает, когда Эндрю не спрашивает. — Сломал лодыжку. Если бы внешность могла убивать. Не заботясь больше о своей персоне, Эндрю толкает Нила за шею в сторону их номера в мотеле. Это еще одно теплое утешение, но Нил не произносит его вслух, боясь, что оно может оказаться вкусным. Рука Эндрю не опускается до тех пор, пока ботинки Нила не упираются в пол ванной, грубый толчок и хлопок двери. В этот раз Нилу не нужно повторять дважды. Сама комната — это начало, тепло возвращается к кончикам его пальцев, когда он, шатаясь, снимает с себя одежду. Несколько поворотов ручки душа оказываются безрезультатными, где-то сломался клапан, поэтому Нил прибегает к ванне. Он нагревает ее до кипятка и ждет, пока она наполнится. Его лодыжка продолжает тупо пульсировать, выглядя не лучшим образом, но и не худшим. Утром он сможет приложить лед. Вывих — наименьшее из того, что его беспокоит. Это уязвимая ситуация, Нил балансирует на острие ножа между тем, что он должен делать, и тем, что он слишком устал, чтобы думать об этом. Погружение в ванну — это почти религиозный опыт, слишком горячая, чтобы быть комфортной, но достаточно горячая, чтобы не сразу почувствовать, как тепло уходит обратно в кости. Отдаленно он понимает, что легкий шок — это всего лишь бросок монеты, но он использует этот шанс. Он обхватывает руками ноги, вода доходит до подбородка, когда он опирается на колени. Ирония в том, что ему нужно было бежать раньше, не покидает его, пока его мысли мутно клубятся в воде. — Пьяница. Нил поворачивается, едва шевеля головой. Дверь все еще закрыта, но Нил видит каблуки Эндрю под щелью. — Пьяница? — Пытался выкурить сигарету, — говорит Эндрю без малейшего колебания. О, думает Нил. Он снова прислоняется щекой к колену. Значит, это все, что было. Он не может найти в себе силы посмотреть на эту реакцию как на юмористическую. — Можно я возьму одну? Между вопросом Нила и звуком шарканья за дверью проходит минута. Нил не поднимает глаз, пока не слышит, как начинает поворачиваться дверная ручка. Его адреналин подскочил, рука метнулась к бортику ванны, чтобы подтянуться и выйти. Ужасная идея с его стороны — согреться таким образом — ужасная идея из длинного списка глупых, включая его ошибку — забыть замок на двери. Хватка подводит его, и он поворачивается, чтобы упереться в… темноту коридора? Он различает плечо Эндрю, который сидит, прислонившись спиной к дверной раме, лицом к остальной части гостиничного номера. В его поднятой руке пачка сигарет, он машет ею один раз, и Нил ослабляет хватку, когда пачка скользит по полу к нему. Эндрю остается стоять лицом в сторону, и Нил выжидает еще немного, прежде чем протянуть руку к коробке. Он уже собирается попросить зажигалку, но останавливается, увидев, что она легла в коробку вместе с последними сигаретами. Нилу требуется несколько попыток, его пальцы скользят от воды, но в конце концов ему удается зажечь одну. Он кладет ее на край ванны, угли медленно догорают. Пожарная сигнализация в другой комнате — не проблема, Эндрю снял ее после их приезда. Нилу это показалось странным, но многое из того, что делает Эндрю, кажется странным, когда Нил не интересуется этим. Дым поднимается все выше и выше, пока не рассеивается в тусклом свете, а вместе с ним и часть прежней паники Нила. — Скажи мне что-нибудь, что не является ложью, — говорит Эндрю в темноту комнаты мотеля. Он задается вопросом, может ли он просто солгать. Нил поворачивается, чтобы посмотреть на затылок Эндрю через уже почти закрытую дверь. Он не может понять, следит ли Эндрю за ним или из-за него. Это еще одна вещь, о которой Нил не уверен, что ему стоит спрашивать. На этот раз никто не заметит разницы. Нил уже много лет не был правдив. Ближе всего он подобрался к ней за последнюю неделю: в синеве его глаз и захлебывающихся звуках, которые издает его горло, когда его захлестывает страх. Толчки в груди все еще продолжаются — не те, что при беге, но менее полые, чем раньше. Он знает, что приблизился к чему-то. Это нехорошо, но это надвигается. Даже без угрозы сегодняшнего вечера — пьяницы, у которого слишком большая досягаемость, и хватка, которой Нил начал бояться. Возникает ощущение, что он должен вести не подсчет, а обратный отсчет. Нил решает, что кто-то должен что-то о нем узнать, пока не осталось ничего, что можно было бы рассказать. — Абрам, — говорит Нил, подталкивая сигарету, которая, догорая, скатывается в ванну. Натаниэль обжигает себе язык и загорается в горле, если он произносит это вслух, но «Абрам» — это не ложь. Это не вся правда, но это не ложь, и Нил чувствует, как рушится еще одна маленькая часть его стены. Он не уверен, что сможет восстановить ее после этого. — Абрам? Кажется, что это слово должно быть тихим, произнесенным только как секрет для двоих. Может быть, сейчас так и есть. — Мое имя. — Какое? — Настоящее, — Нил вдавливает ноготь большого пальца в шрам на колене, которому уже много лет, но он все еще чувствует, как в него впилось разбитое стекло. Эндрю больше ничего не говорит на это признание, либо принимая это за правду, либо предпочитая не называть Нила. Он полагает, что это не имеет значения. Для Нила важнее сказать и быть услышанным, чем для Эндрю слушать и верить. — Я сказал, что отвезу тебя до Калифорнии. Ничего дальше, — говорит Эндрю через некоторое время. — И ничего до этого. Нил смотрит, как окурок катится в воду. Он подхватывает его, когда тот подплывает к нему, и бросает на пол рядом с ванной. — Или пока ты не поймешь, чего хочешь. Эндрю не отвечает, и Нил ожидает этого, но он тоже не уходит, его очертания в темноте — то, на чем Нил может сосредоточиться, когда белизна стен ванной становится слишком большой. Вода становится прохладной, и Нил ждет, пока холод снова не начнет проникать внутрь, прежде чем задумается о том, чтобы выйти. Движение воды должно быть слышно в коридоре, потому что Эндрю закрывает дверь — впервые он пошевелился с тех пор, как бросил Нилу сигареты. Это небольшая милость для истерзанной психики Нила. У Нила не осталось ничего, что он мог бы предложить, но доброта способна погубить человека так, как его всегда предостерегала мать. Как бы он ни был гол, теплый кусочек все равно лучше холодного. Признание шанса удержать голову над водой еще минуту, в конце концов, оставит его в море, но если он должен вскакивать от каждого толчка в ночи или прикосновения к его лицу, не лучше ли знать, что кто-то рядом? Присматривать за ним хотя бы из чувства долга — это еще одна пара глаз, а Нил уже устал оглядываться через собственное плечо. Его движения вялы, он тащится к двери, обмотав полотенце вокруг талии. Он опоминается почти слишком поздно, шрамы натянулись на коже, когда он подумал о том, что Эндрю видит еще одну разбитую мозаику из полуправд Нила. С той стороны двери раздается приглушенный звонок — Нил уловил, что Эндрю пошел за льдом. Дверь комнаты открывается и закрывается, и Нил видит, как тень Эндрю проходит мимо окна. Нил собирает себя в кучу, чтобы переодеться, снова тепло и сухо, когда он вспоминает о том, что с кроватями сплошная неразбериха. На диване лежат подушка и одеяло, и Нил думает, что это молчаливое подношение, когда Эндрю снова входит. Он бегло осматривает Нила, прежде чем поставить на стол пару бутылок воды и ведерко со льдом. Сев на то, что должно быть кроватью Нила, он начинает расшнуровывать свои ботинки. — Ты больше не будешь убегать. Он говорит это так, как будто это факт. Мышцы Нила решают за него, что он тоже должен сесть, и он занимает угол кровати. Он смотрит, как Эндрю методично распускает каждый шнурок. — Я не думал, что ты будешь ждать. — Бродячие собаки возвращаются, когда голодны. Интересная уловка. — Ты сказал, что веришь мне. — Я верю, что ты веришь в существование бугимена, — он снимает каждый ботинок и бросает их рядом с маленьким диваном. Они выглядят почти такими же грязными, как и ботинки Нила. Странно, учитывая решимость Эндрю пропустить лужу. — Это не то же самое, что поверить мне. Он смотрит на Нила, выражение его лица не поддается прочтению. — Ты перепрыгиваешь заборы по первому щелчку ветки, и ты хочешь, чтобы кто-то тебе доверял? Нил не может сказать, что означало, когда кто-то ждал его, злой, как Эндрю на парковке. Этот гнев ему знаком, он ушел, как ушла его мать. Есть облегчение в том, что кто-то знает, что он жив; что у него есть имя, лицо и пульс. Это еще одно доказательство его самого, помимо шрамов и давно утихших болей. Он — не история. Он не заинтересован в том, чтобы оставить след в мире, и не хочет жить вечно в мыслях другого — но свидетель? Я хочу, чтобы кто-то знал, что я был здесь. — Я хочу добраться до Калифорнии, — говорит Нил вместо этого, как бы опасно это ни было само по себе. Так много всего может пойти не так, так много неприятностей это может принести ему в конечном итоге. Меньше чем за неделю Нил успел нарушить все правила, которые вдолбила в него мать. Свидетель — опасная вещь, и сделка Эндрю не защитит даже его самого от того, чтобы в конце концов не попасть под перекрестный огонь. Нил не уверен, что сможет жить с таким чувством вины, но он не уверен, что проживет достаточно долго, чтобы это имело значение. — Я хочу дойти до конца. Он вспомнил, как однажды его мать сказала ему то же самое. Я хочу дойти так далеко, прежде чем мы остановимся. Нил послушался, потому что кто еще может знать лучше? В конце концов, она завела их так далеко. Наивная юность никогда не была свойственна Нилу, и он попеременно смотрел то на волны, то на то, как его мать хваталась за бок, словно могла заставить кровь остановиться. Возможно, произнесение этого вслух было началом конца.