Глава 25. Дом
17 мая 2026 г., 20:28
Жизнь Лисов превратилась в череду чёрных и белых полос, которые, казалось, не спешили сменять друг друга. Первых — чёрных — было катастрофически больше. Это не просто удручало, а методично вгоняло команду в состояние глухого отчаяния и апатии. Дух игроков надломился после недавних событий: если раньше их отношения нельзя было назвать тёплыми или дружелюбными, то теперь к привычному опасению примешались тяжёлые подозрения, недомолвки и затянувшееся молчание.
Шестеро студентов так и не раскрыли Ваймаку и троим сокомандникам, кто на самом деле виновен в случившемся с Энтони. Этим они вводили встревоженную Дэн в отчаянное подозрение и такой же бойкот. С этим можно было смириться и переждать напряжённый момент — стиснуть зубы и делать вид, что ничего не происходит. Только добивал факт: никто из команды не знал и не мог понять истинных причин поступка Миньярда. Совершить акт лишения себя жизни… С его-то принципами, с его железной хваткой и желанием защитить Кевина? Уму непостижимо! Это казалось диким, невозможным, словно земля внезапно пошла трещинами под ногами.
Позже ко всему имеющемуся прибавилась едва скрываемая нервозность и явный дискомфорт Аарона, Ники и Кевина, которые вместе со всеми смотрели матчи «Воронов». Остальная команда могла лишь с недоумением, в котором боролись интерес и беспокойство, гадать: куда подевался Веснински? Почему тот пропал с игр сразу после недели в Пальметто? Вопрос повисал в воздухе без ответа.
Тему с парнем Монстры между собой намеренно не поднимали — не потому, что не хотели, а потому, что попросту не знали, что сказать. Начало разговора застревало в горле, слова не находили выхода. Младший Миньярд из последних сил цеплялся за надежду, что всё не так плохо, что Натаниэль выкарабкается, что это не конец и их обещанный разговор, как и встреча состоятся в ближайшем будущем. В то же время Дэй, чьё лицо застыло маской каменного безразличия, потерял всякую веру в удачное стечение обстоятельств. Он не намерен обнадёживать себя снова, не после первого раза. История повторялась с пугающей точностью… Сейчас, как бы цинично это ни звучало, стоило думать о сезоне, а не о том, кто больше никогда не выйдет на корт.
Сложившаяся ситуация и неожиданные новости от комитета вынудили тренера пойти на тяжёлое решение. Эндрю пришлось принудительно выписывать спустя всего девять дней после начала лечения. Это было откровенно плохо для состояния парня. Никто не знал, чем обернётся такой рискованный шаг. Внесённые из-за каких-то внутренних перестановок изменения в расписании матчей кардинально скорректировали изначальные планы по реабилитации. Бетси Добсон, взявшая на себя полный контроль за процессом «очищения» Миньярда, находилась в крайней степени недовольства. Её подопечный не получит полноценную помощь — факт, который она, как профессионал, не могла принять без боли. Но деваться было некуда: Дэвид всегда ставил команду выше личных чувств, поэтому не мог рисковать их местом в первом дивизионе. Игроков и так не хватало, каждое тело на счету, каждое отсутствие — удар по и без того шаткому положению Лисов в рейтинге.
Со слов того же Ваймака, который, пусть и редко, но навещал его, Энтони очнулся спустя пару дней. Сейчас он шёл на поправку, но о возвращении на корт или даже о простом присутствии на тренировках не могло быть и речи. Врачи, осмотрев его, ставили хорошие прогнозы и обещали скоро выписать Кэнуэ, не видя смысла дальше держать его на больничной койке. Тони, услышав об этом, испытал облегчение — он был рад избавиться от неудобной одежды, противной еды и этого навязчивого запаха антисептиков.
О том, что произошло тем вечером в комнате Монстров, он говорить наотрез отказывался. При одном упоминании того дня Энтони мрачнел, уходил в себя, а его взгляд становился тяжёлым, почти непроницаемым. Ваймак во время посещений замечал, как в редкие минуты Тони не контролировал себя: со жгучей ненавистью смотрел на свою руку — на то место, где теперь отсутствовал кусочек мизинца; на шрамы покрывающие предплечья. Докапываться до подростка никто не стал. Если сам Энтони не хотел добиваться справедливости, не требовал возмещения — ни морального, ни физического — то и лезть в его душу было бесполезно и даже жестоко.
Другая часть команды тоже хранила молчание, отказываясь раскрывать подробности того, как были получены травмы их сокомандника. Ни угрозы, ни запреты, ни мольбы не действовали на просвещённых. Они замкнулись в своём кругу, и пробить эту стену было невозможно.
Что касается Эндрю, то, по словам всё той же Добсон, он на удивление хорошо переносил процедуры: стойко, даже пугающе спокойно переживал синдром отмены после долгих лет регулярного приёма препаратов. Постепенно он возвращался к своему исходному состоянию: исчезла маниакальная улыбка, пропал образ маньяка, который он так искусно носил маской. Оставалось лишь одно «но», которое тревожило Бетси больше всего на свете.
Не сразу, постепенно, по крупицам собирая доверие пациента, ей удалось разговорить его по поводу попытки самоубийства. Она до сих пор содрогалась от мысли, что Миньярд — всегда такой собранный, опасный, живучий — решился на столь радикальный и отчаянный шаг, как падение с крыши общежития. В её глазах Эндрю никогда не был слабым, скорее — глубоко травмированным. Он научился защищаться так, как считал нужным, и не было никого, кто наставил бы его, показал другой путь. Ни одного человека, которому бы он позволил себя направить.
Подробностей, которые могли бы пролить свет на случившееся, оказалось катастрофически мало. Да и успехом это назвать язык не поворачивался.
Однажды, во время возвращения с одной из процедур, когда медработники сопровождали парня в общем коридоре, Эндрю внезапно остановился. Замер как вкопанный, уставившись на кого-то в толпе других пациентов. Медики не успели ничего предпринять — он рухнул на колени, часто и прерывисто задышал, закрыл уши ладонями и принялся шептать, раскачиваясь вперёд-назад:
— Уходи! Ты мираж! Тебя здесь не может быть! Хватит меня мучить… Не надо, прошу тебя…
Никто из персонала не знал, как реагировать. Кое-как его довели до палаты, вызвали лечащего врача и Добсон. Уже наедине с ней, когда доктор убедился, что Миньярд не представляет ни для кого опасности, и оставил их вдвоём, подавленный, опустошённый парень — точно так же, как в первый день прибытия в Истхейвен — признался.
— Би, — голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Я вижу того, кого нет в живых. Звучит как бред, да? Он преследует меня… Раньше улыбался, а сейчас только смотрит. Ему грустно. Его глаза не дают мне покоя. Я хочу, чтобы он вернулся ко мне. Хочу увидеть, прикоснуться…
Бетси хотела задать вопрос, но он перебил её, не глядя.
— Не спрашивай. Я сам в этом виноват. Я уже и не знаю, кто он на самом деле. На меня смотрят разного цвета глаза, но оба принадлежат ему. Такие схожие имена — такие разные судьбы. Я прячусь от этого прожигающего меня голубого цвета… Что мне делать?
Тогда она не знала ответа. Не знали и её коллеги, которых она созвала на консилиум, чтобы проконсультироваться о побочных действиях некоторых препаратов. Могли ли они вызвать галлюцинации у её подопечного? Как бы ей ни хотелось считать себя хорошим специалистом, с таким случаем она ещё не сталкивалась. Эндрю мог быть каким угодно: опасным, жестоким, подозрительным, осторожным — но не испуганным. Не сломленным, словно нёс на плечах неподъёмный груз, имя которому — чувство вины. Он испытывал его перед кем-то достаточно близким, но почему?
Бетси так и не смогла найти ответ. Единственное, что оставалось ей и её коллегам — убедить Эндрю, что это всего лишь игра его сознания, вызванная успешным очищением организма и последствиями ломки. Не лучший способ, однако ничего другого им не пришло в голову, чтобы не усугубить состояние только нормализовавшегося пациента. Они делали это, как им казалось, во благо. Врали. Заставляли сомневаться в себе. Но делали это для него.
По окончании сильно укороченного срока лечения доктора были уверены в успехе своей методики: приступов, подобных тому, в коридоре, больше не повторялось. От ломки остались лишь минимальные последствия, с которыми парень мог справиться дальше сам, при поддержке Добсон. О «нём» Миньярд больше не говорил. На вопрос о том, видит ли он что-то ещё, отвечал коротко: «Всё в порядке» — или молчал вовсе.
Бетси не хотела давить на него чрезмерно, поэтому предприняла единственное, что могла. Пока парня не было рядом, психиатр позвонила Дэвиду с просьбой собрать команду в Норе, чтобы поговорить. К ним она поехала сразу, не делая остановки у общежития, не оставляя Эндрю одного. Первое время ему требовался ненавязчивый контроль и присмотр. Она надеялась, что остальная компания блондина сможет помочь с этим. Особенно Аарон — как самый близкий родственник, пусть их связь и была изранена годами молчания и недопонимания.
Эндрю она не стала брать с собой на встречу с командой. Тот задремал по пути и не проснулся даже после того, как Бетси остановилась у корта.
Стоило ей оказаться в комнате отдыха, как десять пар глаз устремились на неё. Кроме игроков и тренера, решила поприсутствовать и Эбби — её лицо было бледным, она волновалась за Эндрю не меньше, если не больше остальных.
— Всем добрый день, — поздоровалась психиатр и в ответ услышала неуверенные, сбивчивые приветствия. — Не буду ходить вокруг да около. Вам известна ситуация, с которой столкнулся ваш сокомандник, — увидев непонимающий взгляд от пары человек, она пояснила. — Сейчас разговор идет об Эндрю. Не будь необходимости, я бы не прервала реабилитацию так рано, но ситуация вынуждает нас изменить планы, — она бросила короткий, но выразительный взгляд на Ваймака, который с достоинством его выдержал. — Сейчас он стабилен и в своем ритме приходит в норму. В связи с ранней выпиской у меня к вам несколько просьб.
— Говорите, доктор Добсон. Мы сделаем всё что сможем, — подала голос Дэн. В её тоне слышалась твёрдость, но сжимающие подлокотники кресла пальцы выдавали напряжение.
Произошедшее с Миньярдом выбило её из равновесия даже больше, чем критическое состояние Энтони. Вот от кого, а от Монстра она никак не ожидала такого безумного — даже по его меркам — поступка. «Что же с ним всё-таки произошло?» — этот вопрос мучил её, но ответа не знал никто. Были только неоправданные догадки, которые разбивались о глухую стену молчания. Монстры вообще отказывались комментировать и даже озвучивать предположения. Команда не могла поверить, что такой несгибаемый, сильный человек, как Эндрю, мог пойти на попытку лишить себя жизни, позабыв об обещании защищать Кевина и брата. «Хорошо, что Рене оказалась рядом» — пронеслось в голове у каждого.
— Во-первых, — продолжила Бетси, обводя взглядом комнату, — если кому-то что-то известно — скажите мне. Это очень важно! Можете позвонить, приехать ко мне в офис, написать анонимное письмо — что угодно. Мне хотелось бы разобраться и понять, как помочь вашему другу. Что могло спровоцировать его на такой поступок. Я так и не смогла выяснить его мотив…
Лисы видели, как тяжело ей даётся признание собственной беспомощности. Психиатр, которая привыкла держать всё под контролем, сейчас выглядела почти уязвимой.
— Во-вторых, — голос стал строже, — не упоминайте, пожалуйста, при нем голубой цвет. Он на него плохо реагирует и может выдать реакцию, с которой вы не справитесь без моей помощи.
Сэт скосил взгляд в сторону Ники, Аарона и Кевина. Те со стороны казались абсолютно равнодушными — будто услышанное их вовсе не касалось. Но суждение это было обманчиво. Слишком обманчиво…
— Чего нам ожидать? Мы вообще-то с ним в одной комнате живем, — взволнованно протараторил Хэммик, теребя край своей кофты. — И почему именно голубой?
Три человека стали свидетелями падения Миньярда в отчаяние и безумие. Они делали вид, что не замечают изменений в поведении соседа. Аарон не доверял доктору, хотя и считал её хорошим специалистом. Рассказывать ей, что виной состояния брата, скорее всего, стал мёртвый человек — первая осознанная привязанность Эндрю, которую тот по глупости, по своей дурацкой гордости… «проебал»? Нет. Аарон не собирался подставлять никого, поэтому, сохраняя на лице маску ледяного спокойствия, вёл себя как обычно: равнодушно, с привычной щепоткой раздражения.
Кевин же разочаровывал — в первую очередь самого себя. Верная догадка пришла к нему только после слов о голубом цвете. Услышав это, он заметно побледнел, сложил руки перед собой, чтобы никто не заметил дрожи. Дэй не мог выкинуть из головы последний разговор с Жаном. Он много думал о том, что мог бы сделать, если бы был хоть немного внимательнее. Если бы не прятал голову в песок. Однако было поздно. Люди не возвращаются после встречи с Балтиморским Мясником. Нельзя было запудривать себе голову лишними сомнениями и ненужными эмоциями, когда у них есть шанс выйти в финал. Изменить уже ничего нельзя.
Ники, всё ещё до конца не понимая ситуации, рассчитывал, что друзья Натаниэля пошутили. Что они просто запугали их, чтобы в следующий раз не чудили. Поменять своё мнение пришлось после интервью Рико Мориямы в конце их последнего матча. Тот не смог ответить, в каком состоянии его игрок и сколько времени потребуется на восстановление. Разве это не подтверждение слов француза? Ники, если и хотел пойти к Добсон, чтобы выложить всю известную информацию, передумал от одного взгляда кузена. Аарон предупредил его — не делай глупостей, о которых потом крупно пожалеешь. Сжавшись в кресле, Ники предпочёл послушать более умного человека.
— Не могу ответить точно, но, кажется, он ассоциирует этот цвет с кем-то в своем разуме. До Нового года лучше вообще не покидать пределов университета, кроме выездных матчей; не волновать никакими новостями и избегать конфликтов. Создайте ему спокойную атмосферу и приглядывайте. Не надо навязываться — просто будьте рядом и ведите нейтральные разговоры. Что-то мне подсказывает: спасаясь, подсознание спрятало травмирующие воспоминания глубоко от сознания. Ваша задача — не вызвать триггер. Все понимают, что это?
— Красная тряпка, которая провоцирует быка на нападение, — отозвался Мэтт, стараясь объяснить так, как он сам смог понять.
— Неплохой пример, — улыбнулась парню Бетси, но улыбка вышла усталой, почти вымученной. — Если вам нечего мне сказать, я попрошу Аарона спуститься со мной и забрать брата. Эндрю сможет приступить к тренировкам завтра. Сегодня лучше оставить его в покое, дать возможность адаптироваться и привыкнуть к новым… ощущениям. Он давно не чувствовал себя свободным. Надеюсь на вас, ребята. Аарон, пойдем.
Корт они покидали в тишине. Только выйдя на улицу, Добсон решила прервать молчание.
— Ты же что-то знаешь? — спросила женщина без тени обвинения. Только констатация факта.
— Не понимаю, о чем Вы.
— Я не буду пытать тебя расспросами, Аарон, — она остановилась, взглянув ему прямо в глаза. — Просто хочу удостовериться, что ты понимаешь всю серьезность произошедшего с твоим братом.
Миньярд-младший не отвечал, пока они не приблизились к машине. Холодный ветер трепал его светлые волосы, но он, казалось, не замечал этого.
— Я всё понимаю, — глухо отозвался парень, только сейчас поднимая взгляд. В его глазах читалась такая же усталость, граничащая с опустошением. — Но жалеть его после случившегося не собираюсь. Он виноват, — слова прозвучали как приговор. – Но я обещаю, что мы присмотрим за ним. Разбудите его сами? Не хочу получить новые синяки.
Бетси тяжело вздохнула, открыла дверь машины и осторожно коснулась плеча Эндрю, который всё ещё спал, свернувшись на заднем сиденье. Ей оставалось только надеяться, что эти несколько недель — до Нового года — пройдут без новых срывов. И что голубые глаза, которые мерещатся её пациенту, останутся лишь плодом больного воображения, а не предвестником чего-то более страшного.
***
Как врачи и предупреждали Ваймака, Энтони выписали, убедившись в его стабильном состоянии. Возвращение в университет состоялось спустя неделю после Эндрю. Счастья команде это не принесло. Наоборот, по раздевалке словно разлилось тяжёлое, липкое предчувствие — новый виток проблем, скандалов и неприятностей. Чем именно оно было вызвано, никто не мог объяснить даже самому себе. Может быть, слишком тихим взглядом Эндрю. Может быть, тем, как Кэнуэ с неприязнью осматривал каждого игрока. А может, просто воздух стал другим — спрессованным, как перед грозой. Блондин к моменту выписки новичка пришел в себя настолько, насколько это вообще было возможно. Он более-менее свыкся с новыми-старыми ощущениями — теми, о которых успел позабыть за годы, проведённые под воздействием дряни, въевшейся в кровь. Было почти приятно больше не подчиняться действию препаратов: не улыбаться, когда не хотелось, не чувствовать эту ватную отстранённость. Но нашлись и минусы. В ясном разуме мысли набросились на него, как голодные псы, — одна острее другой. Они роились, путались, накладывались друг на друга, и делиться ими с кем бы то ни было Миньярд не собирался. Он вообще больше никому не собирался ничего открывать. И с кем, спрашивается, поделишься так, чтобы снова не загреметь в больничку? Снова оказаться под надзором, под этими опасливыми, изучающими взглядами медбратьев и психологов, которые пишут что-то в своих блокнотах? Нет, это не входило в его планы. Совсем не входило. Он не собирался поддаваться боли и отчаянию. Не снова. Тот поступок на крыше был глупым, импульсивным, недостойным даже его. Но забыть то, что предшествовало этому, он не мог. Точнее — кого. Нил. Или Натаниэль. Эндрю уже и сам не знал, как его звать, да и не хотел знать. Беглец с разноцветными глазами не покидал его больной, воспалённый разум ни на минуту. С того самого дня, как всё случилось, тот не сказал больше ни слова. Его глаза — голубые-голубые, почти прозрачные — всегда были рядом. Они мерещились в тени под кроватью, в отражении оконного стекла, в серой стене больничной палаты. Бороться с этим не осталось сил, поэтому Эндрю решил смириться. Пусть будет. Этакое напоминание о собственной глупости и загубленной жизни. Но где-то глубоко внутри, куда он сам боялся заглядывать, теплился вопрос: сможет ли он когда-нибудь довериться кому-то так же, как тому рыжеволосому парню? Тому, кто смотрел на него в редкие искренние моменты так, будто он, Эндрю, был чем-то ценным? Сможет ли простить себя? Найти силы идти дальше? Пока что в его голове были только побег и желание заглушить эту тянущую, ноющую боль «крекерами» или крепким алкоголем. Но он не делал ни того, ни другого. Просто лежал, смотрел в потолок и считал вдохи. «Няньки», как он про себя окрестил соседей по комнате, находились в зоне видимости всегда. Они не спускали с него глаз, и это бесило даже больше, чем сама боль. Даже курить он стал, не выходя из комнаты, — открывал окно, выпуская клубы дыма в холодный воздух, лишь бы не слушать кудахтанье этих перепуганных кур. «Точно Пчёлка постаралась. Им бы мозгов не хватило на такой тотальный контроль» За время лечения из него выкачали не только остатки дурмана. Исчезли и эмоции — те, что помогали бороться с надоедливыми сокомандниками. Ругаться, угрожать, даже просто доставать ножи было откровенно влом, а идиоты этим пользовались без всякого стеснения. Больше всех, как обычно, выводил из себя Ники. Его неуёмный оптимизм, громкий голос, вечные попытки обнять — всё это действовало на нервы не хуже задрота Дэя, который в любую свободную минуту пересматривал свои матчи и теперь то и дело бросал на Эндрю взгляды, полные такой откровенной жалости, что хотелось вырвать ему глаза клюшкой. Аарон оставался прежним — вечно занятым, раздражительным и, как ни странно, комфортным. Брат не сочувствовал и не показывал никакого «особенного» отношения. Вёл себя так, словно ничего не произошло. Словно Эндрю не пытался спрыгнуть с крыши. И это было… почти хорошо. Даже остальная команда взяла за обязанность каждый день интересоваться его самочувствием и настроением. Элисон приносила печенье, Мэтт пытался шутить, Рене молчаливо сидела рядом. Но всё это разбивалось о стену безразличия и молчаливого недовольства. Тренер тоже наблюдал — издалека, ничего не говорил, только хмурился. В их ситуации с этим дурацким изменением расписания Ваймаку было достаточно того, что Эндрю просто выйдет на поле. Лишь бы их не отстранили от игр. С Кэнуэ у всех сложились натянутые отношения, никто этого не скрывал. Старшекурсники не замечали от него ни малейшего желания общаться. Его высокомерие отталкивало даже таких компанейских людей, как Дэн и Мэтт. Парень был сам себе на уме, не хотел прислушиваться к чужим советам, любил выводить сокомандников из себя, грубил и огрызался. Даже Кевин, который до поры до времени сносно терпел собственное протеже, сейчас не хотел заниматься с ним от слова совсем. Он не подпускал Кэнуэ ближе, чем на десять метров, и на любую попытку заговорить отвечал ледяным молчанием или отмахивался, ссылаясь на занятость. Парень откровенно бесил его своей болтовнёй, отнимал драгоценное время подготовки к матчу — на просмотр записей, отработку ударов, нервное накручивание себя. Кевин поддерживал в себе силы только благодаря мыслям о предстоящей попойке после игры, где он напьётся в хлам в Колумбии. Хоть так — через алкоголь и темноту — сможет выбросить из головы лишнее, развязать тот тугой клубок нервов, который скрутил его ещё в день приезда Моро и до сих пор не отпустил. Второй номер впервые был так благодарен Эндрю: тот не потащил Кэнуэ ни раньше, ни сейчас на проверку в их место отдыха. Не привёл его в «Райские Сумерки», не устроил допрос. За это Дэй был почти признателен. Энтони такое стечение обстоятельств не устраивало категорически. С одной стороны — кумир, который забросил его подготовку, даже не объяснив причин. С другой — тренер, который не желал слушать. Он не считал, что нуждается в отдыхе и восстановлении. «Спасибо, наотдыхался на больничной койке» — думал он, сжимая кулаки. Он хотел наравне с другими выйти на поле и добиваться победы. Однако Эбби запретила ему участвовать в матчах до Нового года, и Ваймак, как обычно, поддержал её решение. И только сейчас Кэнуэ понял окончательно: у него нет союзников в стенах этого чёртова университета. Ни одного человека, который встал бы на его сторону. Это удручало. Это бесило до скрежета зубов. Заводить близкие отношения ни с кем, кроме Кевина, он не планировал и до сих пор считал, что поступает правильно. Но чем же было вызвано такое нежелание сближаться с командой? Просто он не видел смысла тратить время на посредственность. Таких и так вокруг было в избытке. Никто в этой команде его не заинтересовал. Никто, кроме Дэя. Его целью был и оставался только один человек — Кевин, его бывший кумир. Тот, чьё мастерство и упорство поражали воображение Тони много лет назад. Энтони тогда стремился к такому же результату — к идеальному удару, к идеальной игре. А потом случилось то несчастье, и вся прежняя любовь прошла. Сменилась жгучим желанием доказать второму номеру, что он, Кэнуэ, тоже чего-то стоит. Что он сможет превзойти. Это стало единственной целью, заставляющей двигаться вперёд и ждать их следующей встречи. И она случилась. Дэй сам приехал, чтобы завербовать его в «Лисы». Тони тогда не поверил своей удаче. За время поездки в университет он свыкся и начал прикидывать, как достичь желаемого. Он хотел не просто доказать бывшему кумиру свою значимость. Он хотел унизить его. Ранить гордость. Добиться признания от зрителей — чтобы про Кевина Дэя, принца экси, все забыли. Выбросили, как отработанный материал. Но кто же мог предугадать, что на шахматной доске появится тёмная лошадка по имени Натаниэль Веснински? Выскочка, воображала, просто раздражающий тип, который непонятно как попал к Воронам. Да ещё с этой его предательницей сестрой. Мерзавец, занявший все мысли Кевина и всё внимание публики. «Ничего, — думал Кэнуэ, — до этой мыши я рано или поздно доберусь. И отомщу за все свои страдания. Сделаю ему так же больно, как сделал он мне» Слова того Ворона о следующей встрече вызывали толпу мурашек, но вместе с ними — волну предвкушения. Если раньше он не знал, как добраться до этого парня, то после встречи с одним человеком у него появились союзник и надежда на отмщение. И правда — прекрасное стечение обстоятельств. В тот момент, когда Кэнуэ был больше всего сбит с толку и дезориентирован, ответ пришёл сам. Кто-то предложил план, объяснил свои мотивы, протянул руку. Причин отказать не нашлось. Он больше не был одинок в своей ненависти к Веснински. Пошёл к чёрту Кевин Дэй. Пошли к чёрту Лисы и Вороны, которые не смогли разглядеть потенциал в таком человеке, как Энтони Кэнуэ. Они никто. Скоро правда всплывёт наружу. Тогда они увидят, как сильно недооценивали его — восходящую звезду, незаменимого нападающего. Он займёт место Мориямы. Общественность узнает имя нового Короля.***
Фасад университета Эдгара Аллана встретил Натаниэля солнечной, но колючей погодой — той самой, когда небо сияет голубизной, а воздух кусает щёки лёгким морозом. Территория общежития дремала в непривычной тишине, и эта пустота внутри Гнезда ощущалась почти противоестественно. Обычно по выходным общее пространство гудело, как растревоженный улей: в креслах, свернувшись калачиком, сидели девушки — листали конспекты, перебрасывались ленивыми фразами или готовили что-то простое на скорую руку; парни составляли им компанию либо сгрудившись обсуждали недавно прошедшие матчи других команд. К большинству из них Вороны относились ровно — уважали сильных, таких как Троянцы; не контактировали со слабыми. Исключением из всех, разумеется, были Лисы. Эти выскочки, по мнению Натаниэля, позорили саму суть экси, превращая игру в дешёвый балаган. Он смотрел пару их матчей, но ничего выдающегося там не наблюдалось и навряд ли ситуация измениться без должного уровня мастерства и дисциплины. Ваймак же был скорее опекуном, чем тренером, не знающим когда стоит дать «по жопе ремнем», а когда «похвалить». Безобразие чистой воды. Сегодня же Гнездо молчало. Ни смеха, ни споров, ни стука посуды — только гул вентиляции и далёкий сквозняк, гоняющий пылинки в пустых коридорах. О причине массового исхода Натаниэль, естественно, не знал. Загружать голову не хотелось, выяснять тем более. Какое ему дело, куда каждый из игроков подевался в свой законный выходной? Рано или поздно все соберутся — встретятся, обнимутся, обменяются колкостями и пару подзатыльников. А пока… пока ему хотелось проникнуться аурой родных стен. На удивление здесь чувствовалось спокойствие, словно он в безопасности. Слишком долго он ждал этого возвращения, слишком сильно скучал по самому воздуху Гнезда — тяжёлому, пропитанному потом, амбициями и странным, почти семейным напряжением. О его приезде не знал никто: ни тренер, ни тем более семья, в которую, как решил Натаниэль, теперь включен и Рико. Люди с фамилией Морияма стали с недавних пор окружать его повсеместно. Ставить кого-либо в известность Веснински посчитал занятием бесполезным. Хотелось сделать сюрприз. Не громкий, театральный, а тихий — просто войти, дать себя увидеть и понаблюдать, как меняются лица. Ему нужно было это мгновение узнавания, это подтверждение, что он вернулся туда, где его всё ещё ждут. А ещё — морально подготовиться к тому, что последует за удивлением. За реакцию остальных он не переживал: удивятся, разозлятся, отпустят пару едких комментариев — переживёт. Но близкие… Что говорить Жану, он так и не придумал. Мысли разрывались на неравные, кровоточащие половины: одна кричала «не смей врать», другая шептала «он не примет того, кем ты стал». С Аллен было проще — с ней его разум давно достиг хрупкого, но ясного консенсуса: она поймёт. Единственная, кто способен выслушать, не перебивая, и принять трезвое решение. А вот с Рико… Ему Натаниэль собирался преподнести другие новости — изменение статуса своих отношения и заманчивое предложение, способное переключить внимание капитана с первого потрясения. С точки зрения логики следовало первым делом пойти к тренеру: доложить о прибытии, о состоянии здоровья — или хотя бы о его подобии, — выслушать всё, что Морияма о нём думает, и принять заслуженную порцию недовольства. Однако ноги, словно обладая собственной волей, несли его в жилое крыло. Хотелось увидеть её. Или брата. А лучше — обоих сразу. Увидеть и убедиться: он вернулся домой. Дверь в комнату поддалась без усилий — ручка провернулась мягко, без скрипа. Значит, внутри кто-то есть. На мгновение Натаниэль замер, перевёл дыхание — глубокий вдох, медленный выдох, как перед броском, — и вошёл. Еще на пороге нашёл глазами ту, кого искал. Аллен лежала на ковре между кроватями, словно ей не было дела до условностей, и читала книгу, подперев голову ладонью. На звук петель она подняла взгляд, и её лицо в один миг сменило выражение с сосредоточенного на ошеломлённое. Глаза расширились, губы приоткрылись — искреннее, детское неверие в реальность происходящего отразилось на нём так ярко, что Веснински едва сдержал неуместный смешок. — Привет, принцесса, — мягко, почти невесомо произнес он. — Обнимешь или так и продолжишь лежать на полу? Второй раз повторять не пришлось. Кэнуэ отмерла — книга отлетела в сторону, — подорвалась с ковра с той резкой грацией, которой отличались спортсмены, и бросилась в его открытые, ждущие объятия. Натаниэль поймал ее, сомкнув руки, чувствуя, как подруга буквально вжимается в него, цепляясь за плечи. Теплая, живая, скучающая так же отчаянно, как и он. — Ты вернулся… — выдохнула она. В этих двух словах было больше, чем просто констатация факта. Реальность случившегося отказывалась укладываться в голове. — Как ты? Почему не звонил? Мы так боялись, что ты больше не вернешься. Что произошло? Почему ты так долго не возвращался? Вопросы сыпались один за другим, быстрые и сбивчивые, и каждый заставлял его чувствовать вину всё острее. Он прижал её крепче, уткнулся подбородком в макушку. Дурак. Какой же дурак — заставил волноваться этого прекрасного человека. — Всё в порядке, — мягко прервал он поток её тревоги. — Со мной теперь всё хорошо. Не буду врать: мне потребовалось время, чтобы восстановиться и прийти в себя после произошедшего, поэтому и не мог вернуться раньше. Сейчас всё действительно хорошо, — он осторожно отстранил лицо Аллен от своего плеча, большим пальцем нежно провёл по её скуле, стирая несуществующую слезинку. — Я тоже безумно по вам скучал. Теперь я дома и никуда не денусь. Она держалась из последних сил — Натаниэль видел это по тому, как подрагивали её губы, как напрягалась челюсть, — но последние слова сломали барьер. Слёзы потекли по щекам, и он спешно, почти неловко принялся утирать их ладонями, продолжая шептать, что они снова вместе, что всё вернётся на круги своя, что ему искренне жаль. Не отпуская, он мягко подтолкнул её к своей кровати. Они сели, прижавшись друг к другу, и на несколько минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами. — Давай я позвоню Жану? — предложила Аллен, когда дыхание выровнялось. Голос еще звучал надрывно, но в нем уже слышался знакомый тон. — Он уехал к сестре, но примчится, как только услышит о тебе. Ты же это лучше меня знаешь. Идея была заманчивой. Багета хотелось увидеть до зубного скрежета, несмотря ни на что. Но было дело, которое следовало обсудить именно с ней, пока никто не мешает. — Погоди, — Веснински взял её руки в свои и принялся машинально растирать прохладные ладошки, чувствуя, как под его пальцами кожа постепенно теплеет. — Я хотел поговорить о том, что Жану пока знать не стоит. Точнее, мне нужен твой совет как лучше поступить. Выслушаешь? Девушка кивнула — без колебаний, всем своим существом обратившись во внимание. Натаниэль выдохнул и решил почти ничего не скрывать. Почти — потому что целостный рассказ погрузил бы её в ту тьму, из которой он сам еще не выбирался. Он начал издалека: бегство, организованное Мэри; спешные сборы, ощущение загнанного зверя в течение многих лет. Потом — предательство. Масштабные планы матери и дяди, в которых ему отводилась роль пешки, марионетки. Личность Нила — фальшивая, выжженная, но за время приросшая к нему, как вторая кожа. Встреча с Лисами и собственное не поддающееся логике чувство к Миньярду. Оно возмущало его самого до дрожи: острое, колючее и в то же время якорное — то, ради чего Нил был готов вернуться. Отдых в Балтиморе после кошмара Истхейвена (о самой неделе в больнице и отношениях с Ичиро он умолчал — не сейчас), долгая дорога обратно, мысли, терзавшие в пути. В подтверждение своих слов он достал телефон и показал Аллен фотографию спящей Элли — та была умиротворённой, совершенно не похожей на девочку, знавшую о тёмной стороне мира. Потом отобранные снимки из семейного альбома, которые больше всего зацепили при рассмотрении в первый раз. И наконец добытый с огромным трудом совместный кадр Лолы и отца. Аллен смотрела на фото, и на её лице сменяли друг друга недоверие, жалость и тихая ярость. — … и теперь ты, скорее всего, можешь понять, в чем моя дилемма, — закончил он, пряча телефон в карман. — Я не хочу обманывать багета, но и возможная реакция меня пугает. Он же видел только «Нила». Он не знает «Натаниэля» и убежден, что тот — зло воплоти. Честно… я не знаю, что делать. Девушка слушала предельно внимательно. Каждое слово друга ложилось на сердце. Откровенность эта — столь несвойственная прежнему, закрытому Натаниэлю — была бесценной. Она всегда знала, что его жизнь не была простой, но чтобы настолько? Сколько боли нужно пережить, чтобы научиться так говорить о ней? Как он смог восстановиться после столь ошеломляющей правды? Ей было жаль Ната до физической боли в груди. Однако главное не укрылось от её взгляда за всё время повествования: его касания оставались неизменно нежными, а голос передавал эмоции без утайки, не пытаясь притвориться, не стараясь выставить всё в выгодном свете. В этот момент для неё не существовало разницы между двумя личностями, потому что… — Ты остался прежним, Нат — ее голос прозвучал мягко, но уверенно. — Не расскажи ты всё это, я бы и не заметила разницы. Тебе не стоит переживать о чувствах Жана, — она сделала паузу. В глазах мелькнула искра придуманного плана. — Давай сделаем так: мы ничего не скажем им. Пускай пару дней понаблюдают за тобой. Если сами не заметят различий — а они не заметят — ты поговоришь с Моро обо всем случившемся. Потом, если захочешь, и с Рико. Мне кажется, он поймет твои опасения и примет тебя, каким бы именем ты ни назывался. Потому что ты — это ты. Тот же самый упрямый Ворон, которому он доверял до сих пор. Натаниэль отпустил её ладони и вновь притянул Аллен к себе, пряча лицо в её волосах. В груди разрастался шар тепла — почти забытое ощущение покоя и благодарности. — Как же я рад тебя видеть, принцесса. Ты мое спасение, — прошептал он и оставил легкий поцелуй на ее макушке. — Давай тогда порадуем и остальных, — улыбнулась она, вытирая остатки слез. — Я напишу в общий чат, что в 21 у нас сбор в гостиной. А нашему французскому другу позвоню прямо сейчас, — пальцы уже коснулись телефона, но вдруг Аллен замерла, пронзенная мыслью. — А ты к тренеру заходил? Натаниэль отвёл глаза, губы тронула заговорщицкая улыбка — та самая, по которой девушка безошибочно определяла: он что-то задумал или уже натворил. — Вали к Мастеру, горе ты луковое, — фыркнула она, качая головой. — После той выходки, которую мы устроили после твоей пропажи, мы боялись ему на глаза показываться. Ты хоть представляешь, какой там был шторм? — Ух ты, что же вы успели сотворить? Расскажешь? — на лице Ната расплылась тёплая, предвкушающая улыбка. — Легко. Готов? Моро угрожал Тетсуджи! — воскликнула она, наслаждаясь реакцией. — Прямо перед ним упоминал твои убийства в его честь. Представляешь, что ты сотворил с нашим сдержанным Жаном? Он был готов разорвать любого, кто косо на тебя посмотрит. Натаниэль моргнул. «Убийства в его честь». Звучало дико, но вместе с тем — до странного правильно. Жан защищал его образ? Или его самого? — А тебя не пугают «мои убийства»? — спросил он вдруг тихо, заглядывая ей в глаза. Почему-то сейчас её ответ был невероятно важен. — Ты же защищал одного из нас. Что здесь плохого? От такого простого и честного ответа Нат не выдержал и рассмеялся — негромко, но искренне, чувствуя, как окончательно отпускает напряжение. Потом послушно поднялся и, бросив на подругу последний тёплый взгляд, поплёлся к кабинету Мориямы получать заслуженный нагоняй за безответственность и долгое ожидание. Сомнений в том, что Мастеру уже сообщили о возвращении Веснински почти не было. Не просто же так он хозяин Гнезда… «Как же я скучал по этой жизни» — пронеслось в голове, когда он шагал по знакомым до последнего поворота коридорам.***
«Долгожданный» разговор прошел продуктивно. Вместо криков и наказания, которых парень несомненно ожидал за столь дерзкое игнорирование правил Эвермора, он получил лишь неодобрительный взгляд и слова надежды, что больше Натаниэль ни во что не впутается. Что благодаря ему они грандиозно смогут завершить сезон своей абсолютной победой. Такое нетипичное поведение заставило поволноваться за здоровье Тетсуджи: не сошел ли тот с ума за столь короткий срок или деменция настигла без предупреждения? На немой вопросительный взгляд, которым одарил его парень, Морияма пригласил его присесть рядом. Веснински поддался любопытству и исполнил просьбу. — С твоего позволения не буду ходить вокруг да около, — голос мужчины оставался равнодушным и ровным. — Ты же говорил со своим отцом о прошлом? Вопрос озадачил. «Что он знает? Откуда?» – мысли заметались, как перепуганные птицы. – Неужели Натан рассказал? Или… Ичиро?» — Да, — коротко ответил Нат, не понимая при чем здесь Натан. Его пальцы незаметно сжались в кулаки, ногти впились в ладони — боль помогала держать лицо. — Понимаешь, мы с твоим отцом что-то наподобие близких знакомых. Друзьями нас язык не повернется назвать, но отношения вполне доброжелательные и выгодные. Стоило мне узнать о твоей пропаже как первым делом я позвонил именно Натану. Не мог поверить, что он и правда похитил сына, так еще и не предупредил меня. Как видишь, ситуация вышла из-под нашего контроля. На тот момент никто не знал твое местоположение. Натаниэль почувствовал, как внутри закипает глухая, вязкая злость. Сомнения и недоверие к мужчине разрастались с каждой секундой. Было сложно и неприятно осознавать, что и этот член клана Морияма мог за ним следить, контролировать, проявлять излишний интерес — такой же липкий и чуждый, как и у остальных. «Как же они меня заебали. Все до единого. Рыбки в аквариуме, блядь» — Получается, Вы шпионили за мной. Только для отца? А может, и для Ичиро заодно? Зачем? От упоминания имени племянника глаза у Мориямы на какие-то пару секунд расширились, но поправлять тот не стал. — С Натаном у меня был договор, включающий пункт о твоей учебе и вступлении в команду. Конечно, твое мнение он бы не проигнорировал, но побег стал для всех неожиданностью. Спустя столько лет я узнаю от Рико, что ты присоединился к Лисам. Мне пришла гениальная идея забрать тебя на пару недель и понаблюдать, ведь на тот момент твой отец был в тюрьме и не мог убедиться в твоей состоятельности. Увиденное тогда меня разочаровало: ты не был похож на того мальчишку с горящими от азарта и адреналина глазами, знающего чего хочет и не боящегося, казалось, никого и ничего. Ты не был тем сыном Натана, которого мы все знали. А сейчас… Возникла пауза. Тетсуджи явно ждал, когда парень задаст вопрос, но тот не спешил, переваривая услышанное. «То есть они знали всё еще в октябре. Что я не Натаниэль, а кто-то другой. Почему тогда молчали? Почему не помогли исправить ошибку Мэри?» — А что же Вы видите сейчас? — Веснински перестал играть напряжение и покорность, развалился в кресле, приняв более вальяжную позу, и устремил прямой взор на тренера. Больше не было смысла в этом представлении. — Тебя, — на устах старшего появилась такая редкая самодовольная улыбка. От него не скрылись перемены в парне. — Это не сильно заметно для окружающих, но я знаю тебя с детства. У тебя другой взгляд, язык тела, даже манера речи отличается от «Нила». Нил был испуганным зверьком, загнанным в угол. Ты же… Между ними снова возникла тишина, прервавшаяся смехом Натаниэля. «Очаровательно. Как быстро меня смогли раскусить» — Задавать вопрос «Почему вы отпустили меня обратно?» не имеет смысла? — спросил парень после акта веселья. — Не хотел. Милорд настоял. Считал, что ты сделаешь правильный выбор сам. Ты тут. «Я тебе это припомню, котенок» — негодование разрасталось внутри наравне с желанием проехаться по идеальному лицу Ичиро. Не желал Нат принимать тот факт, что его просто так отпустили из Эвермора, надеясь на наличие логического мышления у Нила. То отсутствовало, если судить о его сделанных решениях и результатах. — Почему тогда не сделали ничего, чтобы вернуть меня в «норму»? На этот вопрос тренер не смог дать ответ сразу. Прошла, наверное, минимум минута как он продолжил отвечать. — Скажи, а что бы ты сделал на моем месте? — Натаниэль молчал, и мужчина продолжил: — Вот и я не знал, чем тебе помочь. Задать вопрос Натану да так чтобы не привлечь к себе внимания я не мог. Уши и глаза Хэтфорда были везде, где был твой отец, пока тот находился в неволи. Пришлось течь по течению и ждать. — Благодарю за искренность, — не без доли сарказма произнес Веснински. — Теперь Вам не нужно беспокоиться. Единственное, о чем хочу Вас предупредить — не смейте больше за мной следить. Ради вашего же блага. Отцу и племяннику можете сказать прямым текстом о моих словах. С ними я предпочитаю решать проблемы лично, без посредников. Надеюсь, мы друг друга поняли. Парень поднялся с места, Тетсуджи последовал за ним. Внимание Веснински привлекло движение: мужчина протягивал ему руку. На лице не было больше недовольства или наигранной оскорбленности, там появилось нечто похожее на веселье. — Рад, что ты вернулся к нам. Прости старика за прошлое и не сердись. С возвращением домой, Натаниэль. Веснински не потребовалось много времени, чтобы принять руку и пожать ее в ответ. Гнев сменился на милость. С тренером можно было прийти к компромиссу и сотрудничеству. — Спасибо, тренер, — искренне поблагодарил он. — Я тоже рад вернуться на свое место.***
— Ну и где он? Сорвавшийся из приюта Жан метался по своей комнате, словно загнанный в клетку зверь. Он мерил пространство от двери до стола широкими нервными шагами, и каждый разворот давался ему с плохо скрываемым раздражением. Сопровождалось это действо непрекращающимся ворчанием — низким, гортанным, на грани французского и японского, — в котором без труда можно было уловить не только досаду, но и глубоко запрятанное, почти липкое беспокойство. Аллен и Рико молча наблюдали за ним, устроившись на кровати. Полузащитница рассеянно перебирала пальцы своего парня, чувствуя напряжение в его ладони. Морияма, в свою очередь, старался сохранять невозмутимость, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. Они оба понимали: Моро узнал о возвращении Веснински последним, и теперь его захлестывала буря эмоций, с которой тот не всегда умел справляться. Капитан находился в собственной спальне, когда к нему без стука и предупреждения ворвалась девушка. Кэнуэ буквально светилась изнутри — счастье и восторг переполняли её настолько, что, казалось, ещё немного, и она взлетит. Её глаза сияли ярче звёзд, а дыхание сбивалось от быстрого бега. Не понимая причины столь бурлящих эмоций, Рико встревоженно поднялся ей навстречу, шагнул ближе и осторожно, почти благоговейно, взял её руки в свои, пытаясь заглянуть в лицо. — Он здесь, — только и выдохнула Аллен, едва справляясь с голосом. Морияме не нужно было больше никаких подробностей. Имя застыло в воздухе непроизнесённым, но понятным обоим. Осознание ударило в грудь тёплой волной облегчения, и он, не сдержавшись, подхватил девушку на руки и закружил по комнате, удерживая её на весу. Аллен рассмеялась — звонко и свободно, — а когда её ноги снова коснулись пола, Рико оставил на её щеке бережный, почти невесомый поцелуй. Да, все эти долгие три недели бывшая свита, включающая теперь и девушку, не сидела сложа руки. В первые дни они безвылазно сидели в кампусе и беспокоились об общей пропаже, но и не позволяли себе утонуть в отчаянии. Жизнь продолжалась, пора было решаться на то, на что раньше не хватило бы духу. За то время, что Натаниэля не было, Морияма проделал огромную внутреннюю работу и проанализировал свои чувства и поступки. Не без должной, кропотливой и временами болезненной подготовки он смог наконец взять себя в руки. Страхи, терзавшие его после событий в Пальметто, отступили ровно настолько, чтобы капитан решился на шаг, которого сам от себя не ожидал: он признался Аллен в своей влюбленности, выложив всё как на духу, без привычных намеков и полуправды. В тот момент Кэнуэ была настолько потрясена его поступком: прямотой, искренностью, дрожью в обычно уверенном голосе, что выдержала довольно длинную паузу, ненароком напугав парня до полуобморочного состояния. В его голове кружилось столько мыслей, что казалось — еще пара секунд, и она лопнет. Он вспоминал всё плохое, что сделал девушке; представлял, как она жестко поставит его на место, напомнив о былом. Рико уже успел попрощаться со всеми надеждами, когда она наконец отмерла от приятного удивления. Ее губы тронула радостная, немного растерянная улыбка, а в глазах отразилось то, на что капитан боялся даже рассчитывать: взаимность. Полузащитница и сама испытывала к парню теплую, крепнущую с каждым, проведенным рядом днем симпатию. После произошедшего в Пальметто это чувство только усилилось, расцвело доверием и благодарностью, но Аллен не знала, что из этого может получиться. Слишком много призраков стояло между ними, слишком много незакрытых ран. Поэтому она решила не делать первый шаг — выжидала, наблюдала, свыкалась с той мыслью, что ее сердце оказалось способно забыть боль и отдаться в чужие руки. Прошлого она не забыла — его невозможно было так просто перечеркнуть, — но, видя искренние изменения в парне, видя, как он старается, как ломает себя прежнего, она всё же решилась дать ему шанс. А заодно — и себе. Поговорив в тот вечер, они договорились не спешить и не напирать друг на друга. Прислушиваться к своим ощущениям, не проглатывать обиды и говорить о любом дискомфорте сразу, пока он не разросся в пропасть. Их отношения со стороны развивались на удивление здорóво, несмотря на связанные с семьей травмирующие события за плечами, и темное, полное взаимных уколов начало знакомства. Но они справлялись. Вместе… Они уже пару раз выбирались на свидания в город: то в кинотеатр на поздний сеанс, то просто бродили по парку, разговаривая обо всём на свете или молча держась за руки. Аллен чувствовала себя в окружении Рико на удивление комфортно и безопасно — настолько, что могла без страха прижаться к его плечу в темноте кинозала, проводить свободное время в его комнате за просмотром фильмов или просто рассказывать о своей жизни до Воронов, зная, что её не осудят. Морияма отвечал ей тем же: доверием — хрупким и потому вдвойне ценным — и готовностью подставить плечо. Он поверил, что человек напротив не осудит его за прозвучавшую правду, какой бы горькой она ни была. Их первый настоящий поцелуй стал инициативой Кэнуэ. Это случилось вечером, когда они стояли вдвоём под светом тусклого уличного фонаря, а вокруг медленно кружились крупные хлопья снега, оседая на её ресницах и его плечах. Она потянулась первой — легко, невесомо, — и оставила на губах тёплое, почти неосязаемое прикосновение. Обоим этот момент запомнится надолго — как самое прекрасное, самое чистое, что происходило с ними за этот долгий, тяжёлый год. Жан, волей судьбы оказавшийся свидетелем большей части этих нежных сцен в пределах кампуса, только закатывал глаза и старался не обращать на парочку внимания. Выходило у него, прямо скажем, не очень. Бывало, что он на японском, с ледяной вежливостью, напоминал капитану о существовании Натаниэля, который в скором времени должен был вернуться и уж точно встать на защиту чести «принцессы» — слово это Моро произносил с нескрываемой иронией. Рико храбрился, но от цепкого взгляда не укрылось, как Морияма на самом деле нервничал. А в другой раз, перейдя на французский, чтобы никто не подслушал, парень говорил Аллен, что Веснински она должна будет рассказать о своих отношениях сама. В это он вмешиваться не намерен категорически. О том, что друг может не принять её выбор, Жан предпочёл умолчать. Не хотелось сеять сомнения раньше времени. Он решил просто дождаться реакции Натаниэля на всё происходящее и действовать по обстановке. Никто из пары не спрашивал об его истинном отношении, а тот молчал и терпеливо ждал вердикта другого человека. Однако, глядя на этих двоих — на то, как Рико невольно тянется к Аллен, как в ответ девушка расцветает в его присутствии, — Моро не мог не признать: они и правда выглядели счастливыми со стороны. Ему искренне, до щемящей боли в груди, не хотелось портить это счастье, хоть и омрачалось оно воспоминаниями. На самом деле у Моро и самого появилась маленькая тайна от друзей — причина, по которой он стал регулярно и загадочно исчезать из Эвермора, отделываясь короткими, ничего не значащими отговорками. Он начал всё чаще навещать сестренку и… присматриваться к той, кто составляла ему в этом занятии компанию. Неожиданно? Он сам до сих пор не понял, как так получилось и в какой именно момент его сердце пропустило удар. Девушка была милой, но не приторной; умной, но не высокомерной; имела характер и при этом обладала тонким, искрящимся чувством юмора. А еще она безмерно нравилась Элоди, которая всякий раз светилась, когда Ками приезжала вместе с ним. Это ли не причина, чтобы просто присмотреться и оценить свои шансы? А началось всё со случая. Однажды, когда они в очередной раз вместе навещали сестру Жана в приюте, парень ненадолго отошел в уборную. Возвращаясь по коридору, он случайно услышал свое имя, которое звонким, любопытным голоском произносила сестра: — Жан такой хороший, да? — прозвучал прямолинейный, как выстрел, вопрос. — Конечно, твой брат очень добрый человек, — мягко ответила Моррис, и Моро замер, боясь выдать себя даже дыханием. Сердце колотилось где-то в горле. — И не только, — воодушевилась девочка. — Он ведь и языки знает, и играет хорошо, и учится прилично. А так как спортсмен, то и тело, наверное, у него красивое, как думаешь? — Думаю ты права, — Жан этого не видел, но сестренка заметила, как на лице девушки расцвел едва заметный румянец. — Тебе такие нравятся? Ну то есть парни? — Элоди пыталась вспомнить слово. — Как говорили старшие… О, он твой типаж? — Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет? — Двенадцать. А что не так? — Прости, ничего. Просто не могла понять, откуда ребенок знает такие слова, — она чуть понизила голос, но парень всё равно смог расслышать. — Только между нами, но да. Мне нравятся такие парни. — А почему вы тогда не встречаетесь? — не унималась Элоди, а брат за дверью был готов сквозь землю от смущения и ужаса. — Здесь не всё так просто, — вздохнула Камелия. — А вообще… хочешь, скажу тебе кое-что по секрету? Только Жану — ни слова, — он буквально увидел, как она прижала указательный палец к губам. — Обещаю! То, что сказала сестре девушка, Жану всё-таки не получилось услышать. Голоса стихли до едва различимого шепота, и он мог лишь кусать губы от досады. И его это… огорчило? Почему он был расстроен этим фактом? Почему внутри всё сжалось в тугой комок от мысли, что она делится секретами с кем угодно, только не с ним? Разговор продолжился с прежней громкостью. — Что думаешь? — спросила Камелия. — Не знаю. Надеюсь, братик сделает это как можно скорее. — Я тоже. Только когда разговор перетек в другую, безопасную тему, Жан смог зайти в комнату и сделать вид, что ничего не слышал. На его лице играла дежурная невозмутимость, но внутри всё переворачивалось. Ему нужно было всё обдумать. Тщательно. Без спешки. На мозговой штурм потребовалось три долгих дня в которые он почти не спал, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую случайную улыбку Камелии. По истечении которых он наконец решился и пригласил девушку на кофе в свое любимое кафе — небольшое, уютное, спрятанное от посторонних глаз в старом кирпичном здании, где пахло свежей выпечкой и ванилью. Разговор поначалу откровенно не вязался, и оба это чувствовали. Моро было не по себе. Никто еще ни разу не признавал его симпатичным, беря во внимание многочисленные шрамы и недостатки внешности. Наверное, он чувствовал себя растерянным, дезориентированным таким неожиданным стечением обстоятельств. Жан не собирался предпринимать пока никаких решительных действий — просто преподнести подарок в ответ за столь многое, что девушка для них и конкретно для него сделала. Он собирался с духом, чтобы всего лишь сделать приятно, а Камелия пыталась понять, что произошло и почему парень такой напряженный, будто обижен на нее. — У меня кое-что для тебя есть, — внезапно прервал тишину Моро и достал из сумки небольшую, изящно перевязанную лентой коробочку. Он не стал класть ее перед ней на стол, а протянул в руки, чтобы она взяла сама. Моррис приняла подарок и, переведя взгляд обратно на Жана, заметила, как сильно тот нервничает — пальцы чуть подрагивают, а челюсти сжаты. — Я могу открыть его сейчас? — Конечно. Они твои, и тебе решать. На это заявление она только мягко улыбнулась и принялась за распаковку. Всё было качественно и красиво упаковано — в несколько слоёв тонкой бумаги, пахнущей типографской краской и чем-то сладким. Открыв крышку, она увидела пару изящных перчаток нежно-голубого цвета с искусно вышитым цветочным орнаментом по краю. Ткань была мягкой и, кажется, очень тёплой. — На улице всё холоднее. Не хотел, чтобы твои руки мерзли, — едва слышно пробормотал Жан, ожидая реакции на столь, по его мнению, простой подарок. — А еще хотел поблагодарить за всё, что ты сделала и делаешь до сих пор. Ты помогла нам с Натом, тратишь и сейчас свое личное время вместо того, чтобы заниматься работой. Прости, что обременяем тебя. — Спасибо большое, мне очень нравится, — она прижала их к груди и уже сейчас почувствовала какие они теплые и уютные. — Правда. И не стоит извиняться. Мне было несложно помочь вам с информацией. Да и компания у вас интересная. А еще я не совсем отлыниваю от работы. Натаниэль попросил меня еще давно, чтобы я помогала вам с Аллен, если возникнет надобность. Поэтому… не извиняйся. Всё хорошо. — Я тебя понял, но повторюсь: спасибо за всё. Оставшуюся часть встречи Жан наслаждался разговором с девушкой. Они пили кофе — он чёрный, без сахара; она с молоком и корицей, — разговаривали обо всём и ни о чём, а после Моро заказал ей тот десерт, который она оказывается давно хотела попробовать. Тишина между ними больше не была напряжённой — теперь она обволакивала, успокаивала. Умиротворение прервалось внезапно, когда до Моро — спустя столько непозволительно много времени — дошла одна тревожная мысль. — Наверное, я покажусь глупым, но… твое начальство не будет против, что ты проводишь время со мной? — А кого ты подразумеваешь под моим «начальством»? — Камелия отложила ложечку, и в её глазах заплясали чёртики. Ей было искренне интересно понять ход его мыслей. — Милорд, — без лишней заминки ответил Жан. — А если подумать и вспомнить тот день, когда я пришла к вам в номер отеля? Моро нахмурился, вспоминая, и вдруг выстроил цепочку — одну за другой. Картинка сложилась, но от этого не стала менее абсурдной. — Почему же всё крутится вокруг этого дьявола? — протянул он задумчиво. В его словах не было злости, только какая-то сложная, непонятная смесь из досады, облегчения и смирения. «Похоже, не только Аллен придется рассказывать об их отношениях с Рико» — мысль была настолько веселой и одновременно абсурдной, что захотелось засмеяться в голос. — Натаниэль исключительный человек, — тихо сказала Камелия, глядя на огонек свечи. — Повезло тебе с другом. — Иногда мне кажется, что он — моя награда и наказание в одном флаконе, — со вздохом, идущим откуда-то из самой души, произнес он. Нат не подавал признаков жизни уже больше недели: ни звонка, ни даже короткого сообщения. В тех редких, скупых строчках, что приходили раньше, он ничего не говорил о своём возвращении, отделываясь общими фразами, и это молчание с каждым днём давило всё сильнее. Жан чувствовал: парень будто что-то скрывает. Возможно, он просто себя накручивал, но сердце было не на месте, билось неровно и тревожно. — Ты так не думаешь, — мягко пожурила его девушка, кладя ладонь поверх его руки. — Не ври хотя бы мне. Ты любишь его как никого другого и так же сильно дорожишь. Я же вижу. — Ты права, — нехотя признал он и после паузы задал вопрос, который давно терзал его. — Если это не секретная информация, то можешь рассказать, что Милорду нужно от него? Девушка сделала последний глоток из чашки, задумалась, подбирая слова. — Не могу сказать многого. Это их личное дело, и я не вправе его разглашать. Однако Ичиро точно не хочет ему навредить. Напротив… отчасти он даже бережет его жизнь, — она говорила медленно, взвешенно, и каждое слово падало весомо. — Опять же, можешь не отвечать, если не хочешь… но как ты сама познакомилась с ним? — Мы росли вместе. Родители меня бросили, когда я была совсем маленькой, а мать молодого господина подобрала и решила растить как верного помощника для сына. Он всегда относился ко мне хорошо, как к младшей сестре, а я преданно следовала за ним и со временем стала больше другом, нежели подчиненной. — Мне не следовало спрашивать, — улыбка пропала с лица Моро. Он понял, что затронул что-то глубоко личное. — Здесь нет никакой тайны, — покачала головой Камелия. — Да и я не воспринимаю это как что-то плохое. Я всем довольна и живу так, как хочу. Это был мой выбор. — И он назначил тебя помощницей Натаниэля… Жан, кажется, понял, что пыталась донести до него девушка своими словами о том, что Морияма «бережёт» друга. Детали мозаики встали на места, но признавать это вслух он пока не решался. — Не распространяйся об этом, — предупредила она, заметив, что он дошел до правильно вывода. — Разумеется… Вот так и получилось, что каждый из их маленькой, странной, непохожей ни на что семьи нашёл себе отдушину. Моро значительную часть своего времени стал проводить за пределами университета, уезжая в город при первой возможности, чтобы проводить время с Элоди и наслаждаться компанией Камелии. И каждый раз, возвращаясь в кампус, он ловил себя на мысли, что скучает — не только по сестре, но и по этой тихой, умной девушке с печальными глазами и теплыми перчатками. Сестренка первой заметила сразу после начала прогулки обновку на руках Моррис и оценила старания брата по достоинству, с видом знатока погладив вышитые цветы на перчатках. «Она тебе нравится» — заявила Элоди, склонившись к его уху, и Жан не нашелся с ответом, только покраснел до кончиков ушей. Звонок Аллен раздался неожиданно — мелодия разрезала тишину, заставив всех вздрогнуть. Сообщение было коротким: «Натаниэль вернулся». Жан виновато посмотрел на сестру. — Братик Натаниэль вернулся? — догадалась она прежде, чем Моро успел открыть рот. — Как ты поняла? — он уставился на Элоди как на восьмое чудо света, совершенно не понимая, как эта маленькая девочка умудряется читать его мысли. — Только ради него ты и мог так поступить — бросить всё и сорваться. Я не обижаюсь. Поехали скорее, он наверняка тебя ждет. Перед прощанием девочка заговорщически попросила в следующий раз приехать вместе с Натаниэлем, а Жан пообещал, что сделает всё что сможет, чтобы уговорить его. Над этим они только оба посмеялись, прекрасно зная упрямство Веснински. В Эвермор Жан ворвался один — Ками тактично не захотела мешать моменту воссоединения, справедливо рассудив, что этим двоим нужно побыть наедине. В общем пространстве его ждали Аллен и Рико. Оба выглядели спокойно, расположившись на диване, в отличие от взъерошенного, запыхавшегося Моро. — Где он? — несдержанно выпалил парень, даже не поздоровавшись. Его пальцы нервно теребили край толстовки, выдавая лихорадочное нетерпение. — Выдыхай, — посмеивалась над его видом Аллен. — Он у Мастера. Я отправила его отчитаться перед тренером первым делом. — Правильно сделала, — поддержал Моро, но напряжение, сковавшее плечи, не отпускало. — Давно он? — Минут двадцать, не больше. Почти сразу как приехал, так и пошел. — Чего стоять тут? — Рико поднялся с дивана, потягиваясь. — Пойдемте в вашу комнату, там и подождем. Предложение было встречено молчаливым согласием. Внутри все расположились кто где: Рико оккупировал место на ковре, прислонившись спиной к кровати; Аллен сидела на краю матраса и рассеянно перебирала волосы своего парня, пропуская пряди сквозь пальцы. Жан сначала думал присоединиться к девушке, но, бросив взгляд на милующихся голубков, закатил глаза, буркнул что-то на французском и решил принять душ — хоть какое-то занятие. Но даже после водных процедур, которые должны были помочь снять напряжение, тревога не отпускала. Парня не было уже полчаса — по словам Кэнуэ — и, казалось бы, не так уж много времени прошло. Однако осознание того, что друг наконец здесь, в Эверморе, так близко, но всё ещё недосягаем, вызывало почти физическое ощущение зуда под кожей. Моро принялся ходить взад-вперёд, как маятник, не в силах усидеть на месте. — Заявился, — бормотал Жан, продолжая движение. — Ни слуху ни духу почти месяц! Только короткие, сухие сообщения о его благополучии, и всё! Ноль пояснений! — Да не бесись ты так, — вступилась за Веснински Аллен. — Он и правда выглядел здоровым, когда вошел. На объятия отреагировал абсолютно спокойно, без болезненных спазмов и дерганий. А про сообщения… кто знает, в каких условиях его реабилитировали и была ли вообще возможность писать чаще. — Мне одно слово «реабилитация» уже не нравится, — поморщился Моро, продолжая мерить шагами комнату. Ему не хотелось снова накручивать себя мыслями о нанесенном Нату вреде. — Милорд не углублялся в подробности во время своего звонка. На тот момент он был просто ослаблен, организм требовал отдыха, хорошего питания и времени. — И снова всё со слов Ичиро, — в голосе Жана прорезалось раздражение. Он не хотел показывать неуважения или недоверия к мужчине, особенно перед его братом, но и совладать с собой до конца не мог. — Жан, какой смысл брату нам врать? — Рико оторвал взгляд от руки Аллен и посмотрел на Моро. Ему было привычнее в близком кругу называть Ичиро «братом», чем, как остальные, «Милордом» или «Господином». Остальные относились к этому спокойно. — Я не знаю, — пальцы парня вплелись в собственные кудри и стали оттягивать их, причиняя боль, которая хоть немного могла отрезвить мечущиеся мысли. — Не знаю, почему, но не могу я бездумно доверять ему. Уверен, но не могу доказать, что Господину что-то нужно от Ната, и это «что-то» меня беспокоит. — Когда ты стал таким параноиком? — Аллен не могла не поддеть друга, глядя на его метания. Тот сам придумал себе целый заговор и теперь пытается убедить в нем остальных. — Без веских доказательств я не принимаю твои слова на веру. А ты что думаешь? — она повернулась к Рико. — Я согласен с тобой, — капитан взял девушку за руку и оставил мягкий поцелуй на тыльной стороне её ладони. Щёки Аллен мгновенно окрасились в нежно-розовый. — Я не вижу мотива для брата причинять Веснински боль. Мне, наоборот, показалось, что он… переживает, наверное? По-своему. — Вот-вот, — поддержала Аллен. — Ты зря винишь его, Жан. В чем на самом деле твоя проблема? — Просто мне всё это не нравится, — признался он устало, остановившись и устремив взгляд на парочку. — С его появлением Нат всё время подвергается опасности. В один момент он ведь и правда может… Договорить Жан не успел, запнулся на полуслове. Дверь за его спиной с привычным, до боли знакомым скрипом открылась, и на него устремились два родных небесных лазурита — ясных, живых, насмешливых, — которые он уже и не чаял увидеть так близко и так скоро. — Смотрю, меньше ты паникером не стал, багет, — раздался до боли знакомый голос, и внутри Жана что-то дрогнуло, сорвалось и оборвалось в пропасть облегчения. — Меня не было всего какие-то три недели, а ты уже успел таких дел натворить. Перед Тетсуджи-то хоть стыдно? Веснински стоял в дверном проёме, небрежно прислонившись плечом к косяку. На его лице играла тень улыбки — слегка усталой, чуть надломленной, но совершенно искренней. Он выглядел почти как прежде, исключая разве что небольшую, едва заметную худобу и слегка отросшие, падающие на глаза волосы. Жан застыл, не в силах сделать шаг, боясь поверить, что это не мираж, не игра света, не обман измученного ожиданием сознания. Натаниэль же оторвался от косяка и неторопливо прошел вглубь комнаты, мягко прикрыв за собой дверь. — Что ж, пока он будет отмирать, я бы хотел услышать как у вас дела и что интересного я пропустил, — он с комфортом устроился на своей кровати и бросил быстрый, цепкий взгляд на подругу с капитаном. От его внимания не укрылось ни то, в какой позе те застыли, ни то, где именно располагалась рука Аллен. Его глаза с догадкой сощурились. — Вижу, многое, — его взгляд ожесточился, налился холодной сталью, а на губах заиграла хищная, не предвещающая ничего хорошего улыбка. — Принцесса, тебе слово. И, пожалуйста, без лжи. Мы все ее ох как не любим, правда? «Он меня убьет!» — билась об череп мысль. Рико нервно сглотнул. Было откровенно страшно поднять глаза на нападающего и встретиться с обещанием скорой и, возможно, мучительной расправы. На уровне инстинктов он чувствовал: что-то в игроке переменилось за время отсутствия, что-то глубинное, но пока Веснински вёл себя именно так, как Жан и предупреждал — как старший брат, защищающий честь сестры. Собрав волю в кулак, Морияма отодвинулся на допустимое расстояние, чтобы его не сверлили взглядом, пересел на кровать ближе к Аллен и демонстративно взял её руки в свои. — Мы встречаемся, — прямолинейно и твёрдо проговорил он, борясь с собой, чтобы голос не дрогнул. — Уже некоторое время… — Чудесно, — глаза Веснински сощурились сильнее, превратившись в две ледяные щелочки. — Как давно? — Чуть больше недели, — теперь слово взяла Аллен, расправив плечи. — Нат, что за допрос с пристрастием? Я думала, ты будешь рад за нас. — Так я и рад. Разве по мне не видно? — он обвёл их невинным взглядом. — Не очень, если честно. Пожалуйста, хватит испепелять Рико взглядом. Это взаимно. Я сама этого хотела. — Так значит, взаимно… — он выдержал паузу, от которой воздух в комнате, казалось, загустел. — А знаешь, хорошо. Я и правда не против. Но позволишь нам с капитаном переговорить? Буквально пять минут. Наедине. В ванной. — Обещаешь, что не обидишь его? — предупреждение отчетливо прозвучало в голосе девушки. — Ну что ты, милая? — его улыбка стала еще шире. — Я же сам ангел во плоти. Рико мне также дорог. Капитан, прошу. Нат первым подошёл к двери, открыл её настежь и жестом пригласил Морияму войти. Улыбка, всё ещё играющая на его губах, напрягала пару до предела. Рико не хотел идти, но понимал: если так Веснински позволит им быть вместе и не станет создавать проблем, то риск оправдан. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате осталось двое. — Отомри, — Аллен подошла к застывшему столбом Жану и легонько похлопала его по щекам, стараясь привести в чувство. — Ты с нами? — Ты не приукрашивала, — первое, что он смог сказать, выходя из оцепенения. — Он и правда выглядит полностью здоровым. Живым. Целым. — Что тогда не так? — она не понимала причину ступора друга. — Не знаю. Скорее всего, я слишком впечатлен тем, что не увидел его истекающим кровью на пороге. Отвык, знаешь ли. На это Кэнуэ уже нечего было ответить. Она на носочках подошла к двери ванной и попыталась прислушаться к разговору, но тщетно — дверь была слишком толстой. Жан же, почувствовав внезапную, свинцовую тяжесть в плечах, устало присел на край кровати. Натаниэль был дома, стоял только что в этой комнате, улыбался, поддевал его своим «багетом», был живым и настоящим. А значит, стоило бы отпустить все страхи, выдохнуть и жить дальше. «Почему же мне тогда так неспокойно? Почему сердце продолжает биться где-то в горле?» Рядом с ним плюхнулась Аллен. — Ничего не слышно, — пояснила она шёпотом и оперлась головой о плечо друга. Моро понимал, что та переживает не меньше него, хоть и старается не подавать виду. — Ты же знал, что он может не одобрить? — Да, — не стал юлить парень. — Знал с самого начала и на японском предупреждал Рико. — Понятно. По истечении долгих, томительных пяти минут дверь ванной наконец открылась. Нат вышел первым — спокойный, почти расслабленный, с лёгким румянцем на щеках, как после хорошей разминки. Рико, следовавший за ним, был бледнее обычного, но выглядел невредимым и, что удивительно, почти умиротворённым. — Что ж продолжим, — рыжик присел на кровать, закинув ногу на ногу. — Жан, ты в порядке? Отошел от потрясения? Так сильно рад меня видеть? — Скорее удивляюсь, почему ты не весь в крови и при всех конечностях, — усмехнулся француз кривовато, но искренне. — Как же я скучал по твоему неподражаемому юмору, — признался нападающий. В его голосе проскользнули теплые нотки. — Так что у тебя нового произошло, пока меня не было? Насчет этих двоих я уже всё понял. Могли бы и подольше поскрываться, так было бы куда интереснее. — Ответь для начала мне, — Жан посерьезнел. — Что с тобой случилось? Где ты был всё это время? Почему молчал? Натаниэль переменился в лице мгновенно. Пропала лёгкость и напускная беззаботность — будто окатили ведром ледяной воды. Он отвёл взгляд к потолку, на котором искал что-то невидимое другим, и несколько секунд молчал. — История слишком долгая и неприятная. Я не хочу пока об этом говорить. Если кратко… со мной хорошо так поигрались. Очень хорошо. Потом пару недель я провел в Балтиморе, — заметив, как дернулся и побледнел Моро, он поспешил пояснить, подняв ладонь в успокаивающем жесте. — Всё в порядке. Жан, я позже всё подробно и без утайки поясню, но сейчас тебе стоит знать только одно: мой отец не желает мне смерти. Мы поговорили и пришли к взаимопониманию. У Моро отлегло от сердца — не до конца, но достаточно, чтобы снова дышать полной грудью. Он решил переварить услышанное позже. Основное он услышал и был уже более спокоен. — Хорошо. Я не хочу давить, но ты заставил поволноваться за себя достаточно сильно, — по одной позе парня стало понятно, что тот чувствует себя свободнее. — Простите. На тот момент было слишком много проблем, с которыми нужно было разобраться в одиночку. Теперь же всё будет как прежде… или почти так, — он бросил хитрый, многообещающий взгляд на покрасневшую парочку, которая моментально отвела глаза и засмущалась. Моро пересел на кровать брата и приобнял его за плечи, молча выражая поддержку. Ему хотелось снова прикоснуться к нему, почувствовать тепло живого тела и в тысячный раз поверить в чудо — он рядом, здесь, дома. — Мы по тебе скучали. Очень. — Я тоже скучал, — Нат ответил полноценными объятиями, зарывшись пальцами в его уложенные кудри. — Но перестань увиливать от ответа. Ты же что-то хочешь мне сказать, я вижу по твоим глазам. — Я хотел оставить этот разговор на более поздний срок, когда сам разберусь во всем до конца. Однако вижу — так просто не отстанешь. Ты будешь шокирован дважды за день, — предупредил Моро, чуть отстраняясь. — Морально готов? — Неужели? — парень оторвался от друга и посмотрел на него с интересом. — Кто этот человек? Что он тебе сделал? Если ты сейчас скажешь, что у вас здесь без меня образовалась любовная триада, то я сам попрошу себя застрелить. Честное слово. На это трое лишь нервно, но беззаботно засмеялись. Веснински точно был в порядке раз шутил. — Всё не так плохо, и никто мне ничего не сделал, — успокоил его Жан. — Против Камелии у тебя, думаю, не найдется ни одного аргумента. Кажется, мы испытываем друг к другу взаимную симпатию… — Чего?! — не понял Натаниэль и резко обернулся на парочку, ища у них подтверждения. Те выглядели такими же пораженными, явно не ожидавшими подобного поворота. — Погоди. С какого момента ты стал видеться с Розочкой?! — С твоей пропажи. Она помогала с поиском информации о тебе, — на губах француза заиграла мягкая, теплая улыбка, какой на нем давно не видели. — А потом мы стали вместе посещать Элоди в приюте. Она от нее в восторге. — Вот это у вас новости, конечно. Я в глубочайшем потрясении. — Даже без мата? — решил поддеть его Морияма, уже немного оправившись от допроса. — Мы в культурном обществе, капитан, культурном, — отмахнулся он. — Не пристало выражаться при даме. А вообще… — Нат сделал многозначительную паузу, обдумывая стоит ли говорить. Делиться подробностями ему пока не хотелось, но и Жана он вынудил раскрыть секрет раньше срока. Почему бы не отплатить доверием? — Мне тоже есть что вам рассказать. Багет, принеси, будь другом, нашатырь. Чувствую, он нам в скором времени понадобится. — Зачем? — насторожился Моро, но всё же поднялся и пошел к аптечке, стоявшей в шкафу. — Выясним, кто у нас самая чувствительная особа… — парень принял из рук друга пузырек и вату. — Спасибо. Что ж, подведем итоги нашей маленькой игры в признания. Что у нас получается? Аллен встречается с Рико, что вполне себе хорошая новость, хотя пока не до конца мною осознано и принято. Не хочу напоминать, но все мы понимаем этому причину, — Рико сжался и опустил глаза, в то время как девушка гладила его по руке, пытаясь подбодрить. — У Рико есть средства, чтобы не бедствовать после выпуска, и он достаточно силен, чтобы защитить, если что. С этим разобрались. Моя личная помощница и наш французский друг… Разница в четыре года, она опасна для общества и владеет слишком большим объемом информации, который в теории может поставить ее в трудное положение. Соглашусь, интересно получится, если вы сойдетесь. Я бы даже сказал — иронично. Тебя так и тянет на смертоносных людей. Он сделал паузу, обводя всех взглядом. — Теперь остаюсь я. И мой… скажем так, партнёр. Если вы не против, то я дам намек на личность этого человека. Говорить напрямую сейчас мне пока непросто — нужно время, чтобы привыкнуть. — Всё хорошо, — мягко поддержала его Аллен. — Продолжай, мы слушаем. — Он старше и влиятельнее меня. Значительно… Каждый из вас видел его хотя бы раз в жизни. Он любит черные костюмы, дорогой алкоголь и уединенные места. Почти каждый из нас так или иначе связан с ним, но я и Рико — крепче и ближе всего. Этого достаточно? Повисла тишина — тяжёлая, звенящая, почти осязаемая. Жан смотрел на друга так же, как и несколько минут назад, когда увидел его на пороге комнаты: с шоком, неверием, отчаянным непониманием происходящего. Рико выглядел на удивление спокойно внешне, но нарастающая бледность и мелкая дрожь в пальцах выдавали его с головой. Аллен же прикрыла рот ладошкой и судорожно думала, стоит ли озвучивать вслух предполагаемое имя. — Давай, малышка, — подтолкнул ее Веснински ласково. — Оторви чеку от гранаты. Сделав глубокий вдох и такой же выдох, она едва слышно пробормотала: — Господин Ичиро Морияма… — Бабах, — сымпровизировал он взрыв руками. — В точку. Поздравляю с боевым крещением. — Но как? Как такое могло произойти? — Жан с трудом выдавливал из себя слова, голосовые связки будто онемели. — Вы же виделись от силы пару раз? Когда вы вообще успели?! — Он меня спас. Причем не в первый раз в жизни, если честно. Я многим ему обязан, но он никогда не просил ничего взамен. Ничего, кроме одного: ответа на свои чувства. Как было сегодня уже сказано… всё взаимно. — Ты явно выиграл в игре, Веснински, — осипшим голосом поздравил Рико. В его интонации слышалось искреннее, почти благоговейное уважение. — С таким человеком, как брат, мало кто вообще сможет посоперничать. А ты… ты смог. — Знаю, — сказав это, он вдруг усмехнулся — мягко, почти мечтательно — и привалился к стене позади, глядя куда-то в потолок. — Вчера он сделал мне горячее какао — сам, своими руками, представляете? — и просто лёг рядом, согревая своим теплом. Мне так хорошо давно не было. Так… спокойно. — По тебе видно, — согласилась Аллен, не в силах отвести взгляд от нежного румянца, проступившего на щеках друга, и той мягкой, нехарактерной для него улыбки, что тронула его губы. — Рико, — Нат вдруг посерьёзнел и повернулся к капитану. — Наш разговор остается в силе. Обидишь ее — взамен я обижу тебя в десять раз больнее. Но, в виде жеста доброй воли и компромисса… если Ичиро когда-нибудь меня расстроит, разрешаю тебе ударить его. Только сразу скажи, что это я разрешил, идет? Вот после этих слов Морияма и рухнул в обморок, до последней секунды явственно представляя в красках, как даёт своему старшему брату звонкий, смачный подзатыльник. — Я же говорил, что понадобится, — с глубоким удовлетворением заметил Веснински, откручивая крышечку пузырька. — И, кстати… это он ещё не слышал, куда именно мы поедем праздновать его день рождения. Вот там-то нам, возможно, понадобится уже целая аптечка. Он склонился над бесчувственным капитаном, и в его глазах плясали чертики. Дома. Наконец-то дома.
