Красные маки на снегу

      Неделя в доме Веснински протекала для каждого по-разному, словно вода в сообщающихся сосудах, где уровень эмоций одного неизбежно влиял на состояние другого.       Натан и Лола наблюдали за происходящим с чувством тихого, почти эгоистичного удовлетворения. Натаниэль, к всеобщему счастью домочадцев, жил в полной гармонии с младшей сестрой. Разница в двенадцать лет, которая могла стать пропастью, для них словно и не существовала вовсе. Элиза была для него не просто сестрой, а ангелом, ниспосланным небесами в награду за неизвестные заслуги. Она с утра до вечера крутилась возле старшего брата, впитывая каждое его слово, каждый жест. Пока Нат обустраивался в отчем доме, пытаясь привыкнуть к мысли о наличии у него настоящей семьи, девочка стала его тенью. Она почти не покидала его, делая исключением лишь сон. Иногда малышка, утомившись ждать окончания разговоров по работе, засыпала у него на коленях в гостиной, укутанная в плед.       Их дни были наполнены тихой уютной радостью. Они гуляли по заснеженному саду, где старые яблони стояли в белых кружевных накидках; лепили снеговика, которому Элиза повязывала свой шарф; играли в снежки, причем девочка визжала так громко, что снег осыпался с веток. Вечерами они читали книги, завернувшись в одно одеяло на двоих, и пили какао с зефиром, который таял на языке, оставляя сладкое послевкусие. Натаниэль помогал с заданиями для детского сада — рисовал с ней буквы. Его твердая рука старательно выводила кривоватые линии, чтобы порадовать сестру. Когда парню нужно было заниматься делами бизнеса, требовавшими внимания после непредвиденных обстоятельств в виде больницы, девочка просто сидела рядом, тихонько сопя, и рисовала в альбоме. На её рисунках теперь всегда был высокий мальчик, держащий за руку маленькую девочку.       Старшие иногда уезжали по своим делам, не боясь оставлять детей в доме вдвоем. И совершенно неважно, что одному из «детей» было почти девятнадцать и он был совершеннолетним. Доверие к Натаниэлю было неоспоримым, ведь оно не раз оправдывалось — парень может спокойно справиться с ребенком один на один.       Натан понимал, что сын всё еще держит обиду за такой сюрприз и отсутствие объяснений по поводу его отношений с Лолой. В глазах младшего эта ситуация могла выглядеть как предательство: отец променял старшего ребенка на новую семью, даже не удосужившись ничего объяснить. Однако это было совсем не так! Натан и Лола были знакомы не первый год, она давно стала его верной помощницей и единомышленницей в делах. Никто не мог предположить, что дружба и взаимное уважение перерастут в нечто большее… В ту самую непринужденность, с которой они чувствовали себя в окружении друг друга. Наверное, это и была та самая любовь, природу которой Натан безуспешно пытался постичь большую часть своего существования.       Ичиро же чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он наблюдал за семейной идиллией со стороны, словно застрявший между мирами призрак. Однажды, застав мужскую часть семейства Веснински за обсуждением насущных проблем — в частности, сложностей с перевозкой партии оружия из-за границы, — он решил присоединиться. Ему показалось, что его опыт и связи могут быть полезны. Морияма предложил вариант, который показался ему самому блестящим: использовать подставную фирму в нейтральных водах, чтобы запутать следы.       Ответом ему был пустой, ничего не выражающий взгляд голубых глаз и гробовое молчание. Натаниэль даже не удостоил его словом, просто переключил внимание обратно на отца и продолжил обсуждение, словно Ичиро был пустым местом. Морияма остался стоять там же, где и остановился. Через некоторое время парень удалился, считая, что на этом они закончили и дальше сможет справиться сам. С каждым днем, с каждым проигнорированным словом, с каждым проходящим сквозь него взглядом раздражение мужчины росло, превращаясь в глухую тягучую злость, направленную, прежде всего, на самого себя. Он не понимал как исправить ситуацию: что сделать, чем поступиться, чтобы Веснински-младший смилостивился. Это чёртово «милорд» и «господин», которое он теперь вынужден был выдавливать из себя в присутствии старшего, сидело в печенках хуже занозы. Это было единственное, что позволял себе парень в общении с ним. Так продолжаться больше не могло.       Всё началось с цветов. Каждое утро теперь начиналось для Ичиро с похода в лучшую цветочную лавку Балтимора. Он тщательно подбирал букеты, вкладывая в них определенный посыл, который надеялся донести до Ната. Белые лилии — «Чистота помыслов» и «Прости меня». Листья розы — «Я виноват» и «Пожалуйста, верь мне». Сиреневые ирисы — «Я хочу быть с тобой». Асфодель — «Сожаление». Букеты были безупречны; Натаниэль, надо отдать ему должное, не мог этого не признать. Он принимал их с каменным лицом, вежливо благодарил доставщика, а затем, с холодной расчетливостью, на глазах у Мориямы выбрасывал цветы в мусорное ведро. Он делал это медленно, смакуя момент, наблюдая за тем, как в глазах японца вспыхивает и гаснет злость, сменяясь отчаянием. Натаниэль считал, что Ичиро заслужил такое обращение. Игра теперь велась по его правилам. Никакие подношения, никакие материальные блага не помогут, пока старший хотя бы не попросит прощения. Если, конечно, он вообще поймет, в чем именно провинился.       Старший и правда старался. Открытки с трогательными словами, мягкие игрушки, которые, как он видел, Элиза с радостью забирала себе, деликатесы и дорогие вина, те самые злосчастные цветы… Это было слишком много материальных благ, которые парень и сам мог себе позволить. Натаниэль не видел смысла тратить на это деньги и, тем более, душевные силы. Зачем ему всё это? Если он захочет порадовать себя или близких, деньги у него всегда есть. Ичиро не понимал главного: он пытался откупиться от чувств подарками, тогда как Нату нужно было другое — искренность и признание ошибок.       Обычные деньки холодной войны разбавила встреча с Прустом. Желание увидеть доктора не покидало Веснински с момента его полного выздоровления. Сегодня выдался идеальный момент: сестренка вместе с Лолой уехали в город к врачу. Лучшей возможности и не найти.       Пленник был прикован наручниками к цепям, вмурованным в стену. Пруст выглядел откровенно плохо, даже хуже, чем Натаниэль предполагал. Грязная и местами порванная одежда висела на нем мешком. Отрешенный взгляд был устремлен в одну точку — казалось телом он здесь, а сознание блуждает где-то далеко. Лицо застыло маской безразличия, рот приоткрыт, на подбородке засохший след от слюны. В подвале стоял тяжелый спертый воздух, смешанный с запахом немытого тела, пота и страха.       «Похоже, на воде решили скупиться» — с брезгливостью подумал Нат, приближаясь. Подойдя на расстояние вытянутой руки, он ощутил исходящее от мужчины зловоние, но даже не поморщился, заставив себя смотреть прямо в потухшие глаза.       — Доктор Пруст? — голос Ната прозвучал в тишине подвала неожиданно громко. — Вы меня слышите?       Пруст вздрогнул, словно от удара током. В глазах медленно проявилась осмысленность, будто он возвращался из глубокого вязкого забытья. Взгляд сфокусировался на лице бывшего пациента, и по губам скользнула нелепая безумная улыбка.       — «Куколка», — прошептал он пересохшими губами, озвучивая кодовое имя.       Натаниэль никак не отреагировал. Игра в доктора и пациента закончилась. Теперь не Пруст возвышался над ним в белом халате, а он, Натаниэль Веснински, стоял здесь, в безопасности собственного дома, глядя сверху вниз на жалкое существо в цепях.       — Здравствуйте, доктор. Давненько же мы не виделись, — в голосе парня не было злорадства, только нескрываемое любопытство. — Как поживаете?       — Как видишь… вполне сносно, — голос Пруста сел и осип. — А ты?       Обмен любезностями в такой обстановке мог бы показаться абсурдным, но Натаниэля это позабавило.       — Просто замечательно, — почти пропел он, и на его губах появилась холодная улыбка. — Узнав, что Вы у нас гостите, я просто не мог не встретиться и не поблагодарить Вас лично. Вы оказали огромную услугу не только моему дяде, заказчику моего похищения, но и, как ни странно, помогли мне решить главную проблему моей жизни.       Пруст нахмурил лоб, пытаясь осмыслить услышанное сквозь пелену усталости и голода.       — Так ты уже знаешь… — пробормотал он. — И чем же я тебе удружил?       — Как? Неужели не понимаете, — веселье в голосе парня усилилось, когда он увидел неподдельное замешательство на лице доктора. — Вы, своими ужасающими, но, надо признать, чертовски эффективными методами, загнали мою трусливую второсортную версию в самые дальние и темные уголки подсознания. Нил, что боялся собственной тени, не выдержал вашего «лечения». А я… я предложил ему спасение и вернул себе то, что по праву принадлежит мне. Цельность.       Натаниэль не спеша прошелся по подвалу, его шаги гулко отдавались от каменных стен. Он заметил у стола с разложенными хирургическими инструментами старый деревянный стул, придвинул его к Прусту и сел, оказавшись с ним почти лицом к лицу. Расстояние было минимальным, чтобы видеть каждую эмоцию, каждую тень в глазах собеседника.       — Расскажите, доктор, — голос Ната стал тише, но от этого не менее требовательным. — Чего именно хотел от вас мой дядя, когда определял в Истхейвен?       Пруст облизнул пересохшие потрескавшиеся губы. В его взгляде мелькнул знакомый блеск — профессиональный интерес, который, казалось, не могли убить ни цепи, ни голод.       — Дай мне воды, — прохрипел он, — и я буду готов ответить.       Небольшой торг. Этого следовало ожидать от такого скользкого типа, как Пруст. Нат не был против. Он поднялся, налил воды из пластиковой бутылки в одноразовый стаканчик и поднес к губам доктора. Пруст пил жадно, проливая воду на грязную рубашку, а после с облегчением выдохнул.       — Спасибо, — поблагодарил он без всякой иронии.       — Я слушаю, — Натаниэль вернулся на стул, сложив руки на груди.       — Он обратился ко мне за пару дней до твоего прибытия, — начал мужчина окрепшим голосом. — Тебя привезли и поместили в палату. Дальше ты знаешь. Хэтфорд не давал конкретных задач. Он сказал лишь: «Он должен остаться физически невредимым. Экспериментируй над его личностью, как хочешь, но он должен стать чистым листом». За это мне заплатили очень хорошую сумму.       Последние слова прозвучали как жалкое оправдание, и это задело Натаниэля за живое. Внутри всколыхнулась глухая волна гнева. «Чистый лист. Значит, я для него был просто лабораторной крысой, куском пластилина, из которого можно вылепить всё, что угодно»       — И Вы, конечно, не смогли упустить такую возможность? — с плохо скрываемой желчью выплюнул парень.       — А кто бы смог? — искренне, даже с какой-то детской обидой в голосе удивился Пруст. — Я изучаю человеческий мозг всю свою жизнь. Его реакции, его пластичность, его способность к регенерации после травм. Ты, Натаниэль, был потрясающим шансом, уникальным опытом.       — Вы, похоже, тоже не совсем в себе, — усмехнулся парень, но в усмешке этой не было веселья, лишь констатация факта.       — Как и любой специалист, полностью посвятивший себя любимому делу, — парировал Пруст, и в его глазах на мгновение мелькнула гордость.       — Скажите, доктор, — Нат резко подался вперед, схватил Пруста за ворот грязной рубашки и рванул на себя, заставляя того приподняться и смотреть прямо в глаза. — А мы с Вами встречались до этого? Лет десять назад?       Мужчина замер, его зрачки расширились, а потом по лицу расплылась мечтательная, почти ностальгическая улыбка.       — Кажется… да, — он говорил медленно, словно смакуя воспоминание. — Ты был младше, лет семь-девять. А я тогда был ассистентом у прежнего главного врача, доктора Лэнсинга. Твоя мать приходила к нам. Она хотела нашей помощи в одном щепетильном деле.       — В каком? — нетерпение в голосе Ната стало болезненным. Сердце бешено заколотилось о ребра.       Пруст заметил эту реакцию и улыбнулся еще шире, словно кот, дорвавшийся до сметаны.       — Почти то же самое, что и Хэтфорд. Стереть одну личность и внушить другую. Заставить бояться определенного человека, или хотя бы того, кто будет на него максимально похож. Судя по твоим нынешним словам, у моего предшественника всё блестяще получилось.       — А вы? — Нат ослабил хватку, но не отпустил рубашку. — Вы были как-то связаны со мной тогда?       — Никак, — легко ответил мужчина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Тобой, мой дорогой, всегда занимались лишь главные врачи больницы. Ты для нас был VIP-персоной, самым ценным пациентом. Ты прошел через двоих, и каждый добился своей цели.       Натаниэль задумался, переваривая информацию. Его мать хотела его сломать. Это знание уже не причиняло боли, оно просто заполняло очередную пустоту в мозаике его прошлого.       — Вы на удивление разговорчивый, — констатировал он, наконец отпуская одежду доктора и откидываясь на спинку стула. Он изучающе разглядывал Пруста. — Я бы сказал, слишком откровенны. Не боитесь, что Хэтфорд доберется до Вас здесь?       Пруст обессиленно откинул голову к стене.       — Я прекрасно осознаю в какой ситуации нахожусь, Натаниэль. Меня ждет смерть. Я готовился к этому моменту не один день, смиряясь с самым худшим исходом. Я знаю, как мои методы выглядят в глазах других. Только вот изменять себе я не стал в начале пути и не буду. Даже сейчас.       — Точно сошел с ума, — уже беззлобно, почти с уважением ответил парень. Весь настрой на расправу, с которым он спускался в подвал, испарился, оставив после себя лишь усталость и любопытство. — Даже убивать вас теперь как-то жаль. Не поделитесь тогда, что прячете в своем чемоданчике? Тот, что пытались прихватить с собой при побеге.       — Почему и нет? — Пруст пожал плечами, насколько позволяли цепи. — Так… старые и недавние записи о самых интересных пациентах, которые у меня были за всю карьеру и некоторые заметки доктора Лэнсинга. Пароль — 15987532.       — А что с ним стало? — Нат затаил дыхание.       «Если удастся найти Лэнсинга, возможно, я узнаю ещё больше о Мэри и её планах. Каждая деталь важна»       — Такие, как мы, долго не живут, — философски заметил Пруст. — Не уверен, но подозреваю, что с ним поступили так же, как собираются поступить со мной. Избавились от ненужного хлама, который слишком много знал.       Натаниэль не был дураком, чтобы принимать всё сказанное за чистую монету. Но Пруст был искренен, насколько вообще может быть честен человек в его положении. Слова сходились с тем, что парень уже знал, заполняя пробелы в его личной истории.       — Вы оказали мне большую услугу, доктор, — Нат поднялся, поправляя манжеты рубашки. — Наверное, нам пора прощаться, не находите?       — Скорее всего, да, — Пруст говорил с каким-то странным снисхождением, словно это он, а не Нат, контролировал ситуацию. — Знаешь, номер 69, я ни о чем не жалею. Ты стал моим величайшим достижением.       — В нашем положении я тоже, — Нат поморщился от фамильярности, но решил не обращать внимания. — Уж извините, что Вам придется пожить здесь еще немного. У меня могут возникнуть еще вопросы.       — Без проблем, — Пруст снова облизнул губы. — Только напомни, чтобы иногда приносили воду и что-нибудь поесть. А то так и сдохнуть недолго, не дождавшись нашей следующей встречи.       — Передам, доктор Пруст.       Тяжелая металлическая дверь в подвал захлопнулась с глухим стуком. Пруст удовлетворенно закрыл глаза, прислонившись головой к холодной стене. В полубреду, на грани истощения и голода, он был абсолютно уверен: Натаниэль Веснински — это не просто удачный эксперимент. Это его шедевр.             

***

      Шла третья неделя холодной войны между двумя людьми, чье упрямство, казалось, могло соперничать лишь с гравитацией. Натаниэль не желал спускать Морияме его собственническое поведение. Он слишком хорошо видел возможные последствия, если сейчас даст слабину и позволит так с собой обращаться. Ичиро, в свою очередь, отказывался признавать, что совершил ошибку, переступив черту. Мужчина искренне считал, что забота, даже такая удушающая, не может быть поводом для ссоры, и мучительно пытался понять, за что именно должен просить прощения.       Домочадцам было невероятно интересно наблюдать за этим противостоянием. Элиза, как самая преданная фанатка старшего брата, стала его личным шпионом. Она докладывала Нату обо всем: где находится милорд, что он делает, сколько раз тяжело вздыхал и пытался что-нибудь разбить. При встрече с Мориямой девочка показывала ему язык и, гордо вздернув прямой носик, удалялась в противоположную сторону, цокая каблучками своих начищенных туфель. Она больше не называла его «дядя Ичиро», предпочитая, как и брат, просто игнорировать его присутствие, если того не требовали правила приличия. Это тоже задевало мужчину, но не так сильно, как поведение его навязчивой мысли. Он чувствовал себя чужим в этом теплом доме, и это чувство разрасталось с каждым днем, подобно ядовитым миазмам.       Ситуация сдвинулась с мертвой точки в четверг, когда раздался звонок от секретаря. Новости были неутешительными: немецкие бизнесмены, те самые, с которыми они вели переговоры, решили вернуться в Нью-Йорк и настоять на изменении некоторых пунктов контракта. Ичиро это предвидел, но не ожидал, что они нанесут удар так скоро. Перед ним встала жестокая дилемма: уехать и оставить Натаниэля, который сам собирался вот-вот вернуться к друзьям в Вирджинию, или попытаться взять его с собой. Разъезжаться на пике ссоры казалось верхом глупости, но выбора не было. Однако, поразмыслив, Морияма нашел, как ему показалось, блестящее решение: Натаниэль поедет с ним, но не просто так, а в качестве переводчика с немецкого. Это даст им несколько дней, чтобы прояснить ситуацию и, возможно, найти путь к примирению.       Вечером все собрались за ужином. Как и в прошлый раз, Элиза прибыла в столовую на руках у брата, который бережно усадил её за стол. Ичиро с затаенной завистью наблюдал за этой сценой. Один только взгляд Ната, направленный на сестру, был наполнен таким количеством тепла и нежности, что у Мориямы перехватывало дыхание. Ему отчаянно хотелось оказаться на месте этой маленькой девчонки. Хотя бы на миг…       Прием пищи проходил в относительной тишине, которую нарушали лишь тихие просьбы Элизы передать что-нибудь или редкие реплики Натана и Лолы. Ичиро чувствовал себя лишним, пятым колесом в этой уютной семейной телеге. Он понимал, что уже достаточно пренебрег правилами гостеприимства, засидевшись в чужом доме.       — Мне нужно будет уехать завтра, — объявил он, когда за столом возникла пауза. — Натаниэль, мне нужна будет твоя помощь, поэтому ты едешь со мной.       Нат поднял на него спокойный, ничего не выражающий взгляд.       — Чем именно я могу помочь?       — Твоим знанием языков. В частности, немецкого. Иностранная компания хочет переписать контракт, и мне нужен человек, которому я доверяю, чтобы не дать себя обвести вокруг пальца.       — Право на отказ у меня есть?       В голубых глазах парня читалось недовольство, но и тень смирения. Он снова задумался: а так ли ему нужна вся эта криминальная жизнь с её бесконечными проблемами? Он может просто всё бросить, учиться, жить с семьей… Но тут же поймал себя на мысли, что без этого всего — адреналина, риска, возможности проверить свои силы — ему станет просто скучно.       — Я не собираюсь тебя заставлять, — голос Ичиро прозвучал непривычно устало, он даже не пытался скрыть отчаяние, проскочившее в его глазах при слове «отказ». — Но мне правда нужна помощь. Эти прохиндеи уже один раз пытались меня надуть. Надо подстраховаться и побыстрее спровадить их обратно в Германию.       — Хорошо, — коротко бросил Нат и вернулся к еде. Хотя бы сегодня на него не давили, дав возможность сделать выбор самостоятельно. Может, не всё ещё потеряно. — Вылет завтра утром?       — Да, — ответил Ичиро, с трудом скрывая удивление. Он не ожидал, что согласие будет таким легким, без шантажа и ультиматумов.       — Договорились. После этого я сразу вернусь в университет.       Элиза, до этого момента мирно ковырявшаяся в пюре, подскочила на стуле так резко, что тот чуть не опрокинулся. Нат молниеносно схватил его за спинку, удержав и девочку, и стул от падения.       — Как?! — в ее глазах заблестели слезы. — Ты уже уезжаешь? Братик, ну пожалуйста, останься еще чуть-чуть.       Её мольба резанула по сердцу, тем не менее Натаниэль понимал, что и так надолго задержался.       — Мне пора возвращаться к учебе, солнышко, — он мягко погладил её по пушистым волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Но я обещаю, что вернусь к Новому году.       — Правда-правда? — в её глазах, полных слез, зажглась отчаянная надежда.       — Конечно, принцесса, — Нат улыбнулся ей самой тёплой улыбкой. — Как же я могу оставить тебя без подарка и не полюбоваться на то, в каком красивом платье ты будешь встречать праздник?       — Хорошо… — Элиза шмыгнула носом и согласно кивнула. — Тогда я буду ждать. Ты обещал.       — Я сдержу обещание, не переживай. А тебе я поручаю вместе с мамой и папой перед моим приездом украсить дом как можно красивее. Чтобы к моему приезду всё вокруг сверкало. Договорились?       Девочка снова кивнула и, спрыгнув со стула, бросилась к нему на шею. Нат обнял её, крепко прижав к себе и ощутив несильную дрожь её маленького тельца от беззвучных рыданий. Не в силах сдержать счастливую улыбку, он принялся покрывать поцелуями её мягкие раскрасневшиеся щеки.       Натан и Лола, наблюдавшие за этой трогательной сценой, обменялись теплыми взглядами и крепче сжали руки под столом. Этот Новый год обещал стать незабываемым: в кругу семьи, с ароматом хвои и мандаринов, с мерцанием свечей и ворохом подарков. Картина, представшая перед их глазами, была просто загляденье.       — Ты приедешь один? — поинтересовался отец, предчувствуя, что у сына есть планы.       — Конечно, нет, — в голосе Ната прорезалось озорство. — Готовьте минимум три комнаты. Мы устроим праздник, который запомнится надолго.       Догадаться кто приедет было несложно. Отчасти.       — Жан и Аллен, — перечислила Лола имена, которые знала. — Кто-то еще?       — Я хотел забрать сестру Жана из приюта на праздники, чтобы они провели время вместе. Ему редко удается видеться с ней, но души в младшей не чает. Хочу сделать ему запоминающийся подарок, — при этих словах улыбка Натаниэля стала ещё шире, а глаза заблестели. — Ну и Рико, конечно, приедет.       До последних слов Ичиро испытывал чувство зависти и ревности по отношению к французскому другу его Лисенка. От последнего заявления мужчина подавился глотком воды, закашлялся и уставился на Натаниэля абсолютно ошалевшим взглядом.       — Рико? — переспросила Лола, чтобы убедиться, что не ослышалась. — Это твой капитан по экси, всё верно? — уточнила женщина, стараясь ничего не перепутать, и получила кивок от парня. — А разве он не?..       — Да, всё так, — с нескрываемым удовольствием подтвердил Нат, бросив быстрый, колючий взгляд в сторону представителя семьи Морияма. — За последнее время мы стали… особенно близки. Это всё-таки семейный праздник, а они стали для меня ею в стенах Эдгар Аллан. Надеюсь, вы не против их компании? — он обвел взглядом отца, Лолу и остановился на сестре.       — Конечно, нет! — воскликнула Лола. — Мы с огромной радостью познакомимся с твоими друзьями, — идея ей искренне понравилась, да и Натан, судя по его выражению лица, не имел ничего против.       — Отлично. Если что я не имею ничего против, если к нам присоединяться Патрик и Ромеро.       — Брат будет рад, — подтвердила Лола. — Ему редко удаётся выбраться к Элли, а от тебя он вообще в восторге. Патрик, скорее всего, проведёт праздник с дочками.       Это был малоизвестный факт, но у Ди Маччио были дочки-двойняшки, которые жили с его родителями.       — Раз всё решили, я пойду собираться, — Нат аккуратно пересадил Элизу обратно на стул, положил салфетку на стол и, отодвинув стул, направился к лестнице.       — Брат, я с тобой! — маленький вихрь сорвался с места и умчался следом. Раз им осталось так мало времени на совместное пребывание, то она хотела уловить еще чуть больше.       За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком столовых приборов. Ичиро не выдержал, уронил голову на сложенные руки и тяжело вздохнул.       Слова Натаниэля о том, что Рико приедет на Новый год, всё ещё звенели в ушах, не желая затихать. Глоток воды, которым он поперхнулся минуту назад, казалось, застрял в горле ледяным комом. Рико. Его младший брат… Человек, который причинил Натаниэлю столько боли, что Ичиро до сих пор сжимал кулаки при одном только воспоминании о подробностях жизни в Эверморе. Тот самый Рико, который возомнил себя Королем в своем маленьком мирке под названием экси. И этого человека Натаниэль добровольно пригласил. С радостью в голосе и блеском в глазах!       В груди разрасталось что-то тягучее и горячее. Ичиро не сразу опознал это чувство — слишком чуждое, слишком въедливое, но появляющееся в мужчине всё чаще с недавних пор. Зависть. Она ползла по венам, смешиваясь с обжигающей ревностью, от которой хотелось разбить что-нибудь вдребезги. Почему Рико? Почему тот, кто заслужил быть изгнанным из жизни Натаниэля, кто заставил Лисёнка страдать, наблюдать за болью лучшего друга, будет сидеть за одним праздничным столом с его семьёй? Почему он, Ичиро, который почти не спал в дни его беспамятства, думая о безопасности этого юноши, который каждым своим действием пытался доказать, что рядом с ним Натаниэль будет под защитой — почему он остаётся в стороне?       Ситуация не просто не улучшалась, она стремительно катилась в пропасть. Его здесь на Новый год не ждали. Рико — будет желанным гостем, а он, который пытался его защитить, останется за бортом.       Почему? Этот вопрос стучал в черепной коробке, отдаваясь тупой болью. Почему Натаниэль не видит разницы? Почему он простил младшего брата, но не даёт шанса ему? Или он ничего не прощал? Может быть, Веснински вообще не считает, что Рико нужно прощать? Может быть, он просто… принимает его таким, какой он есть? Со всеми ошибками, со всей болью, причинённой когда-то?       Эта мысль была самой страшной. Потому что если младшего можно принимать без извинений, без признания вины, просто за то, что он — часть прошлого Натаниэля, то почему Ичиро должен вымаливать прощение за то, чего не понимает?       Его не пригласили. Даже не рассматривали как возможного гостя! Он пришёл сюда сам, напросился, ворвался в их жизнь, как ураган, и теперь должен был уйти, потому что праздник — это для своих. А он — чужой. Всегда был чужим. Даже когда ему казалось, что между ним и Натаниэлем проскочило былое взаимопонимание, даже когда он чувствовал тепло от случайных прикосновений. Чужой…       Ичиро стиснул зубы так, что скулы свело судорогой. Он не имел права злиться. Не имел права требовать. Но боль от этого не становилась меньше. Она просто затаилась где-то глубоко, под рёбрами, чтобы потом, в одиночестве новогодней ночи, напомнить о себе.       — Он даже Рико пригласил, — глухо в пустоту произнес мужчина.       — А чего ты ожидал? — вопрос Натана прозвучал не в упрёк, а как констатация факта. Ему самому уже надоела эта затянувшаяся вражда между сыном и компаньоном.       — Точно не этого, — с раздражением ответил Морияма. — Рико совершил столько ошибок по отношению к Натаниэлю, но тот всё равно поддерживает с ним связь. А сейчас выясняется, что и отношения у них достаточно близкие, чтобы проводить с ним время в семейный праздник. И что это вообще за особые отношения?!       — Какие такие ошибки? — напрягся Натан. Об этом он слышал впервые. Сын никогда не говорил о младшем брате милорда в негативном ключе.       Ичиро понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно.       — Не бери в голову, — отрезал он. — Если для твоего сына это в прошлом, то не мне сдавать Рико. Пусть сами решают.       — Ты по-прежнему не хочешь с ним общаться? — прямо спросила Лола, почувствовав необходимость довести разговор до конца. Взаимоотношения между братьями была не часто обсуждаемой, но интересной темой.       — Скорее нет, чем да, — честно признался Ичиро. Говорить об этом было неприятно, но почему-то именно сейчас, перед этими людьми, он не хотел врать. — Прошло слишком много времени и, честно говоря, у меня нет желания этого менять. Каждый живёт своей жизнью, и всех, кажется, это устраивает.       — Как знаешь, — Натан мягко прервал расспросы любимой, видя, что мужчина на пределе. — Но, в отличие от Рико, ты не сможешь встретить праздник с моим сыном.       Ичиро поднял голову и столкнулся с двумя понимающими, но безжалостными взглядами.       — Вот так значит?       — А что ты хотел? — Лола подалась вперёд, её голос звучал мягко, но настойчиво. — Ичиро, ты даже прощения не можешь попросить у него. На кой твои подарки, если ты не в состоянии решить проблему словами? Если ты боишься признаться в своих чувствах, признай хотя бы свою вину. Начни с этого.       — С чего вы взяли, что я… — начал было он, но Лола его перебила.       — Мы не слепые и умеем делать выводы, складывая некоторые детали. Ты прочно привязался к Натаниэлю, но боишься озвучить то, что мы поняли за время твоего пребывания тут, — она говорила тихо, но каждое её слово било точно в цель. — Не отрицай. Ты хочешь его внимания, общества, одобрения и участия. Но вы оба уперлись. Он не знает, что чувствует, отчасти запутался, но ему важны границы и личное пространство, которые ты можешь у него отнять, — она сделала паузу, давая ему переварить услышанное. –Подумай и разреши эту ситуацию, пока он не покинул тебя.       Прямо сейчас Ичиро чувствовал себя провинившимся щенком, которого тычут носом в лужу. Он сидел, понурив голову, и чувствовал на себе осуждающие, но сочувствующие взгляды Натана и Лолы.       «Они правы»       Морияма не понимал, что сделал не так. Он старался заботиться, пытался защитить, хотел быть рядом. Именно это, видимо, и было его главной ошибкой. Натаниэль ждал извинений, а он, Ичиро, даже не знал, за что именно должен просить прощения. Это незнание было самым страшным.             

***

      Вылет должен был состояться рано утром. Решение приняли еще вечером, когда город уже утонул в сумерках: провожать до аэропорта их никто не будет. Ни к чему привлекать излишнее внимание к двум персонам, покидающим город накануне праздников. Шпионы Стюарта, если они действительно следили за каждым шагом Мориямы или младшего Веснински, могли засечь лишнее движение.       Поэтому все прощание вышло скомканным, быстрым и оттого еще более пронзительным. Оно произошло в прихожей, почти у самой двери, под тусклым светом утренней лампы. Натан, чье лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но глаза были влажными, крепко обнял сына. Он прижал его к себе с той медвежьей силой, которая говорила больше всяких слов, и на мгновение замер, а затем его широкая ладонь тяжело, но бережно опустилась на макушку парня, взлохматив и без того непослушные рыжие вихры. Лола подошла следом. Ее объятия были мягче, но не менее крепкими. Она пахла домашним уютом и легкими духами, и этот запах нравился Натаниэлю. Она прижала пасынка к себе, а затем оставила на его щеке поцелуй — невесомый, как прикосновение мотылька, но обжигающий нежностью. Парень ответил на объятия, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком. Он пообещал, стараясь сохранить твердость в голосе, что вернется к Новому году. Что они обязательно встретят праздник вместе, с елкой, мандаринами и тем яблочным пирогом, который испекла недавно Лола и который оказался невероятно вкусным. Старшие согласно кивнули, но в их глазах читалась невысказанная тревога.       Элиза провела со старшим братом весь предыдущий вечер. Они строили из конструктора немыслимые замки, читали книжку с картинками; Натаниэль в сотый раз показывал ей зайчика на стене, складывая пальцы особым образом. Неудивительно, что утомленная впечатлениями, она заснула прямо в комнате старшего брата, притулившись к нему под бок. Утром малышка, услышав шорохи, изо всех сил пыталась разлепить слипающиеся глаза — ей отчаянно хотелось помахать брату рукой на прощание. Однако сон был сильнее. Когда парень, стараясь не скрипеть половицами, вылез из-под теплого одеяла и двинулся к двери, она сквозь дремоту прошептала едва слышно:       — Братик… не уходи…       Ее тихий, полный детской беззащитности голос вонзился в сердце острой иглой. Сердце парня болезненно сжалось, разрываясь от противоречий. За эти несколько недель он успел не просто привязаться к этой светловолосой девочке — он полюбил её той чистой, всепоглощающей любовью, на которую способны только старшие братья. Мысль о расставании причиняла почти физическую боль. В голове проносились картины: вот они лепят снеговика в парке; вот она впервые едет на коньках, держась за его руку; вот он читает ей «Маленького принца» на ночь… Ему хотелось подарить ей столько радостных моментов, чтобы они, словно драгоценные камни, остались с ней навсегда, согревая воспоминаниями, когда она вырастет. Но реальность, тяжелая и неумолимая, тянула его обратно. Нельзя было запереться в четырех стенах этого ставшего родным дома, отгородившись от всего мира. Тот мир, другой, опасный и привычный, тоже ждал. Там остались обеспокоенные друзья, которым он так и не решился позвонить. Там была Колумбия с ее вечными проблемами, требующими его возвращения: кипящий котел бизнеса не мог долго стоять без присмотра. Там ждали новые вызовы — матчи с сильными командами, где нужно было доказывать свое мастерство, и, разумеется, новая встреча с Лисами, которая — он был уверен — принесет ему новые впечатления. И там же, на горизонте, маячили праздники, которые должны были ознаменовать их новую встречу с этой особенной, неожиданно обретенной семьей. Подавив тяжелый вздох, Натаниэль склонился над кроваткой и замер. Он осторожно, боясь разбудить, коснулся губами светлых пушистых, как пух одуванчика, волос сестры, вдыхая их едва уловимый детский запах. Затем, сделав над собой усилие, Веснински выпрямился и, стараясь не оглядываться, вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.       На кухне было пусто. Натаниэль наскоро позавтракал — есть не хотелось, кусок в горло не лез, но организм требовал топлива перед дорогой. С Господином они встретились уже у самого выхода, в просторном холле. Тот выглядел еще хуже, чем вчера: осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, походящими на полноценные синяки из-за бледности кожи. Самое жуткое — эта пугающая безликость, словно из мужчины вынули стержень, оставив только оболочку. Создавалось стойкое ощущение, что кто-то вампирически высасывает из него жизненные силы каждую ночь, не давая сомкнуть век. Это было странно. Даже когда Нат был без сознания, а Ичиро сутками сидел у его постели, следя за капельницами и монитором, тот не выглядел настолько изможденным. Можно было, конечно, списать это на аврал в компании, но тогда Морияма уехал бы в Нью-Йорк раньше, не став рисковать бизнесом. Да и за бумагами обитатели дома видели его от силы пару раз… Что-то здесь было не так, но Натаниэль решил не лезть. Не его это теперь дело.       Дорога до аэропорта, как и само ожидание вылета в стерильной тишине бизнес-зала, прошли на удивление спокойно. Младший был искренне благодарен Морияме за возможность провести его в тишине без всяких светских разговоров ни о чем. Ичиро молча сидел в соседнем кресле в такой же обманчиво расслабленной позе, взгляд его был устремлен в одну точку. Он не смотрел на попутчика, и от этого Веснински становилось даже более комфортно. Меньше всего на свете ему хотелось начинать этот день с очередных тяжелых разбирательств, с выяснения отношений, с поиска виноватых и принесения извинений. Честно говоря, парень уже просто выдохся от всей этой затянувшейся, выматывающей душу ситуации. Он поймал себя на мысли, что уже и не ждет извинений от этого человека. Вообще всё это — кто прав, кто виноват — потеряло всякую значимость. Просто… просто ему когда-то показалось, что у них может что-то получиться. Нечто большее, чем просто рабочие отношения. Веснински с детства, с тех самых пор, как впервые повстречал Ичиро на банкете, восхищался старшим другом. Он ловил каждое его слово, хотел брать с него пример, быть таким же сильным, уверенным и несгибаемым. Ичиро сдержал слово, данное много лет назад — они были друзьями столько, сколько мало кто мог бы выдержать. Точнее могли бы быть… Он нашел Ната в той кромешной тьме, куда парень провалился после манипуляций со стороны матери и дяди; забрал под свою защиту, не спрашивая ничего взамен. Он сделал его своим доверенным человеком, открыл перед ним двери в мир большой игры и дал право строить карьеру, не оглядываясь на чужое мнение, кроме самого Мориямы. Натаниэль был благодарен за доверие и за это острое, почти болезненное желание защитить. Но парень задыхался без права выбора. Ему отчаянно хотелось верить, что Ичиро — тот самый человек, который поймет его настоящего, увидит душу за масками и броней. Тот, кому не нужно будет ничего объяснять. Но та глупая, нелепая ситуация с супом, словно острый скальпель, рассекла тонкую ткань их зарождающегося взаимопонимания, поставив жирную точку. Или, может быть, многоточие? Парень тогда решил для себя: раз проблемы возникли еще до того, как всё по-настоящему началось, то и мечтать о будущем не стоит. Чтобы потом не было мучительно больно разочаровываться и страдать. Возможно, они просто слишком разные. Слишком много шрамов и невысказанных обид. Этот случай просто жестоко, но честно открыл им глаза на суровую правду жизни.       Изначально в планах парня было просто доспать те пару часов, что они проведут в воздухе. Нат никогда не был жаворонком и перекраивать свои биоритмы под чьи-то нужды не собирался. Только вот какое-то щемящее, неприятно колющее чувство где-то в груди не давало спокойно закрыть глаза и провалиться в спасительное забытье. Господин сидел в относительно обманчивой близости. Его взгляд до сих пор был абсолютно пустым, устремленным куда-то сквозь спинку впередистоящего кресла. Было очевидно: во сне сейчас нуждался не только рыжик, но и его начальник. Однако Ичиро стоически боролся с естественной потребностью организма, методично издеваясь над собственным телом. От этого взгляда — немигающего, направленного в никуда — кого угодно бросило бы в дрожь. Казалось, сама пустота смотрит на мир его глазами.       — С тобой всё в порядке? — голос Натаниэля прозвучал неожиданно громко в тишине салона. Он продолжал следить за мужчиной, внимательно фиксируя малейшие движения и ожидая реакции.       Ичиро вздрогнул, будто его выдернули из глубокого оцепенения. Он с видимым усилием оторвался от созерцания кресла, моргнул, фокусируя взгляд на собеседнике, и несколько секунд смотрел на него по-глупому растерянно, словно не узнавая. При близком рассмотрении Нат заметил, что склеры глаз налились кровью, а капилляры, казалось, вот-вот лопнут от чудовищного перенапряжения. Единственное, что выдавало в нем живого человека — это мелькнувший в глубине зрачков слабый огонек жизни, когда он увидел Натаниэля. Губы сложились в натянутую механическую улыбку, которая должна была изображать спокойствие, но выглядела жутковато.       — Совсем всё плохо? — с горькой иронией пробормотал мужчина, словно комментируя свое состояние со стороны.       — Тебе стоит поспать, — голос Веснински прозвучал твердо, почти приказно. Он настаивал на этой необходимости со всей возможной убедительностью. Что бы ни происходило между ними, видеть Морияму в таком состоянии было морально невыносимо. Это было сродни тому, как если бы на его глазах рушилась нерушимая скала.       — Я плохо сплю в движущемся транспорте, — тихо признался Ичиро и отвел взгляд, на миг прикрыв веки, чтобы снова с усилием их распахнуть. Веснински заметил, как собеседник болезненно сморщился — сухие глаза нестерпимо резало.       — Почему?       — Постоянная бдительность, — ответ прозвучал как само собой разумеющееся, как аксиома, которую не обсуждают. — Многое может случиться, пока ты отдыхаешь… в таких местах.       — Спи, — снова почти приказным тоном, не терпящим возражений, велел Нат и демонстративно отвернулся к иллюминатору, чтобы больше не видеть эту ужасающую картину добровольного мученичества. За стеклом клубилась вата облаков. — И не смей спорить со мной. Разбужу, когда будем приземляться.       Как ни странно, Ичиро не стал ничего отвечать. Не стал спорить, доказывать свою правоту или изображать несгибаемость. Единственное, что он сделал перед тем, как наконец позволить себе закрыть глаза — искренне и благодарно улыбнулся. Эта улыбка, тёплая и усталая, была адресована его Лисенку, который, кажется, начинал понемногу оттаивать.       

***

      Когда Натаниэль коснулся его плеча, мягко, но настойчиво выводя из глубокого сна, Морияма был готов мысленно признать полную правоту парня. Ему стало значительно лучше. Теперь Ичиро походил на человека, который не спал одну, максимум две ночи, а не неделю подряд, что уже можно было считать огромным достижением и практически победой. Как и договаривались, Нат разбудил его перед самой посадкой, и оба успели прийти в себя, настроиться на рабочий лад. Веснински, в свою очередь, мечтал только о нескольких вещах: поскорее добраться до места, принять душ, рухнуть на кровать и выспаться. Куда их повезут по прибытии, он не уточнял, полностью доверившись решению Ичиро. В Нью-Йорке тот ориентировался куда лучше.       У выхода из аэропорта их уже ждал автомобиль с водителем — черный, тонированный, с идеально чистыми стеклами седан. Они плавно влились в поток машин и направились в сторону даунтауна. Высотки Манхэттена, величественные и холодные, не особенно впечатлили парня, как, наверное, впечатляли они туристов, впервые видевших этот каменный лес. На самом деле Нат никогда не любил эти гигантские муравейники из стекла и бетона, но не признать их функциональность не мог. В такой толпе, среди тысяч спешащих по делам людей, легче всего затеряться и убрать «хвост», если за тобой увязалась слежка. Для их специфической работы такое скопление народа было идеальным отвлекающим маневром, живым лабиринтом.       Водитель высадил их у очередной сверкающей башни, взмывающей в небеса, и, передав вещи встречавшим их стюардам, оба молча направились ко входу. По одному беглому взгляду на вестибюль Натаниэль сделал однозначный вывод: всё здесь было неприлично, вызывающе дорого. Мраморный пол, хрустальные люстры, снующие туда-сюда портье в ливреях. Даже думать о стоимости одной ночи в самом скромном номере было неприятно — цифры рисовались в голове просто чудовищные.       Администратор на ресепшене — молодая, но безупречно профессиональная женщина с приклеенной улыбкой — при виде Ичиро заметно оживилась. Было очевидно, что она видит милорда здесь далеко не в первый раз. Администратор вежливо, с легким поклоном, поприветствовала его и передала ключи.       — Мистер Морияма, этот молодой человек с Вами? — она быстро, но цепко окинула Ната с ног до головы, оценивая, и тут же растянула губы в максимально дружелюбной улыбке. Парня это откровенное разглядывание неприятно кольнуло, вызвав глухое раздражение.       — Да, — бросил Морияма на ходу, уже отойдя от стойки, но, резко обернувшись через плечо, добавил стальным, не терпящим возражений тоном. — Он мой особый гость. Если он придет один, без меня, твоя обязанность — дать ему ключ от моего номера и вести себя с ним так же почтительно, как со мной. Всё ясно?       В его устремленном на девушку взгляде читалась непреклонность, граничащая с угрозой.       — Предельно, мистер Морияма. Хорошего Вам и вашему гостю отдыха. В случае любых вопросов звоните, — профессионально отточенным, лишенным эмоций голосом ответила девушка, едва заметно кивнув, и тотчас вернулась к своим делам.       Оставшись наедине в кабине лифта, мягко и почти бесшумно взмывающего вверх, Веснински не стал никак комментировать слова начальника. «Раз ему так удобно — пусть. Меня это ни к чему не обязывает» — подумал он, разглядывая свое отражение в зеркальных стенах.       Поднялись они на один из последних этажей и вышли в тихий коридор, устланный ковровой дорожкой. Ичиро уверенно подошел к массивной двери, без видимых усилий открыл ее ключом, и они шагнули в совершенно иное пространство.       — Это моя личная квартира, — произнес хозяин жилплощади, едва они переступили порог просторного холла. Его голос, лишенный официальных ноток, звучал теперь иначе, несколько по-домашнему. — Никто, кроме меня и еще пары абсолютно доверенных лиц, не знает о её существовании. Так что чувствуй себя как дома.       Он даже не разулся и прошел вглубь апартаментов, оставив Натаниэля осваиваться.       Пространства было не просто много — его было до жути, почти неприлично много. Квартира занимала целых два этажа, соединенных изящной винтовой лестницей. Огромная гостиная с панорамными окнами на весь город; десяток, как показалось парню, гостевых комнат; как минимум три санузла; большая ультрасовременная кухня, совмещенная с просторной столовой, и еще множество помещений, которые парень за десять минут беглого осмотра просто не успел обнаружить, пока рассеянно ждал доставки их багажа.       — Где я могу расположиться? — прозвучал вполне логичный и уместный вопрос, не желая вторгаться в личное пространство хозяина. Он не знал, какие из комнат свободны и доступны или, может быть, хранят память о ком-то еще.       Несмотря на приглашение чувствовать себя как дома, Веснински не хотел выглядеть некультурным гостем и бесцельно бродить по чужому жилищу, заглядывая во все двери подряд. Тем более — привередничать и выбирать ту спальню, которая понравится больше.       Морияма на пару секунд задумался, глядя куда-то в сторону лестницы, словно припоминая расположение комнат.       — Займи ту, что вторая слева по коридору второго этажа, — наконец ответил он.       Спрашивать о причинах именно такого выбора парень не стал, просто молча кивнул и направился в указанную сторону, оставляя начальника одного в центре гостиной. Краем глаза он заметил, как Ичиро опустился в глубокое кресло и устало потер переносицу.       — Спустись на кухню через полтора часа, — донеслось ему в спину, когда он уже взялся за перила лестницы. — Обсудим сегодняшнее дело.       Парень только кивнул, даже не оборачиваясь, и скрылся на лестничном пролете.       Найденная комната оказалась именно тем, что было нужно. Просторная, с большой кроватью, застеленной белоснежным бельем, отдельной ванной и таким же панорамным окном. Душ стал настоящим спасением — горячие струи воды словно смывали не только дорожную пыль, но и часть накопившейся усталости и нервного напряжения. Почти полчаса он простоял под водой, позволяя ей расслабить затекшие мышцы. Переодевшись в легкие бежевые брюки и свободную белую рубашку из мягкого хлопка, парень с наслаждением рухнул на заправленную кровать. Тело сразу же расслабилось, ощутив невероятную мягкость матраса, который будто обволакивал и идеально подстраивался. «Какая красота» — не смог сдержать мысленного вздоха Натаниэль, перекатываясь с одного бока на другой, как довольный кот. Полежав так, в полудреме, не меньше 15 минут, Веснински принял твердое решение, приобрести себе точно такую же кровать.       Но эйфория длилась недолго. Размышления о кровати плавно перетекли к мыслям о доме, о будущем, а затем — в липкий холодный ужас.       «Жан и Аллен»       Он намеренно не выходил на связь все две недели. Отправил пару дежурных сообщений, не больше. Причина была страшна в своей простоте: Нила больше нет. Моро был предупрежден: если Натаниэль будет вести себя странно — значит личность Нила подавлена, и Жан должен быть начеку. Как именно они должны были это сделать — не обговаривали, уповая на случай и интуицию француза. Но сама эта мысль, заложенная в голову друга как мина замедленного действия, вызывала у Ната леденящую душу тревогу. Что будет с их дружбой? Как отреагирует Аллен, узнав о попытке обмануть её? Сможет ли она простить? Сможет ли Моро? Что будет с ними всеми, если правда о «смерти» Нила всплывет наружу? Эту правду он не хотел раскрывать никому, даже такому близкому человеку, как Жан. Тем не менее что-то из правды, вероятно, придется рассказать. Эти тяжелые, как жернова, размышления выводили из равновесия, глушили только что испытанное удовлетворение и вызывали неприятный озноб. Именно поэтому он до сих пор не был готов услышать их голоса. Пока не готов…       Натаниэль, чтобы отвлечься от мыслей-пиявок, высасывающих остатки спокойствия, решил спуститься вниз пораньше. Может быть, перекусить чем-нибудь. На самом деле он понятия не имел, есть ли вообще что-то съестное в том огромном холодильнике, который он мельком видел на кухне. Он надеялся найти хотя бы фрукты или йогурт.       Спустившись на первый этаж и пройдя через гостиную на кухню, его ждал сюрприз. Еда. Не готовый сервированный стол, а сам процесс её приготовления. Морияма стоял у варочной панели, полностью погруженный в колдовство у плиты, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Натаниэль замер на пороге, пораженный открывшейся картиной. Мужчина тоже переоделся: дорогой костюм сменили темные домашние брюки и простая, но идеально сидящая серая футболка. Обычно безупречно уложенные волосы сейчас находились в живописном творческом беспорядке — несколько прядей упали на лоб, придавая облику неожиданную мягкость и человечность. «Ему даже идет…» — мелькнула неожиданная и оттого еще более удивительная мысль. Нат позволил себе несколько минут тихого наблюдения и анализа: мужчина ловко управлялся с ножом, нарезая помидоры черри, и уверенно помешивал что-то в сотейнике, откуда доносился умопомрачительный аромат чеснока и базилика. Было в этом что-то гипнотическое и неожиданное. Милорд собственноручно готовит? Но с другой стороны, Натаниэль и сам умел готовить вполне сносно, так что ничего сверхъестественного в этом не было.       Его присутствие заметили только спустя минут десять, когда Веснински, засмотревшись, нечаянно громко сдвинул с места тяжелый стул у обеденного стола.       — Ты рано пришел, — констатировал факт Морияма, оторвавшись от нарезания овощей.       Он плавно обернулся корпусом, оперся спиной о столешницу и принялся разглядывать парня с тем же нескрываемым интересом, с каким сам парень делал это минуту назад. В его взгляде не было обычной колючей стали, только спокойное внимание.       — Хотел перекусить, — как можно более небрежно оповестил Веснински, устраиваясь поудобнее на высоком барном стуле и с ленивым любопытством косясь на содержимое сковороды, где шипел ароматный соус.       — Тогда моя стряпня будет как раз в тему, — в его голосе явственно послышалось удовольствие. Мужчина вернулся к готовке, его движения стали еще более уверенными. — Ты же не против пасты?       — Она мне нравится, — подтвердил Натаниэль, но, помедлив, добавил: — Но вообще, я не особо привередлив к еде.       Ичиро ничего не ответил на это, лишь едва заметно кивнул. Молчание, повисшее между ними, было не тягостным, а скорее уютным. Оно продлилось не дольше минуты.       — Это из-за многочисленных переездов? — спросил вдруг Морияма, не оборачиваясь.       Слово «переезд» прозвучало куда мягче, чем было на самом деле. За ним скрывались голод, страх, постоянное бегство, когда ты не знаешь, где окажешься завтра и будешь ли вообще жив. В таких условиях действительно не до капризов.       — По большей мере, да, — голос парня прозвучал глуше. Ему не нравились эти воспоминания. — А так у меня просто крепкий желудок от природы. Единственное исключение — яды.       — Насчет этого можешь не волноваться, — не смог сдержать короткой усмешки Ичиро. — Не в моих правилах травить гостей.       Снова возникла тишина, нарушаемая лишь уютными звуками приготовления еды: шипением масла, бульканьем соуса, стуком ножа по разделочной доске.       — Ты не удивлен, что я умею готовить? — прозвучал внезапный вопрос от Мориямы. В его голосе угадывалось искреннее любопытство, смешанное с ноткой вызова.       Натаниэль задумался над так неожиданно поставленным вопросом. «А что здесь такого?»       — А должен? — недоуменно спросил парень, вскинув бровь.       — А как же расхожее мнение, что я родился с золотой ложкой во рту и только и умею, что потреблять чужие труды? — Ичиро говорил это с легкой, почти незаметной горечью. — Ты не подумай, что я о тебе, — тут же добавил он, резко обернувшись и встретившись с Натом взглядом. В его глазах читалось искреннее сожаление о том, что пришлось это сказать. — Просто в обществе, в котором я вращаюсь, бытует именно такое, довольно устойчивое мнение обо мне. Если ты продолжишь работать со мной, в один прекрасный момент эти слухи долетят и до тебя.       Натаниэль не смог сдержать короткой, едва заметной улыбки, но ловко спрятал её за прижатой к губам ладонью, делая вид, что задумался. Ичиро только что, пусть и неуклюже, но пытался оправдаться в его глазах. И это было… мило? Неожиданно и трогательно.       — Я не из тех, кто верит предрассудкам и стереотипам, — твердо оповестил Веснински, словно произнося не требующую доказательств аксиому. — Я предпочитаю составлять мнение на основе личного опыта, а не сплетен.       — За это ты мне и нравишься… как человек, — Морияма неловко запнулся, пытаясь сгладить заминку, и снова отвернулся к плите, делая вид, что очень занят соусом.       Натаниэль решил проявить такт и сделать вид, что ничего не заметил. Он вообще отмечал про себя разительный контраст в поведении Ичиро. То, что он наблюдал за недели в Балтиморе, и то, что видел сейчас, в его личном убежище, не совпадало кардинально. В доме Веснински Ичиро старался постоянно держаться максимально высокомерно, холодно, подчеркнуто профессионально, даже с близкими. Сейчас он словно скинул с себя множество защитных масок: исчезла наигранная идеальность, изменилась даже манера речи — стала проще, человечнее, исчезли менторские нотки. Морияма будто очеловечился, позволив себе быть настоящим в собственном тщательно оберегаемом от посторонних глаз безопасном пространстве. «Сколько еще людей видели его таким до меня?» — стало искренне интересно парню, но вслух он свой вопрос задавать не стал, посчитав его бестактным и слишком личным.       — Пока мы не приступили к еде, может, посвятишь меня в проблему с немцами? — предложил перейти к делу Натаниэль, пытаясь занять мозг чем-то полезным, а не пустой болтовней, и тут же заметил тень разочарования, мелькнувшую в глазах мужчины. Ичиро на миг сбился с ритма нарезки, но быстро взял себя в руки.       — Да всё просто, как мы и говорили, — начал он, возвращаясь к плите. — Они хотят получить больше денег и, соответственно, меньше затрат со своей стороны. Мы же настаиваем на более равном паритетном обмене. Хотя хотелось бы по возможности и самим откусить кусок пожирнее. Бизнес есть бизнес.       — Какие условия?       Ичиро обрисовал картину переговоров, подробно останавливаясь на слабых и сильных сторонах обеих сторон. Он старался говорить беспристрастно, но чуткое ухо Натаниэля улавливало нотки смертельной усталости от этой тягомотины. Похоже, торги шли уже не первый месяц, и компания Мориямы терпела больше убытков, чем пивные бароны из Германии.       — Встреча днем? — уточнил Веснински, наблюдая, как Морияма ловко заканчивает с сервировкой стола, доставая тарелки и раскладывая приборы.       — Верно. В три часа в их офисе.       Мужчина закончил приготовление и с видом заправского официанта поставил на стол две дымящиеся тарелки с пастой. Сам он сел напротив собеседника, чтобы видеть его лицо и иметь возможность оценить реакцию на приготовленное.       — У меня есть идея как закрыть этот вопрос раз и навсегда, — негромко произнес Натаниэль, беря в руки вилку. — Ты мне доверяешь?       Вопрос прозвучал чрезмерно серьезно для их непринужденного обеда за поеданием пасты с морепродуктами. Ичиро готов был молниеносно, не задумываясь, ответить согласием, но в последний момент решил промолчать. Он сделал над собой усилие и изобразил сомнение в компетентности парня, хотя оба прекрасно понимали, что это просто игра одного актера. Натаниэль всё видел: как чуть приоткрылся рот для мгновенного ответа, как готовы были сорваться с губ слова безусловного доверия, и как Ичиро усилием воли остановил сам себя и потупил взгляд в тарелку. «И как мне это расценивать прикажешь?» — недовольство готово было сорваться с губ, но вовремя прикушенный язык спас ситуацию. Он не имел права злиться на человека за то, что тот пытается мыслить рационально, но буйная натура Веснински брала верх.       — Доверяю, — выдохнул Ичиро, понимая бессмысленность игры в сомнения. — Что ты задумал?       — Я сделаю так, что у них не останется никаких вариантов, кроме как принять наше предложение, — голос Веснински звучал уверенно и даже жестко. — И аргументирую это так, что они не только не захотят, но элементарно побоятся в будущем что-то менять.       Натаниэль был абсолютно уверен в своих силах. Он знал, что сможет подвести немцев именно к нужному решению. На самом деле всё было не так уж и сложно. Требовалось лишь одно — молчаливое подтверждение от милорда в нужный момент, и рыбка сама прыгнет на крючок. Уж что-что, а убеждать людей, влиять на их решения, играть на их слабостях он умел виртуозно. Как, впрочем, и добиваться любой ценой того, что ему надо.       — Хорошо, — в голосе Ичиро послышалось облегчение и даже какое-то подобие гордости. — А теперь давай поедим, пока не остыло.       Морияма первым попробовал то, что ему удалось приготовить. По его собственному, быть может, излишне скромному мнению, вышло довольно вкусно. Ему удалось соблюсти идеальную грань между солью и перцем, уравновесить яркую кислотность томатов и добиться от соуса идеальной бархатистой текстуры. Старший украдкой, стараясь не привлекать внимания, следил за собеседником. От его внимательного взгляда не укрылось, как после первой же пробы скорость поглощения пасты у парня возросла в разы. Он буквально набросился на еду, с наслаждением накручивая спагетти на вилку. Неожиданно для себя Ичиро почувствовал острый неприятный укол вины. Возможно, его Лисенок был голоден всё это время? Но тут же его сменило теплое чувство гордости и радости от того, что Натаниэлю понравилось. На губах сама собой заиграла легкая неконтролируемая улыбка, которую не смогла стереть даже воцарившаяся между ними тишина. Он всё больше убеждался в собственной правоте: лед в их отношениях дал трещину. Это было приятно.       

***

      — Добрый день, господа, — поздоровался с двумя мужчинами вошедший следом за Ичиро Натаниэль.       Свет дорогого офисного холла, падающий из огромных окон, казалось, сконцентрировался именно на нем, когда он переступил порог кабинета. Натаниэль буквально излучал дружелюбие — ту самую ослепительную безупречную улыбку, которую он приберегал для особых случаев. Сытный и изысканный обед, приготовленный Мориямой, все еще согревал его изнутри, подняв настроение на тот недосягаемый уровень, где даже самые сложные переговоры казались увлекательной игрой.       Эта разительная перемена в эмоциональном спектре Натаниэля не ускользнула от внимания Ичиро. Он украдкой наблюдал за своим молодым подчиненным, а в груди расцветало что-то теплое, почти забытое за время их ссоры. Последние недели лицо Лисенка было ледяной маской — замкнутой, отстраненной, холодной. Видеть его сейчас, живого, готового к диалогу и открытой улыбке, было непривычно, но до боли приятно. «Похоже, верно говорят, что путь к сердцу лежит через желудок» — мелькнула неожиданная мысль, заставившая мужчину внутренне усмехнуться.       Немецкие гости уже сидели за длинным столом красного дерева, но при появлении американцев тут же поднялись. Это был ритуал, дань вежливости, за которой, впрочем, скрывалось оценивающее сканирование. Мужчины были под стать обстановке — безупречные костюмы, уверенные позы, стальные глаза. Старший, лет за пятьдесят с жесткой седой щетиной на впалых щеках, выглядел как прожженная акула бизнеса. Младший, которому на вид можно было дать около тридцати, держался чуть более расслабленно, но его взгляд был не менее цепким. Появление незнакомого лица, которое они видели впервые, вызвало у обоих немые вопросы, на мгновение отразившиеся на их холеных лицах тенью недоумения.       — Мы рады наша новой встреча, мистер Морияма, — начал старший, мистер Дитрих, с трудом подбирая английские слова, которые звучали грубо и ломано. Он указал рукой на Веснински. — Представлять свой сопровождающий?       Натаниэль, застывший в полушаге позади и чуть справа от начальника, уже бегло изучал присутствующих, считывая язык их тел, микровыражения, степень напряжения в плечах. Он не нуждался в том, чтобы его представляли как безымянную тень. Мгновенно оценив ситуацию, он решил перехватить инициативу и с первых секунд задать тот тон разговора, который будет удобен ему. Перейдя на безупречный, лишенный малейшего акцента немецкий, он сделал шаг вперед и заговорил:       — Натаниэль Веснински, новый переводчик и помощник мистера Мориямы. Рад личному знакомству, мистер Дитрих, — его взгляд вежливо, но твердо встретился с глазами старшего, после чего переместился на младшего. — И с вами, мистер Гард.       Эффект был незамедлительным и настолько явным, что его невозможно было не заметить. Мужчины переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее панику. Скованность, появившаяся в их движениях, была подобна легкой судороге. «Неужели вы планировали облапошить Ичиро, раз в прошлый раз с ним не было нормального переводчика? Рассчитывали на недопонимание, на возможность протолкнуть мелкий шрифт?» — мысль, пронзившая сознание Натаниэля, была циничной, но имела полное право на существование. Игра становилась интереснее.       — Предлагаю начать, — вмешался Ичиро, чей голос прозвучал как удар хлыста в повисшей тишине. Он был самим олицетворением собранности и сдержанности. В отличие от Натаниэля, Морияма не позволял себе ни тени улыбки, ни нотки радушия. Его лицо было непроницаемо. — Объясните, пожалуйста, почему вы решили вернуться и изменить соглашение, которое, как мне казалось, устраивало обе стороны? Мы пришли к консенсусу две недели назад.       — Вы правы, — Гард, младший из немцев, взял слово на себя, и Натаниэлю показалось, что тот нервничает значительно сильнее своего старшего коллеги. Кончики его пальцев, лежащих на полированной поверхности стола, слегка побелели. — К сожалению, обстоятельства изменились. Наши спонсоры — люди, которые финансируют сделку — не были в восторге, узнав о деталях заключенного договора. Вернее, об его условиях. Мы не можем удовлетворить их требования в текущей редакции.       — В чем именно возникли проблемы? — уточнил Натаниэль, профессионально и почти синхронно переводя суть разговора Ичиро, чтобы не тратить ни секунды лишнего времени и, главное, не подавать виду, что они действуют по сценарию, который Натаниэль набросал у себя в голове еще по дороге.       — Мы вынуждены сократить количество конечной продукции, о котором мы договаривались ранее. Наполовину. Если быть точнее, мы готовы поставить лишь пятьдесят процентов от оговоренного объема.       Морияма нахмурился, услышав цифры. Напряжение, отпустившее его пару часов назад, вернулось с утроенной силой, сдавив виски. Он бросил быстрый взгляд на Лисенка. Ему оставалось только надеяться, что тот действительно знает, что делает, и они смогут выйти из этой неравной схватки не просто с достоинством, а победителями.       — Мне это категорически не нравится, — голос Ичиро был ровным, но в нем звенел металл. — Это слишком мало. Это даже не обсуждается, учитывая тот объем ресурсов и технологий, который предлагаем мы. Передай им это, — обратился он к Натаниэлю, но в его глазах читался немой вопрос: «Что дальше?».       Натаниэль едва заметно подмигнул — быстрое, почти неуловимое движение век, которое видел только Ичиро. Одним этим взглядом он велел мужчине готовиться к неожиданному повороту и, главное, сохранять невозмутимость при любых раскладах.       — Знаете, господа, — Натаниэль плавно перевел внимание с начальника на гостей, продолжая говорить на их родном языке, отчего его слова звучали еще более весомо. — На самом деле, в каком-то смысле мы даже рады, что вы вышли на связь именно сейчас, а не раньше. Дело в том, что в наших планах тоже произошли существенные изменения. Боюсь, что больше в ваших услугах и, соответственно, в продолжении переговоров мы не нуждаемся.       Немецкие бизнесмены опешили. Дитрих даже приоткрыл рот, а Гард замер, словно громом пораженный. Такого поворота они не ожидали. Они готовились к торгу, к скандалу, к давлению, но не к тому, что американцы сами откажутся от, казалось бы, выгодной для всех сделки. В их сценарии этого не было.       — В чем причина? — резко, почти грубо, потребовал ответа мистер Дитрих, его немецкий стал еще более отрывистым. — Две недели назад вас всё устраивало. Мы пожали друг другу руки!       «Можем задать тот же вопрос, Дитрих. Что изменилось за две недели у Вас?» — мысленно парировал Натаниэль, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.       — Обстоятельства, — развел он руками, изображая сожаление. — Мы нашли другую компанию. Они занимаются разработкой схожих технологий, даже в чем-то более совершенных. И, что немаловажно, их ценовые условия гораздо более привлекательны, а способы переправки и логистика — удобнее для нас, — методично, словно читал лекцию, объяснял Натаниэль, не сводя глаз с собеседников. Он наблюдал, как Дитрих буквально выходит из себя: желваки на его скулах заходили ходуном, пальцы сжались в кулаки. Гард, напротив, стремительно бледнел, нервно отбивая беспокойный ритм костяшками пальцев по подлокотнику кресла.       — Могу я поинтересоваться, что это за организация? — старший бизнесмен подался вперед, его голос зазвучал с угрожающей настойчивостью. — Мы имеем право знать, с кем нам придется конкурировать в будущем.       — Думаю, вы понимаете, что называть имена потенциальных партнеров, а тем более конкурентов, было бы, по меньшей мере, некрасиво и непрофессионально с нашей стороны, — Натаниэль бросил короткий взгляд на Ичиро и, получив едва заметный кивок подтверждения, продолжил. — Мы предпочтем оставить эту информацию при себе. Коммерческая тайна, ничего личного.       Мужчины переглянулись вновь, но теперь в их взглядах читалась неприкрытая тревога. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Они хотели лишь немного «подкрутить гайки», выторговать для себя чуть более жирный кусок, а в результате оказались на грани полного краха. Потерять такого покупателя, как Морияма, который к тому же предлагал не просто деньги, а взаимовыгодный обмен технологиями, было бы катастрофой. Особенно для компании отца Гарда, которая и так балансировала на грани рентабельности.       — За какое время они обязались выполнить весь объем работ? — спросил Гард, и его голос дрогнул. Это была последняя соломинка, за которую он хватался.       — Чуть больше месяца, — деловито, словно речь шла о погоде, ответил Натаниэль. Внутри же он ликовал, наблюдая за агонией неудавшихся манипуляторов. Они были уже близки к тому, чтобы заглотить наживку с крючком. — Согласитесь, в нашей ситуации это не самый значительный минус.       — Мы сделаем это за две недели! — выпалил Гард, его голос прозвучал громче, чем он, вероятно, планировал. Он смотрел исключительно на Натаниэля, игнорируя второго. — Мы сможем!       — Калеб! — недовольно рявкнул Дитрих, сверля младшего взглядом, полным ярости.       — Я серьезно, — Калеб уже не обращал на него внимания. — Мы согласны пересмотреть спорные пункты договора. Мы готовы пойти на уступки и сделаем всё за две недели. Ровно столько, сколько нужно.       — Что ты творишь, мальчишка? Ты понимаешь, что говоришь? — зашипел Дитрих, его «характер», как он это называл, проявился в полной мере. Он схватил младшего за локоть, но тот резко выдернул руку.       — Я не могу позволить компании отца обанкротиться из-за твоей жадности, дядя, — отрезал Калеб, не переводя глаза на мужчину. В его взгляде смешались отчаяние и надежда. — Один раз я тебя послушал, позволил тебе вести переговоры, и вот к чему это привело. Теперь моя очередь, — он снова перевел взгляд на Натаниэля. — Так вы согласны? На каких условиях?       Натаниэль выдержал театральную паузу, давая напряжению достичь апогея. Затем не спеша открыл лежащую перед ним кожаную папку и протянул Калебу Гарду чистый, на первый взгляд, лист бумаги. Это был проект нового договора, составленный им сегодня днем, с учетом всех возможных рисков.       — Думаю, такие условия будут приемлемы для обеих сторон, мистер Гард, — спокойно произнес он, наблюдая, как молодой немец вчитывается в строки.       Калеб пробежал глазами по тексту раз, другой. Его лицо, еще минуту назад бледное, порозовело. В условиях, которые предлагал Натаниэль, были учтены все пожелания, о которых они и мечтать не могли после провала переговоров. Это было спасение.       — Более чем, — выдохнул Калеб, поднимая глаза на Натаниэля. В них читалась благодарность, смешанная с уважением. — Мистер Морияма ознакомлен с этим проектом? Его лично такие условия устраивают?       — Разумеется, — с легкой, почти отеческой улыбкой произнес Натаниэль, бросив быстрый взгляд на начальника, который, сохраняя каменное выражение лица, едва заметно кивнул. — Мы обсуждали все возможные варианты. Тогда, полагаю, нам осталось лишь поставить подписи и дать друг другу возможность вернуться к нашим насущным делам.       — Мы отвлекли вас от чего-то важного? — полюбопытствовал Калеб, готовый поставить подпись, где скажут. Теперь, когда напряжение спало, он казался почти дружелюбным.       — У нас были дела на другом конце страны, — соврал Натаниэль без тени смущения. — Сорваться на эту встречу пришлось в самые кратчайшие сроки, фактически пожертвовав выходным. Как видите, оно того стоило.       — Примите мои искренние извинения за доставленные неудобства, — слова Калеба звучали настолько проникновенно, что это на мгновение дезориентировало даже циничного Натаниэля. — Моя подпись требуется еще где-то?       — Да. Здесь, на вашем дубликате, — Морияма, до этого хранивший молчание, продублировал подпись на экземпляре немцев, после чего у каждой из сторон теперь был на руках подписанный договор. — На этой ноте, господа, мы вынуждены вас покинуть. Приятно иметь с вами дело. Всего хорошего.       Ичиро коротко кивнул на прощание и, развернувшись, первым направился к выходу. Его спина была безупречно прямой, но Натаниэль, идущий следом, чувствовал исходящие от мужчины волны ледяной ярости. Почти у самой двери его настиг тихий вопрос Калеба Гарда, заданный по-немецки:       — Извините еще раз за несдержанность моего дяди, Натаниэль. Это у нас семейное. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Мне бы хотелось иметь с Вами дело и в будущем.       Веснински не ответил, даже не обернулся. Он лишь ускорил шаг, догоняя Морияму, который уже подходил к лифту. Кулаки Ичиро были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Казалось, он готов проломить стену лифта, лишь бы поскорее оказаться подальше от этих людей и этого места. Натаниэль молча встал рядом, чувствуя, что разговор о методах его работы и о том, почему Калеб Гард смотрел на него с такой надеждой, будет тяжелым. Но он также знал, что выигранная сделка стоит этого разговора. Двери лифта бесшумно закрылись, отрезая их от мира упущенных возможностей немецких бизнесменов.             

***

             Натаниэль Абрам Веснински был на пике эмоциональных возможностей, пребывая под воздействием гнева и отчаяния. В отличие от Нила, Натаниэль был «чутка» другим: импульсивным, не привыкшим сдерживаться, хитрым и изворотливым, как самая настоящая гадюка. Если первый мог смолчать или высказаться в адрес обидчика, то второй бил на поражение, травил в самый неожиданный момент, устраивал подлости втихаря. Одним словом — безупречные преступления без свидетелей и улик. Вот и сегодня истинное обличие дало о себе знать.       Достаточно давно он не испытывал настолько сильных высших чувств, которые выводили его из строя и мешали трезво думать. Уже битый час парень обходил свою комнату и никак не мог успокоить рвущееся бешенство. Оно плескалось где-то в груди, горячее и едкое, как кислота, разъедающая изнутри. Каждый круг по комнате — от двери к окну, от окна к кровати, от кровати обратно к двери — был попыткой загнать этого зверя обратно в клетку. Безуспешной.       Разочарование, обида, раздражение — эти негативные эмоции сопровождали его на протяжении нескольких недель. По-другому и быть, наверное, не могло, если учитывать сложившуюся ситуацию Натаниэля и Ичиро. И получалось, что он снова должен глушить свои эмоции из-за одного японского недоумка, который по неизвестным причинам в очередной раз приравнял Натаниэля к собственности. Точнее, к своей собственности.       С чего этот… «ЭТОТ» решил, что имеет хоть какое-то право что-то решать за него: с кем общаться и что кому говорить? Вот и парень никак не мог понять. Он всего лишь помог Ичиро разобраться с проблемой, которая ебала всем мозги, и какая разница каким способом? Да что он вообще сделал, блять, не так?! Слова Мориямы до сих пор обжигались под кожей, въедались в память раскаленным тавром: «Ты был слишком мил с ними», «Не смей больше так делать», «Ты — мой, и я не потерплю…». Мой. Сука. После всего, что между ними было в прошлом, после Балтимора, после этого гребаного пробуждения, когда Ичиро смотрел на него так, будто он — центр вселенной.       Это была тупость чистой воды со стороны мужчины — вести себя так только из-за того, что ему что-то показалось. То, как этот напыщенный павлин позволял себе разговаривать с Веснински, было уже чересчур. И всё из-за того, что Гард-младший проявил к парню искру интереса. Какое к черту право Ичиро имел так себя вести? Ревновать, если Натаниэль свободен? Кто он такой, чтобы позволять себе подобное? Он не муж, не любовник, даже не парень. Он — никто, неспособный собраться с духом и сказать три гребаных слова.       Посчитав в тот момент допустимым несдержанность в выражениях, раз Морияма не собирался придерживаться правил приличий, он продемонстрировал обширные познания в ненормативной лексике, да еще и на нескольких языках. Забавно, но посмейся кто другой в лицо прямого наследника Морияма, а что еще хуже — намеренно наори или проигнорируй, — то оказался бы уже где-то с дырой в голове или по кускам в океане. Но нет… Он, Натаниэль, мать его, Веснински, в очередной раз убедился в своих выводах. Парень был слишком ценен и как партнер, и как союзник. У старшего не было и шанса, он просто не посмеет. Придурок Ичиро никогда не сможет с ним ничего сделать, не то что убить или причинить серьезный вред. Именно это и было забавным: Морияма сам развязал руки Натаниэлю. Если потребуется, Веснински заставит того поступиться принципами и гордостью — только нужен правильный толчок и подходящая обстановка. Страха, скорее всего, из-за этой власти и не было. Нат осознанно мог позволить себе непростительно много лишнего по отношению к мужчине и не чувствовать при этом ни грамма стыда.       Чего ему тогда еще бояться? Правильно, нечего. Он просто соберет вещи и, не прощаясь, уедет к друзьям, чтобы продолжить выполнять свои обязанности и радоваться молодости и свободе, а на личные встречи с милордом и не подумает соглашаться. Если Ичиро надо — пускай сам приезжает и ищет встречи с ним. Раз так хочет, то пусть загнется от отсутствия сна и моральных истязаний. Мало ему было показных страданий в Балтиморе.       Была слепая, но твердая уверенность, что Ичиро не настолько мерзавец, чтобы угрожать его семье. Это было бы совсем глупо с его стороны, ведь тогда на их отношениях можно будет поставить больший и жирный крест уже навсегда. К тому же, Натан нужен был Морияме, чтобы держать остальных в узде. На его стороне был верный человек отца Ичиро для принципиальных сволочей, которые работали с младшим только из-за родства с Кенго. Больше шантажировать Натаниэля было нечем, кроме, скажем, друзей, но о них он сможет позаботиться и сам. За Жана с Аллен, если всё-таки Ичиро посмеет, Нат готов будет порвать любого и не важно, сколько времени на это потребуется. Он изничтожит эту мразь, разрушит всё, но добьется полного уничтожения противника. Очередь из Энтони Кэнуэ и Эндрю Миньярда тоже скоро подойдет. Их с малышом Тони увлекательную игру они еще не закончили в прошлый раз. Для Эндрю же он придумает что-то захватывающее и запоминающееся на всю его жалкую жизнь. Он — не Нил, который даст второй шанс. Уж этих двоих он точно не простит за вред его семье и самому себе. А Кевин, сучий сын, Дэй будет рыдать горючими слезами, когда его команда не сможет больше играть и им придется выбыть из турнирной таблицы. Рико, как и вся семья Морияма, не примет его обратно; для других команд он калека, который решил покрасоваться лишний раз на поле. Дэй сломается от осознания, что он больше не лучший и вряд ли им еще когда-нибудь станет; разочарование болельщиков ударит по нему еще одним ударом; план Веснински добьет окончательно. Жалость к таким ничтожествам, как Кевин, была ниже его достоинства. На Аарона и Ники у Натаниэля тоже были определенные планы, как и на малышку Элисон.       Но здесь и сейчас, в этой тишине, раздираемой только его собственным рваным дыханием, все эти грандиозные планы мести казались пылью. Потому что в данный момент за стеной, находился человек, который был способен ранить его больнее любого врага. И этот человек даже не понимал, что делает.       Натаниэль не понимал, как Морияма мог так тупить. Нет бы признаться в чувствах, чтобы хоть чем-то оправдать свои поступки… Молчит, сука. Ваза, стоящая рядом на столе в выделенной комнате, приковала к себе взгляд. Изящная фарфоровая, с тонкой росписью — наверняка безумно дорогая. Произведение искусства. Как и то хрупкое равновесие, которое они выстраивали между собой последние недели. Нат даже не подумал о последствиях — просто схватил её, чувствуя под пальцами гладкую прохладную поверхность, и с силой швырнул в стену.       Звук получился оглушительным в тишине комнаты — резкий, как выстрел, треск расколотого фарфора. Осколки с водой брызнули веером, со звоном опускаясь на паркет. Несколько мелких кусочков отскочили и больно ужалили в щиколотку, но Натаниэль даже не пошевелился. Он смотрел на то, что осталось от вазы, и чувствовал, как в груди разливается что-то холодное и тяжелое. Наверное, так же разбилось и его сердце от осознания несправедливости этого мира и тупости одного индивидуума. Только его сердце, в отличие от вазы, продолжало болеть. Каждый осколок напоминал о себе.       Он опустился на край кровати, уронил голову на ладони. Пальцы запутались в волосах, с силой сжали пряди, оттягивая — физическая боль хоть немного приглушала ту, что клокотала внутри.       — Дыши. Просто дыши, — уговаривал он сам себя.       Со своими чувствами он смирился за время, проведенное в родительском доме. Разобраться было несложно, если выделить время и хорошо подумать. Натаниэль признался самому себе, что не равнодушен к Ичиро, иначе бы не реагировал так остро на его действия. Он не знал, как ощущается та самая любовь, но какие-то её аспекты присутствовали точно. Уважение и признательность за дружбу в детстве переросли в привязанность и желание быть рядом. Он хотел понять, что творится в чужой голове, что чувствует другой человек и на что готов. Именно поэтому ситуация вводила его в раздрай. Сердце и голова Веснински не могли сойтись во мнении, как будет лучше для их обладателя.       Логика, холодная и циничная, твердила: «Тебе никто не нужен. Ты прекрасно справлялся один. Зачем усложнять? Зачем давать кому-то власть над собой? Ты видел, к чему это приводит?». К разбитым вазам и ночам, когда ты меришь шагами комнату, потому что какой-то мудак не может контролировать свою ревность, но при этом не может и признаться в ней.       Но чувства… Чувства были предателями. Они тянулись к мужчине сквозь стену, отделяющую его комнату от остальной квартиры. Они хотели подчинить его своей воле. Не уничтожить, как Кэнуэ или Миньярда, а именно подчинить. Сделать своим.       И здесь крылась главная проблема: Натаниэль не собирался оставаться в подчинении, а тем более в пассивной роли. Ни за что. Никогда больше. Если у них с Ичиро что-то и могло бы начаться, то только на его условиях. Он физически больше не мог позволить кому-то командовать своей волей, позволять решать за него, руководить его действиями. Вся его сущность, выкованная в огне прошлого, рвала и метала от желания подчинить этого невозможно сложного мужчину. Сделать своим. Чтобы наконец быть уверенным, что Морияма не бросит, не оставит, будет рядом. Чтобы он передал поводок в чужие руки.       Конечно, было глупо предполагать, что Ичиро, привыкший командовать, контролировать и решать всё за всех, спокойно смирится и передаст бразды правления другому. Это шло вразрез с самой его природой. Но с Натаниэлем, к его сожалению, так не получится. Пускай руководит своей компанией, поднимает престиж семьи Морияма перед конкурентами. В работе — он босс. Но в отношениях… В отношениях он обязан передать управление парню. Только в таком случае Веснински будет готов дать шанс их отношениям.       Но опять же — этот придурок молчит и строит из себя неприступную крепость, не способную на проявление любви.       Пока Ичиро, видимо, не готов решить всё раз и навсегда. Он мог целовать его руки; говорить, как он важен; ухаживать, дарить подарки — но не открыть свое сердце и душу. Не сказать вслух о своих чувствах. Не проявить слабость.       Только Натаниэлю это было нужно, как воздух. Он хотел это услышать! В его жизни многие делали разные вещи в его сторону, но не всегда действия совпадали со словами. Ложь была нормой, предательство — обыденностью. Слова можно подделать, но когда они подкреплены действиями — это другое. Однако для доверия ему нужно было сначала услышать. Ему нужно было, чтобы Ичиро посмотрел ему в глаза и сказал: «Я тебя хочу. Ты мне нужен. Я не могу без тебя». Ему нужна была эта уязвимость, это доказательство готовности рискнуть всем — своей гордостью, своим контролем, своей идеальной маской — ради него.       Чтобы быть… Натаниэль не знал, как это выразить. Уверенным? Способным принять их новое положение в отношении друг друга? Слишком сложно разобраться во всем этом самому, когда твой партнер не может тебя поддержать. Да даже извинения не может принести нормально…       Он резко встал, прошелся по комнате, хрустнув осколками под подошвой. Взгляд упал на валяющийся на кресле пиджак, который он скинул, когда влетел сюда в бешенстве. Мысли снова начали закручиваться в привычную спираль гнева. Он представил лицо Ичиро, его каменное выражение, с которым тот отчитывал его в машине. Представил, как хорошо было бы сейчас спуститься вниз и высказать ему всё. Всё, что накипело. Заставить его, наконец, снять эту гребаную маску.       Но что-то его останавливало. Может быть, остатки здравого смысла. Может быть, понимание, что в таком состоянии он наговорит лишнего и только сильнее углубит пропасть между ними. Или, может быть, страх. Страх, что если он спустится и начнет этот разговор, а Ичиро снова замкнется, снова спрячется за своими «это ради твоей же безопасности» и «ты не понимаешь», то он просто не выдержит. Сломает что-то более ценное, чем ваза.       Только сейчас он понял, как невероятно сильно устал: ранний подъем, перелет, обсуждение дел, переговоры, ссора и эти хождения по комнате, напоминающие загнанного зверя. Тело налилось свинцовой тяжестью, веки словно кто-то смазал клеем. Но мозг продолжал лихорадочно работать, пережевывая одни и те же мысли, как заевшая пластинка.       Было прекрасно понятно, что парень не сможет заснуть, пока не выплеснет избыток негодования и не разгрузит голову чем-то посторонним. Еще днем при осмотре квартиры он заприметил одну комнатку, которая, как он считал, могла помочь ему расслабиться и выразить всё наболевшее через звуки. Он в свое время любил скрипку.       Решение пришло мгновенно, как вспышка. «Да. Скрипка. Это то, что нужно. Не крик, не драка, не битье посуды. Музыка. Способ выплеснуть всю эту бурю, не разрушая ничего вокруг. Кроме, может быть, барабанных перепонок Мориямы, если он, конечно, еще не спит. А если и спит — тем хуже для него. Пусть просыпается. Пусть слышит»       — Я дам тебе последний шанс, Морияма, — мысль пришла неожиданно, но укоренилась в сознании с пугающей окончательностью. — Я выйду туда и сыграю. Сыграю всё, что у меня внутри. Если ты не глухой не только ушами, но и сердцем — ты придешь. Ты поймешь. А если и это тебя не проймет… то я опускаю руки. Ты меня больше не увидишь в такой близости, как раньше. Никогда.       Он представил это отчетливо: пустоту, которая наступит, если он примет это решение. Холод. Тишину. Возвращение к роли просто «ценного сотрудника». Мысль была невыносимой, но именно её невыносимость придала ему сил. Он больше не мог жить в этом подвешенном состоянии.       Натаниэль поднялся, чувствуя, как в груди вместе с гневом и усталостью зарождается что-то новое. Он бесшумно открыл дверь комнаты, шагнул в темный коридор и направился к заветной двери, за которой, как он надеялся, его ждал инструмент, способный сказать то, что он сам сказать не решался.             

***

      Ичиро чувствовал себя настоящим придурком и идиотом. Даже не так… он готов был материть себя самыми нецензурными выражениями за вселенскую тупость. Как он мог быть таким эгоистом и не понять, что чувствует его Прелесть на протяжении всего этого времени? Почему даже не попробовал поставить себя на его место? Морияма был невероятно, до глупого слеп. Видя хорошее состояние Лисенка, он даже не задумался, а на самом ли деле всё хорошо, не скрывает ли он что-то, чтобы не волновать остальных. Сейчас было уже поздно задавать эти вопросы. Ответы он получил самым неприятным из возможных вариантов…       Натаниэль провел в психиатрической больнице неделю. Неделю! Целых семь дней, которые для парня, должно быть, растянулись в бесконечный кошмар. Ичиро даже боялся представить, что именно там происходило. Он знал лишь обрывки, но их было достаточно, чтобы кровь стыла в жилах.       Натаниэль не был в порядке. Ему не нужен был контроль, опека или навязчивая забота. Ему требовалась тихая гавань. Место, где он мог бы просто выдохнуть, почувствовать себя в безопасности, расслабиться хотя бы на миг, пока собственное сознание не перестанет казаться вражеской территорией. А что вместо этого получил Лисенок? Пренебрежение и ревность со стороны мужчины. «Убожество»       «Какой же я дурак» — выедал он себе душу, лежа на кровати и смотря в белый потолок комнаты, ища в нем ответ на столь тяжелые вопросы. Свое поведение в машине, а тем более слова, которые он на эмоциях сказал, сейчас считал полным бредом сумасшедшего. Снова сорвался, приревновал на ровном месте, не имея никаких поводов для таких подозрений. Ичиро по непонятной для себя причине не мог перестать подозревать Прелесть в неверности. «Как же это глупо». Натаниэль видел этих людей впервые, с Гардом он не был раньше знаком, да и вел себя Лисенок дружелюбно, но не вызывающе. Веснински всего за одну встречу смог справиться с тем, с чем Ичиро ебался больше месяца. Морияма должен быть признателен парню и на коленях благодарить его, что избавил от головной боли и проблем. Что же сделал он? Обвинил в непрофессионализме, распутном поведении, наорал и наградил стальным и жестким тоном, каким отчитывал только самых нерадивых сотрудников. Ичиро был не просто резок, а непозволительно груб, не хотел слушать доводы собеседника, игнорировал его мнение. Как же паршиво Морияма себя сейчас чувствовал. А что же чувствовал его Лисенок, справляясь с неразумным начальством? Сама мысль о том, что он поставил себя в такую явную позицию «начальник-подчиненный» в отношениях, была омерзительной. Он не хотел этого. Никогда не хотел. Ичиро мечтал, чтобы Натаниэль был рядом, чтобы открылся и доверился. Чтобы был рядом и радовал его своей улыбкой. А Морияма просто взял и растоптал это хрупкое доверие своими же грубыми руками в который раз.       Воспоминание об их недавнем разговоре больно резало по сердцу. Он словно снова был там, чувствовал напряжение, висевшее в воздухе, и задыхался не хуже утопающего.             

***

             Ругань началась почти сразу, как они отъехали от офиса. Всю дорогу шли разговоры на повышенных тонах, когда каждый пытался донести до собеседника свои доводы и быть услышанным. Погрузившись в процесс, оба не заметили при крике друг на друга, что они приехали к зданию.       — Продолжим внутри, — голос Натаниэля прозвучал глухо и отстраненно.       Ичиро, из которого постепенно выветривался ядовитый угар из эмоций, начал осознавать ужасающую правду: он сам загнал себя в ловушку. Всё, что ему удалось с таким трудом построить за это утро — хрупкое перемирие, первое тепло во взгляде Лисенка за долгие дни — всё исчезло, испарилось, словно его и не было. Натаниэль теперь не смотрел на него с холодом и безразличием, которое наблюдалось в Балтиморе. В его глазах читалось бешенство и что-то еще, что Морияма не смог распознать. Это «что-то» пугало его больше всего, вызывая зуд под кожей. Ему нравился спокойный, слегка язвительный Лисенок, который улыбался и смотрел на него с теплотой летнего неба. «Как человек может так сильно измениться за какой-то месяц?» — задавался вопросом Морияма, не осознавая глубину проблемы, решение которой хотел найти.       Поднимались в квартиру молча; каждый морально готовился, чтобы продолжить словесный бой. Только во взгляде одного всё больше читалась боль вперемешку с отчаянием, а у другого — растерянность и вина.       Подъем не занял много времени. Стоило им зайти, как Натаниэль сразу направился в гостиную, Ичиро последовал за ним. Пройдя глубже в комнату, Веснински развернулся к мужчине корпусом. Ичиро только сейчас заметил, насколько Натаниэль бледен: под глазами залегли тени, а губы сжались в тонкую линию, словно он из последних сил держит себя в руках, не позволяя рассыпаться на куски. Парень смотрел проникновенно в душу, ища ответ на давно мучающий вопрос.       — Скажи мне, Ичиро, — отчаяние и боль, которые отразились в его глазах, заставили Морияму застыть на месте. Он не мог отвести взгляд, чувствуя, как от этого взгляда внутри всё сжимается. — Насколько сильно ты сожалеешь о своих действиях? Ты вообще понял, на что именно я злился всё это время? Почему я сейчас в таком состоянии? — голос Натаниэля дрогнул, и Ичиро заметил, как побелели костяшки того — он сжимал край стула так сильно, словно это был единственный якорь, удерживающий его от падения.       Думать над ответом не было времени, поэтому Морияма принялся говорить всё то, к чему смог прийти за все дни, что они в ссоре. Наверное, любой другой посчитал этот поступок глупым, но под прицелом снова изменивших цвет глаз — с голубого на темный, штормовой — нельзя было солгать или увильнуть.       — Я… я пытался управлять тобой, — слова не хотели выходить четко, он сомневался в верности своих выводов, но больше вариантов не было. — Лишил права выбора. Не учитывал твое мнение. Не хотел слушать и слышать, когда ты мне что-то говорил. Мне жаль… правда жаль. Своими действиями я заставил чувствовать тебя…       Как бы Морияма ни пытался подобрать правильное слово, он не мог. Ему тяжело давалась эмпатия. По натуре Ичиро был прямолинеен и не мог, как Натаниэль, хитростью и изворотливостью речи решать проблемы. И сейчас мужчина не понимал, что именно заставил чувствовать собеседника, когда управлял его волей. Ичиро всегда был выше других по рангу, ему не приходилось слушаться кого-то кроме отца. Отца… Обычно мужчина испытывал злость после общения с Кенго, отчасти ненависть за то, что его решения повлияли на общение с Натаниэлем. Но что чувствовал Лисенок, если на место старшего Мориямы теперь встал он сам?       — Униженным, — подсказал Натаниэль. Его взгляд изменился: стал тяжелым и сосредоточенным, но Ичиро вдруг увидел за этой тяжестью не гнев, а муку, которую парень носил в себе неделями. Ичиро бросило в дрожь. — Беспомощным и слабым. И всё это ты решил сделать после столь тяжелого для меня момента, когда я не был предоставлен сам себе. Когда даже слово не мог произнести из-за дури в венах. Когда всё, что я мог — это смотреть и чувствовать чужие прикосновения, без возможности защититься, позвать на помощь, закричать.       Голос Натаниэля дрогнул, сорвался на шепот, но он продолжил, с силой выдавливая из себя слова, каждое из которых, казалось, оставляло в горле кровоточащий след. Он говорил, а его руки начинали мелко дрожать — Ичиро видел это, но не мог пошевелиться, прикованный к месту ужасом от услышанного.       — Там не было никого, кто мог мне помочь. Ты и представить себе не можешь, каково это — когда твое тело перестает быть твоим. Когда ты слышишь всё, что происходит, но даже сил на моргнуть не хватало. Когда каждый вдох — пытка, а каждое прикосновение… — Натаниэль судорожно сглотнул, и его голос стал почти неслышным. — Я отчетливо ощущал каждое прикосновение чужих рук к себе, но не мог их сбросить. Я был в ловушке. В собственной голове. В собственном теле.       Он замолчал на мгновение. В этой тишине Ичиро услышал тяжелое дыхание с присвистом. Словно каждое слово стоило Натаниэлю частицы себя.       — А потом… потом появился ты, — голос парня окреп, но в нем появилась такая уязвимость, что у Мориямы перехватило дыхание. — Ты, кому я решил довериться. Позволил касаться себя, не вздрагивая от ужаса, превозмогая тошноту и страх. Я разрешил тебе быть рядом, когда даже на собственные руки смотрел с отвращением. Ты стал единственным, кто не вызывал во мне желания сбежать, забиться в угол и никогда не выходить. Я позволил тебе видеть меня таким — разбитым, слабым, ничего не контролирующим. А ты… — его голос дрогнул окончательно, а в глазах блеснула непролитая влага. — Ты посчитал это за должное. Как будто мое доверие — это мелочь, которую можно растоптать, потому что ты имеешь на это право.       Ичиро онемел. Слова Натаниэля били наотмашь, срывая пелену с глаз. Каждое предложение врезалось в сознание, оставляя за собой не просто вину — бездну. Только сейчас, услышав это признание, услышав интонацию — с надрывом, с болью, которая копилась так долго, что начала выжигать изнутри, — он понял всю чудовищность своего поступка. Он не просто поссорился с любимым. Он предал его доверие в тот самый момент, когда оно было наиболее хрупким и ценным. Когда Натаниэль, переступив через собственный страх, сделал выбор в его пользу. А Ичиро… Ичиро пнул это доверие, как ненужную вещь, и еще удивился, почему парень не улыбается.       «Что я натворил? Что я наделал!» — с ужасом думал Ичиро, не в силах поднять глаз. Он боялся встретиться с болью и обидой, плещущейся в этих бездонных голубых омутах. Ему казалось, что он видит, как в них тонет всё то хорошее, что между ними было. А сейчас, стоя напротив, он чувствовал себя палачом, который только что осознал, кого приговорил.       — Поэтому ты должен понимать, почему я так отреагировал на твое поведение, — голос Натаниэля стал тише, но тверже, хотя в нем все еще звучала та боль, которая заставляла Ичиро сжимать кулаки, чтобы не разрыдаться от собственной никчемности. — Я не потерплю контроль ни от кого. Даже от тебя, Ичиро. Особенно от тебя.       Особенно от него. Эти два слова ударили сильнее всего. Потому что они значили: «Ты был последним, от кого я этого ожидал. Ты был тем, кому я позволил подойти ближе всех. И ты сделал больнее всех».       Теперь Морияма понимал. Понимал так ясно и отчетливо, как никогда в жизни. Он совершил колоссальную непростительную ошибку и теперь должен был найти способ если не исправить ситуацию, то хотя бы попытаться загладить свою вину. Он сделал шаг вперед, ожидая ответных действий, однако Натаниэль остался на месте. Более того — когда Ичиро шагнул еще раз, парень инстинктивно качнулся назад. Этот микроскопический отход обжег хуже любого сказанного слова. Он боится. Он все еще боится, и этот страх тоже на совести Ичиро.       — Мне правда жаль, Натаниэль, — голос Мориямы сел и охрип, он прозвучал чужим, словно принадлежал другому человеку. — Ты прав… я не понимал, через что тебе пришлось пройти. Я был слепым эгоистом, который видел только свои обиды. Прости…       Но Натаниэль не дал ему договорить. Он поднял голову, и в его взгляде появилось что-то, от чего у Ичиро пересохло во рту: не гнев, не обида даже — обреченность.       — На что ты готов пойти ради меня? — вопрос Веснински прозвучал как приговор.       Морияма почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Что он мог предложить? Что он мог сделать, чтобы этот невероятный, сильный, но такой раненый человек снова ему поверил? Деньги? Власть? Защиту? Всё это было мелко, незначительно перед той бездной, что образовалась между ними. Шестеренки в его голове завертелись с бешеной скоростью, перебирая сотни вариантов, но ни один не казался достойным. Как измерить цену доверия, которое он растоптал? Как сказать «я изменюсь», если уже должен был измениться после первого раза, но не сделал этого?       Он молчал. Секунды тянулись, как часы.       Парень внимательно следил за этой внутренней борьбой. Он видел, как мечется Ичиро. Видел его растерянность, его страх, его отчаянное желание найти правильный ответ — и его неспособность сделать это. Когда молчание затянулось, горькая, полная разочарования и скрытой злости улыбка тронула губы Натаниэля. Он кивнул сам себе, словно получил подтверждение своим самым мрачным мыслям. Похоже даже сейчас, стоя на краю пропасти, Ичиро не мог найти в себе силы сказать то, что нужно. Не мог дать тот единственный ответ, который смог бы их спасти.       — Подумай, — устало произнес Натаниэль. В этом «подумай» было столько выгоревшей пустоты, что Ичиро захотелось закричать. — Ответь мне до утра. В восемь у меня вылет в Вирджинию.       Он развернулся и направился в сторону своей комнаты, но походка его была уже не той уверенной и легкой походкой Лисенка, которую Ичиро так любил. Он двигался медленно, словно неся на плечах невидимый неподъемный груз. Ссутуленные плечи, опущенная голова — Натаниэль выглядел так, будто тащит себя к спасительной двери, за которой можно наконец рухнуть и перестать притворяться сильным.       Уже на лестнице он остановился. Не оборачиваясь.       — Напоследок всё-таки озвучу кое-что, — каждое слово отдавалось в Ичиро как удар молота о наковальню. В пустой гостиной Натаниэль звучал глухо, и от этого становилось еще страшнее. — Иногда ты ведешь себя не просто глупо, Ичиро. Ты ведешь себя жестоко. Помни, слова могут сделать человека самым счастливым на свете, а могут разбить его окончательно. Я уже покрылся трещинами и надломился. Подумай, хочешь ли ты меня собрать.       Последняя фраза прозвучала так тихо, что старшему пришлось вслушиваться. И в ней не было упрека. Только боль. Чистая, незащищенная боль человека, который уже не знает, как защититься от того, кого любит.       Дверь в гостевую спальню с щелчком закрылась, оставив Ичиро одного в темном помещении.       А он так и стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Молчание давило на уши. Неожиданно Морияма услышал бешенный ритм его сердца, гулко пульсирующую кровь в висках. Его взгляд упал на стул, за который еще минуту назад цеплялся Натаниэль. Ичиро медленно подошел, провел рукой по этому месту, словно пытаясь ощутить ту боль, что оставил здесь Лисенок.       «Что я наделал?» — мысль билась о черепную коробку, не давая дышать. Он представил, как Нат стоял здесь, заставляя себя говорить, каждым словом выдирая из себя куски пережитого кошмара. Как он дрожал, но не позволял себе отступить, потому что слишком долго молчал. Как смотрел на Ичиро с надеждой, что тот наконец увидит, поймет, услышит. А Ичиро… Ичиро просто застыл и не мог найти слов.       «Как мне теперь вернуть его обратно?» — с отчаянием подумал он. Этот вопрос без ответа так и повис в пустоте.       Мужчина медленно сполз на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Впервые в жизни он чувствовал себя не просто виноватым — он чувствовал себя разрушителем. Тем, кто вошел в самое святое, что ему доверили, и сломал это собственными руками. И теперь, глядя на закрытую дверь, скрывающую человека, которого он любил больше жизни, Ичиро понял одну страшную вещь: возможно, слов больше не существует. Возможно, всё, что он может сделать — это стать тем местом, куда Натаниэль захочет вернуться. Если захочет. Если после всего, что он натворил, у него еще останутся на это силы.       Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возник образ Натаниэля: бледного, с дрожащими руками, с полными боли глазами … Этот образ, казалось, въелся в веки, напоминая о том, какую цену приходится платить за собственную слепоту.             

***

             Последние слова парня всё ещё отдавались эхом в барабанных перепонках, пульсируя где-то в глубине сознания и не давая покоя. Правда ли, он сможет собрать свою Прелесть заново после всех испытаний, после предательства со стороны мужчины? Ичиро не было прощения за своё поведение и слепоту к проблемам возлюбленного — он и сам это прекрасно понимал, но также не мог не надеяться, что Натаниэль найдёт в себе силы простить его, если Морияма всё же подберёт подходящие слова. Именно слова, а не безрезультатные действия. Парень конкретно поведал, чего ждёт. Ему уже не требовались извинения: Ичиро принёс их достаточно, и каждое было искренним, но разбивалось о глухую стену обиды. Веснински ждал ответа на свои чувства.       Это стало новым грандиозным ударом. Он не безразличен Лисёнку… Натаниэль тоже испытывал к мужчине похожие чувства, но ждал всё это время первого шага, признания искренности намерений. Веснински не был глуп, он смог правильно трактовать действия и некоторые оговорки в речи Мориямы. И он ждал… ждал, когда у Ичиро хватит смелости и духа признаться. А что же получил парень?       Всё начиналось по кругу, поэтому он вспомнил другой вопрос, оставшийся без ответа. Что он мог дать Натаниэлю? На что готов пойти ради него? «На всё» прозвучало бы слишком пафосно и неразумно, не имея никакой конкретики, превращаясь в пустой звук. Видимо, любовь заставляет людей забыть о логике и действовать по наитию, потому что как ответить по-другому он так и не смог придумать, теряясь в лабиринте собственных мыслей.       И вновь размышления перетекли в следующий насущный вопрос: «Кем я хочу быть для него?»       Ичиро хотел стать защитой и домом для Лисёнка; человеком, к которому тот обратится в случае неприятностей; тем, кто сможет остаться рядом и увидеть парня таким, каким он не мог быть с другими, принять его хорошие и плохие стороны, не требуя измениться или приукрасить. Он хотел стать неотъемлемой частью жизни Прелести, прорасти в нём, вплести свои корни в его душу и больше не оставлять одного в этой бесконечной борьбе. Будь он в другой обстановке и с другим партнёром, не стал бы и пытаться разобраться — предпочёл бы отступить, но это был Натаниэль: его первая и единственная любовь, одержимость, навязчивая мысль и несбыточная мечта, ставшая вдруг реальностью. Ему нужен был только этот невероятный парень с кучей проблем за спиной, с разрушенным прошлым, тяжёлой судьбой, невыносимым характером, прекрасным ликом и глазами, напоминающими необработанный аквамарин — холодные, глубокие, манящие. Для него весь Веснински был синонимом совершенства, несмотря на все шрамы и загоны, которые парень так старательно пытается скрыть за колкостями и отстранённостью. Для Мориямы он всегда будет прекрасен, как и в тот вечер под снегом, когда время остановилось, а мир сузился до одного единственного человека.       Из размышлений, в которые он погрузился как под гипнозом, навязанным усталостью и напряжением, его выдернул звук, издаваемый явно в его доме. Музыка лилась достаточно громко, чтобы мужчине не пришлось напрягать слух; она заполняла собой пространство, проникала в каждую щель. Он слышал… скрипку? Мелодия была знакома, даже не так — она была вплетена в саму память Ичиро, стала её неотъемлемой частью, потому что забыть её он не смог даже спустя столько лет, сколько бы ни пытался заглушить другими звуками. Он подорвался с кровати, успев нацепить только тапочки, выбежал из комнаты и направился в сторону знакомого мотива, который не мог ни с чем спутать. Это было тогда. В их первый раз. Танец под снегом. Ноги несли его на звуки прошлого, на крышу, откуда шли прекрасные переливы чужой игры, разрывающие тишину ночи. Это мог только один человек, который знал скрытый смысл за этими нотами. «Так не один я не смог её забыть, да, Эль?»       Открыв дверь, он обомлел на месте, словно наткнулся на невидимую преграду. Картины прекрасней он и представить не мог. От него даже дыхание спёрло — сделать новый вдох казалось непостижимой задачей, будто любой звук мог разрушить эту магию. Натаниэль стоял почти у края очищенной от снега поверхности, где летом стояли шезлонг и столик для утреннего кофе. Полная луна, повисшая в небе, словно гигантский фонарь, освещала его фигуру и придавала какого-то волшебства происходящему, превращая обычную крышу в сцену древнего театра, пока парень играл на инструменте, закрыв глаза. Казалось, он находится под воздействием транса, отдаваясь полностью игре и эмоциям, которые лились через музыку, обнажая душу. Но важно было именно то, что и как он играл. Мелодия с их первого вечера; боль и тоска, которые парень сейчас вкладывал в игру, — каждая нота была пропитана годами ожидания и отчаяния. Ичиро в который раз за день прочувствовал на себе весь тот шквал эмоций, который не замечал раньше, прячась за маской контроля. Натаниэль не был спокоен: в нём бурлило не хуже, чем в вулкане, — смесь такого большого спектра эмоций, что можно было задохнуться, находясь рядом. Это было не просто ярким напоминанием о том, с чего всё начиналось. Это был последний крик о помощи, на который, видимо, был готов Веснински, и нить осознания, которая так требовалась Ичиро. Что именно он чувствовал, когда впервые увидел Натаниэля, кем видел его в будущем, кем хотел стать для него. Почему он решил бороться за парня столько лет. Почему полюбил, несмотря на все препятствия, вставшие на их пути. Почему хранил память об их мечтах все долгие годы и пытался защитить в меру своих сил и возможностей, даже когда это казалось бессмысленным. Сейчас, в свете луны и среди звуков скрипки, Морияма наконец нашёл ответ на вопрос, который истязал душу его любимого и которого он от него ждал. Истина была перед глазами, такая простая и одновременно оглушающая. Просто ему потребовалось непозволительно много времени, чтобы понять и принять это. «Я и правда такой дурак»       А Натаниэль не обращал ни на что и ни на кого внимания, посвящая всего себя скрипке и так забытому чувству прекрасного. Он играл в первую очередь для себя, чтобы хоть как-то вылить все те наболевшие эмоции и воспоминания, которые не находили выхода. Слёзы, появившиеся на его лице в середине произведения, были только подтверждением, что он на грани своих возможностей. Он неимоверно устал бороться — с собой, с прошлым, с невысказанными словами, с этой бесконечной игрой в молчанку. Ему требовались покой и стабильность, чтобы снова можно было ощутить себя живым и цельным, а не месяцами пребывать в обиде и невыясненных отношениях. Сейчас было слишком много всего, что он не мог выразить словами, не мог ни с кем поделиться и найти понимание. Он знал, что трескается на глазах, что от него каждое мгновение отпадает кусочек чего-то ценного, а может, и бесполезного, но это было нужно, чтобы потом собрать себя снова по осколкам и продолжить жить, продолжить дышать. Без этой разрядки он не знал, как будет существовать. Она была необходима, как глоток воздуха утопающему, как последняя соломинка, за которую он хватался.       В момент, когда к его лицу прикоснулись холодные, но нежные пальцы и стёрли дорожки влаги, он чувствовал только тепло и запах человека, который должен был помнить эту мелодию не хуже его самого. Который обязан был прийти на зов души и помочь ему. Музыка достигла своего пика, кульминация захлестнула пространство, и, не давая закончить композицию, старший мужчина спросил голосом, сорванным от нахлынувших чувств:       — Позволь мне хоть раз… — и, не дождавшись ответа, он накрыл губами уста напротив.       Натаниэль не сопротивлялся. Он принимал, вкладывал в этот поцелуй те же эмоции, что и в игру. Он так долго ждал. Не хотел бороться с собственным желанием быть вместе с этим невозможным человеком, который так и не смог отпустить подростковую влюблённость за долгие восемь лет. Вот во что всё выливалось… Нат был благодарен за такую верность, за эту нелепую, но такую трогательную преданность. Они оба оказались в ловушке своих чувств: не сейчас — уже давно. Однако в сложившейся обстановке Веснински был не против. Он доверил это решение старшему, и, похоже, тот принял его, не спросив, но Натаниэль был готов ответить согласием.       Ичиро стал действовать смелее, не почувствовав отторжения: лёгкое касание переросло в полноценный поцелуй, пробуя, изучая, запоминая, пока оба не слились в одном ритме, в едином дыхании. Инструмент выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув по расчищенному настилу, но никто не обратил на это внимания. Не занятые больше ничем руки парня потянулись к волосам и запутались там пальцами, а мужская рука притянула его за талию и сделала расстояние ещё меньше, практически несуществующим. Теперь Морияма чувствовал тепло чужого тела и запах — древесный, свой, такой родной, осязал учащённое сердцебиение напротив, которое отдавалось в его собственной грудной клетке. Их дыхание слилось в одно, сердца стучали в унисон, и каждый не хотел прекращать этот момент единения. Долгожданного равновесия, к которому они так долго шли, спотыкаясь и падая. Было ничтожно мало после всего, через что пришлось пройти, но это малое казалось бесконечностью.       Первым отступил Ичиро, разрывая поцелуй, но не отпуская парня. Он смотрел на порозовевшие щёки напротив и не мог точно сказать, расцвели они от поцелуя или холода, что стоял на улице; на то, как заблестели глаза и как часто вздымается грудная клетка его Прелести. Натаниэль смотрел своими невозможно яркими глазами, подсвеченными светом луны, прямо в душу, вытаскивая всё, что тот хранил все годы только для него: любовь, нежность, верность и желание не отпускать, держать рядом вопреки всему.       — Прости, — вина наполнила слова мужчины, и он не мог больше смотреть прямо, опуская взгляд. — Опять я всё решил за тебя.       Ичиро отступил на шаг, и в этот момент Натаниэль был готов прямо здесь, на месте, скинуть Морияму с крыши за эту вечную неуверенность, за эту привычку всё портить в самый ответственный момент.       — Какой же ты дурак… Непроходимый тупица. Идиот! Подлец!!! Полное ничтожество, — после парень уже не смог себя сдерживать и закричал, срывая голос, сбрасывая напряжение, которое накопилось за этот месяц. — Да признайся ты уже! Сколько можно упрямиться и вести себя… так!       Ичиро не понимал. Он поцеловал Лисёнка без его разрешения, не подумал снова о его чувствах. Что он опять сделал не так? Чем заслужил злость любимого? Растерянность и вина захлестнули его, лишая способности мыслить ясно.       — Просто скажи это! Сколько можно молчать об этом, Ичиро?! Если ты не скажешь прямо сейчас, я уеду и больше никогда не захочу тебя видеть. Помяни мое слово, я так и сделаю, — голос Натаниэля дрожал от обиды и отчаянной надежды, которую он сам себе запрещал чувствовать.       Морияма молчал и смотрел на разъярённого юношу. Глаза напротив снова горели от бешенства и обиды, в них плескалось целое море недовольства. Сомнения выступили на лице Мориямы, внутренняя борьба отражалась в каждой черточке, но рот не вымолвил ни одного слова, которого ожидал парень. Разочарование и опустошение накрыли Веснински с головой, ледяной волной смывая всё, что было секунду назад. «Сдаюсь»       — Понятно, — голос парня утих, потерял всю свою эмоциональную окраску, став пустым и безжизненным, и, подобрав инструмент, он направился к выходу. Холод улицы был не сравним с тем, что накрыло его внутри, — там была вечная мерзлота.       Не успел тот сделать и пяти шагов, как его схватили за руку и развернули к себе с такой силой, что он едва удержал равновесие. Глаза мужчины горели от изобилия чувств, и под светом луны Натаниэль рассмотрел особенность, которую заметил уже давно. У Ичиро не чёрные глаза. Они были тёмно-синими, как ночное небо, и только звёздного сияния не хватало до полной совершенной картины. В них сейчас отражалась целая вселенная — отчаяние, любовь, страх.       — Я не дам тебе уйти, — голос мужчины надломился, но был всё также притягателен. Он звучал глухо, но твердо. — Я не для этого столько ждал и сдерживался. Ты не посмеешь бросить меня снова, Эль. Хочешь слова любви? Ты их не получишь. Они не могут выразить всё то, что я к тебе испытываю, но если тебе будет легче от них, то так тому и быть. Я, Ичиро Морияма, уже долгое время схожу с ума от неразделенной любви к своему любимому человеку. Сумасшедшему, не имеющему чувства самосохранения, потрясающему и талантливому парню младше меня, который покорил мое сердце одной зимней ночью во время танца под снегом. Поэтому… не смей уходить. Прошу тебя. Не бросай меня снова на столь долгий срок одного.       Напряжение, сковывающее фигуру парня, стало отступать, сменяясь тёплой волной облегчения, которая разливалась откуда-то из груди. «Дождался, мать вашу» — не смог скрыть своего мысленного ликования Натаниэль, чувствуя, как ледяная хватка отчаяния отпускает его сердце. Теперь он смотрел с лёгкой, едва заметной улыбкой на своего мужчину.       — Это было так сложно? Я просил так много, ответь? — руки обхватили лицо Ичиро, чтобы тот не имел возможности отвести глаза, заставляя его смотреть только на себя. «Больше не сбежишь, котенок. Теперь ты только мой. Я добился того, что мне требовалось»       — Нет, — искренне признался мужчина, чувствуя, как прохладные ладони обжигают его ледяную кожу. Даже если бы Натаниэль его не держал, он сам бы не смог отвести взгляда от лица напротив, утонув в этих аквамариновых глазах. В чужих глазах снова сияло что-то знакомое и родное, что заставляло сердце трепетать в бешеном ритме. — Мне требовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью и принять твое присутствие в полной мере.       — Всё-таки ты такой глупый, — прошептал Нат, поднявшись на цыпочки, к уху Ичиро, и почувствовал под пальцами дрожь, пробежавшую по телу старшего. — Ты же сделаешь всё что я попрошу?       Его голос дрожал. Не от холода — от той опасной, пьянящей власти, которая вдруг разлилась по венам, заглушая остатки здравого смысла. Натаниэль чувствовал, как под его пальцами, всё ещё лежащими на лице Ичиро, бьётся чужая жизнь — горячая, сбивчивая, беззащитная. И ему это нравилось, больше чем хотелось бы.       — Даже встанешь на колени? Сделай это… Ради меня… — в его шёпоте не было и тени просьбы. Только приказ. Только право, которое он взял себе сам, без спроса, но с полной уверенностью, что ему это позволят.       Натаниэль добавил этот вопрос не из вежливости. Это было не смягчение, а ловушка — последняя проверка, последняя нить, за которую он тянул, чтобы увидеть, насколько глубоко готов нырнуть этот невозможный, упрямый, такой желанный мужчина.       Ичиро смотрел на него сверху вниз, но сейчас это было неважно. Важнее был взгляд. В тёмно-синей глубине чужих глаз плескалось что-то, что Нат не сразу смог разобрать: растерянность? Нет. Смирение? Тоже нет. Осознание. Тяжёлое, полное, окончательное.       Морияма медленно, словно давая себе время отступить, опустился на одно колено. Снег под ним хрустнул предательски громко в тишине, но Ичиро не обратил на это внимания. Его глаза не отпускали лицо парня ни на секунду. Он смотрел так, будто видел впервые — или, наоборот, в последний раз. Вторая нога коснулась холодного настила крыши, и вот он уже стоял перед Веснински на коленях, выпрямив спину, не опуская головы, но с таким выражением, от которого у самого Натаниэля перехватило дыхание.       В этом жесте не было унижения. Не было и той пафосной театральности, которую можно было бы ожидать от такого момента. Это было что-то другое: живое, настоящее. Мужчина, который всю жизнь строил барьеры, контролировал, управлял, — сейчас добровольно, осознанно отдавал себя. Не ломаясь. Не сдаваясь. Просто вручая.       Натаниэль замер.       Он ожидал сопротивления. Ожидал, что придётся давить, убеждать, возможно, даже унизить — и эта мысль его самого пугала, потому что последнего он не хотел. Однако Ичиро сделал это так… просто. Так правильно. Так, словно всю жизнь только и ждал, чтобы встать перед ним на колени, но не смел себе позволить.       — Ты… — голос Ната предательски сел, и он прокашлялся, стараясь вернуть контроль, но пальцы, которые он опустил на подбородок Ичиро, всё равно дрожали. Он приподнял чужое лицо, ловя каждое движение, каждый отблеск луны в этих невыносимо глубоких глазах. — Так ответь же на заданный ранее вопрос: на что ты готов ради меня?       Сейчас, глядя сверху вниз, он чувствовал себя так, будто держал в руках слишком хрупкую, слишком дорогую вещь. И одновременно — будто наконец-то оказался там, где должен был быть всегда. У руля. У центра. У сердца человека, который посмел ждать его более восьми лет.       Ичиро молчал несколько мгновений. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо колючий снег, но мужчина не шевелился. Он смотрел на Натаниэля так, словно тот был единственным источником света в этой ночи, единственной точкой опоры в мире, который вдруг перестал иметь значение. Ичиро осознанно погружался в водоворот под названием Натаниэль Веснински, который для него с того вечера был просто Эль, в то время как пятилетний малыш называл его Иттян. Так глупо, но в то же время мило и позволительно только одному человеку. Его губы дрогнули, и в этом движении было столько всего — и боль, и надежда, и та самая любовь, которую он так долго не умел назвать.       — На всё, что ты пожелаешь, — выдохнул Ичиро, и это слово прозвучало не как обещание. Как приговор или присяга.       Он сказал это так спокойно, так уверенно, что у Натаниэля по спине побежали мурашки. Ни капли сомнения. Ни тени той прежней неуверенности, которая так бесила его все эти недели. Только чистая опасная правда, которую Морияма, кажется, наконец-то перестал прятать.       И что-то щёлкнуло в груди у Ната. Сломалось. Или, наоборот, встало на место.       Он не сдержал улыбки. Победной, хищной, чуть жестокой — той, которую обычно прятал за маской усталости и безразличия. Сейчас не хотелось прятать. Сейчас хотелось, чтобы Ичиро видел его настоящего. Видел, кого именно он выбрал своим центром.       — Хороший ответ, котёнок, — выдохнул Натаниэль, и голос его, низкий, чуть хриплый, прозвучал в тишине как приговор. Он отпустил подбородок мужчины, но не отступил. Наоборот, сделал шаг вперёд, оказавшись почти вплотную, чувствуя чужое тепло, чужое дыхание, чужую отдачу. — Запомни этот момент, мой дорогой Ичиро. Управление над собой я не потерплю ни в каком виде. Я стану тем, кто будет управлять ситуацией. Управлять тобой, если это потребуется. Ты согласен с этим?       Сейчас, стоя на коленях, Ичиро был ниже. Намного ниже. Это было тем самым равновесием, которого Натаниэль искал всё это время, сам того не осознавая. Не доминирование ради власти, а порядок, который наконец-то обрёл свою ось.       Мужчина поднял глаза. В темноте они казались почти чёрными, но Нат уже знал — они синие. Глубокие, как океан, в котором он хотел утонуть. Сейчас в этом океане не было бури. Только тишина. Только принятие.       — Эль, — в этом единственном слове уместилось всё: и любовь, и усталость, и тот странный щемящий покой, который наступает, когда перестаёшь бороться. — Я отдан тебе всем, что во мне есть. Делай что посчитаешь нужным, управляй мной, если хочешь. Я не отступлю от своих слов.       Он помолчал, и Натаниэль увидел, как дрогнули его ресницы — то ли от ветра, то ли от чувств, которые он больше не сдерживал.       — Мне нужен только ты. Останься рядом со мной — больше я и просить не могу.       Эти слова ударили под дых. Натаниэль почувствовал, как защипало в глазах, и стиснул зубы, не позволяя себе распуститься. Не сейчас.       Он протянул руку, сжимая пальцы Ичиро, и потянул вверх, помогая подняться. Движение вышло резче, чем планировалось, но Морияма не сопротивлялся — он поднялся плавно, мягко, словно каждое его движение теперь подчинялось чужой воле.       — Спасибо, — выдохнул Нат, глядя в глаза старшего, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность. Признание. Уважение. — Я ценю это.       Ичиро не смог сдержать радостного смеха, который вырвался из груди, снимая последние остатки напряжения. Вот теперь он узнает своего нахального Лисенка, его острый язычок, его колкости.       — Но ты всё еще идиот, Морияма. Столько нервов мне не трепал еще никто. Совесть хоть у тебя есть?       — Где-то глубоко-глубоко внутри.       — Паршивец.       Натаниэль хотел добавить что-то ещё — колкость, укол, привычную броню, — но не успел. Ичиро, всё ещё держа его за руку, шагнул ближе, и от этого движения у Ната перехватило дыхание. Не потому, что испугался. Потому что понял: больше этот человек не отступит. Никогда.       В груди разливалось тепло, такое сильное, что казалось, ещё немного — и оно растопит снег вокруг них, заставит луну сиять ярче, перепишет эту ночь в памяти золотыми буквами.       — Пойдем от сюда, — сказал Натаниэль, сжимая чужую ладонь в ответ. — Хочу какао и в теплую кровать.       Они двинулись к двери, и Нат чувствовал, как холодные пальцы Ичиро сжимают его руку — крепко, почти до боли, словно боялись, что если отпустят, всё это окажется сном. Натаниэль не возражал. Ему тоже не хотелось отпускать.       Внутри, в тепле, он уже знал: этот момент останется с ними навсегда. Ичиро на коленях перед ним, лунный свет, снег, тишина.       — Иди в комнату, а я приготовлю, — ухаживать за Натаниэлем было не в новинку для мужчины, сейчас это приносило ему почти физическое удовольствие, возможность быть полезным. — Ты же теперь не сомневаешься в моих способностях?       — Обед и правда был вкусным. Хорошо, буду ждать тебя в комнате, — кивнул Веснински, и в его голосе послышалась ленца.       Приготовление не заняло много времени. Уже через пятнадцать минут Ичиро шел наверх с подносом, на котором, кроме напитка, было еще и печенье, которое он предусмотрительно разогрел, чтобы оно было мягким. Он старался делать всё идеально, вкладывая в эту простую заботу все свои чувства.       Постучав в дверь, он тихонечко зашел. Парень лежал под одеялом и так напоминал себя в начале месяца — такой же уставший, но сейчас уже не сломленный, а просто ждущий тепла, — что это вызвало смесь милоты и печали. «Я должен исправиться в его глазах и заполучить доверие»       Натаниэль принял поднос и похлопал рядом с собой, приглашая мужчину присесть и побыть с ним. Морияма и не подумал отказаться и лег, сохраняя некоторое расстояние, чтобы не тревожить парня, но Нат сам, допивая какао, придвинулся ближе, устраиваясь на его плече. Тот медленно пил и по довольной мордашке стало понятно, что Ичиро угодил. Наблюдение за возлюбленным напомнило о сказанных недавно словах.       — Ты и правда завтра уезжаешь? — спросил Морияма, стараясь не показывать, как это его расстраивает, но в голосе всё равно проскользнула едва уловимая тоска.       — Да, больше нельзя затягивать. Ты и сам наверняка видел новости по телевизору или в соцсетях, — вздохнул Натаниэль, оставляя пустую кружку.       Общественности было очень интересно, что случилось с нападающим «Воронов» и где он отсутствует уже месяц. Поклонники писали ему в сетях, подбадривали и надеялись на скорейшее возвращение. Было приятно знать, что о тебе беспокоятся. Но больше всего парня заботила ситуация с друзьями. «А пошло оно всё лесом. Если Жан что-то и поймет, то я скажу, что «лечение» не прошло даром и не совру»       — К тому же я сильно соскучился по Жану и Аллен. Я поступил не совсем красиво и так не позвонил им. Они явно заслужили большего.       — И про Рико не забудь, — не смог смолчать Морияма, и только потом сморщился, словно от зубной боли, понимая, что ревность снова взяла верх.       — Твой брат не так и безнадежен, как думалось, — от шпильки в сторону мужчины Нат также не смог сдержаться, но в его голосе не было злости, только легкое лукавство. — Он хотя бы принес всем извинения за свое поведение. А передо мной с Жаном так вообще на колени встал.       — Прости, — выдавил извинения который раз за день мужчина, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.       — Твоя ревность меня забавляет и раздражает одновременно. Я всё еще злюсь на тебя, помни об этом. Но я не могу понять: ты так в себе не уверен или есть какие-то улики против меня? — Натаниэль посмотрел на него с любопытством, смешанным с усталостью от этих вечных выяснений.       Ичиро на удивление не потребовалось много времени на раздумья, и он назвал того, кто и правда был доказательством, кто больно засел в его памяти.       — Миньярд?       О нем Веснински и не вспомнил. Стоило ожидать, что Ичиро не забудет того, кто предал Натаниэля и с кем у него было «нечто», что и отношениями назвать-то нельзя было. Теперь понятно, откуда в голове Мориямы появились такие мысли.       — Можешь считать, что я был конкретно не в себе. Кроме тебя я никогда никого и не видел, — ответил Нат спокойно, без тени сомнения.       От признания Ичиро аж опешил и уставился на легко улыбающегося парня. «Он издевается или реально так думает?»       — Тогда что у тебя за особые отношения с Рико? — не сдавался мужчина, чтобы сразу выяснить на месте всех предполагаемых соперников, чувствуя, что если не спросит сейчас, то эта мысль будет грызть его изнутри.       — Мы просто друзья. Он хорошо влился в нашу компанию и оказался не таким вредным ублюдком, каким его все считали. Он стал… частью нашей странной семьи, — Веснински пожал плечами. — Он помог мне, когда было трудно. Как и Жан.       — То есть я могу… — Ичиро замолчал, не решаясь закончить фразу, боясь показаться слишком навязчивым.       Натаниэль не сразу понял, о чем говорит Ичиро. Потребовалось связать имя Рико с какими-то обстоятельствами, которые они обсуждали ранее, и ответ пришел сам собой.       — Да, буду тебя ждать. Удиви меня. Есть еще вопросы? — в голосе парня послышалась усмешка, но глаза оставались серьезными.       Любой другой, наверное, замялся бы на месте мужчины, но Ичиро, чувствуя, что эта ночь — время говорить правду, спросил в открытую, отбрасывая ложную гордость:       — То есть я единственный?       Натаниэль серьезно, а может, и как на идиота, посмотрел на него, изучая лицо, заглядывая в глаза, словно ища там подвох. Помолчал, отложил пустой поднос на тумбочку и вынес вердикт.       — Ложись под одеяло, — мужчина послушался, не задавая лишних вопросов, но в глазах его читалось любопытство. — Голову на подушку, руку в сторону.       Морияма исполнял всё, что ему говорили, и молча задавался вопросом, что задумал парень. Тот, в свою очередь, приблизился, положил голову ему на грудь, устраиваясь поудобнее, обхватил рукой поперек туловища и вынес следующий приказ:       — Рукой обнимаешь меня. На сегодняшнюю ночь ты — моя грелка. Где должна быть рука? — Ичиро не заставил себя ждать и стремительно приобнял парня, прижимая к себе так, словно боялся, что тот исчезнет. — Вот так. А теперь спи и оберегай мой священный сон.       Мужчина прикрыл глаза, как и было сказано, стараясь заснуть, чувствуя тепло чужого тела, слушая его дыхание. Поведение парня как никогда сейчас напоминало ребячество, но на лучшее и надеяться не стоило. Как же он ошибся, сомневаясь в Веснински. Его покой прервался в тот миг, когда Нат немного пошевелился, а через мгновение к его губам припало что-то теплое. Всего на какие-то секунды, в которые мужчина перестал дышать, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент, а потом отчетливо услышал голос, тихий, но твердый, как клятва.       — Никому другому я не позволю быть так близко. Ты — мой единственный и останешься им, покуда между нами будет гармония. Спи, котенок. Я рядом.       Ичиро, не открывая глаз, только крепче прижал к себе свое сокровище, чувствуя, как в груди разливается долгожданное, умиротворяющее тепло, которое он ждал больше десяти долгих лет. В комнате было тихо, только мерное дыхание двоих людей сливалось в один ритм.       Утром Натаниэль Веснински покинул Нью-Йорк, чтобы вернуться и объясниться перед своей маленькой, но такой ценной семьёй. Возможно, скоро они снова встретятся с Ичиро, и интрига грела его душу — что же любимый сделает в следующий раз.