Обманув память

Миливии казалось, что ей будет ужасно неловко остаться у Зойсайта на ночь, словно это станет каким-то непозволительным шагом с ее стороны. Но в том-то и дело, что Миливия решила главное — позволять. Ему и себе. Быть нужными, пока у него есть желание. Быть близкими, пока у нее есть возможность. То, что было нереально с Зойсайтом, у которого есть о ней память, своя устоявшаяся и насыщенная жизнь, могло стать явью с тем, кто воспоминаниями не обладал, однако обладал потребностью находиться рядом. Оставшись лишь в легкой, отороченной лебяжьим пухом короткой сорочке, одной из тех, что без надобности висели в гардеробной покоев принцессы, Миливия лежала на кровати мужа и, приподнявшись на локтях и скрестив лодыжки в воздухе, смотрела на потрескивающий огонь в камине, пока за стеклом визжала и металась вьюга. Жилой этаж Зойсайта, в котором, кажется, разместилось все для комфорта хозяина, как и было заведено, уже пустовал; прислуга должна была появиться не раньше шести утра — лорд чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы возвращаться к привычному укладу, и Миливия думала, что так, наверное, было даже лучше: никаких опасений, что кто-то застанет тебя в компрометирующей одежде, никаких страхов о подслушанных горничными разговоров. А еще странное, эфемерное чувство свободы, защищенности от чужих глаз. Глаза Зойсайта — не чужие, наоборот, как никогда близкие и знакомые, темно-зеленые, как у фей из детских книжек, с золотистыми вкраплениями в радужке. Зеленые глаза и рыжие волосы — это красиво. Худые, сильные руки с чуткими пальцами и дорожками слегка выступающих вен — тоже. Нечто колдовское, русалочье, зверинно-дикое и хищное. Мужественное и в то же время утонченно-самобытное. И острый подбородок — красиво, и курносый с веснушками нос, и длинные с белесыми кончиками ресницы, и розовые пухлые губы — почти девичьи, четко очерченные, чувственные. Миливия помнила их волнующие мягкость и вкус, помнила, что это значит — ощущать их на своем теле и бесконечно таять, забыв обо всем. Забыв себя. Забыв, кто она и что с ней будет, потому что эти губы улыбались ей, эти глаза — смотрели с жадностью, восхищением и властью, эти руки касались кожи ее бедер, очерчивали по ним горячие круги, так, как это делают только ладони мужчины, дотрагивающиеся до своей женщины. — Я так хочу тебя вспомнить. Я готов распрощаться с любым своим воспоминанием взамен этих, — он переместил ладонь выше, на спину, и, обратив взгляд на лицо мужчины, Миливия увидела уже знакомую сосредоточенность. Навязчивая идея. Интрига. Лорд всегда казался Миливии человеком своевольным и упорным, хотя это скорее были выводы со стороны, чем личный опыт. Просто он не ведал, что даст ему это знание, не верил, что оно способно его разочаровать, хотя и интуитивно чувствовал недосказанность между ними. — Пойдем, я помогу тебе вспомнить. Это была ложь. Впервые. А может, и не ложь. На самом деле, Миливия не знала, слышал ли когда-нибудь Зойсайт, как она играла на рояле и скрипке: большая музыкальная комната находилась не в крыле, где жила принцесса, и чисто теоретически лорд мог проходить мимо в тот момент, когда его жена решилась на небольшую вольность. Они вышли из покоев прямо босиком, как есть, в ночной одежде. В жилом крыле лорда была своя музыкальная комната, очень небольшая, и вместо рояля в ней стояло скромное пианино, за которое принцесса тут же села, а лорд зажег несколько свечей и расположился прямо у ее обнаженных ног. Миливия на несколько секунд задержала пальцы на клавишах, а потом сыграла самое простое, въевшееся на подкорку — «К Элизе»*, за ней несколько коротких меркурианских детских песенок. Зойсайт положил ей руки и голову на колено и закрыл глаза, и ее пальцы сами перешли на нежно-печальный шопеновский вальс*, а потом на обволакивающую мелодию* Янна Тьерсена. С ним было так легко рисовать. Играть. Творить. Разговаривать. Создавать из воздуха новые воспоминания, укладывать их невесомыми теплыми лучами куда-то в самое сердце. — А может, и неважно, что было тогда? — вдруг произнес Зойсайт, и музыка оборвалась, еще несколько бесконечных секунд отдаваясь от смазанных тусклым свечным светом стен. Глаза в глаза — долго, пристально. Нет. Нельзя верить. Миливия знала: она обожжется об эти слова, погибнет. Как поздно!.. Девушка соскользнула с банкетки на пушистый ворс ковра. Ей было страшно от мысли, как много безумной, безрассудной надежды видит лорд на ее лице, то, за что он сможет презирать ее еще сильнее, и все-таки ничего не могла с собой поделать. Она поклялась себе, что не будет обманываться, и не сдержала своего обещания. Она надеялась.