Обманув память

Миливия выращивала меркурианские розы вот уже полгода; даже в благоприятном климате, которым могли похвастаться плодородные земли владений Зойсайта, они выглядели хрупкими и блеклыми. Еще бы! Местные розы, напоенные жарой и влагой, почти лоснились, бархатно изгибали тугие лепестки, дурманили приторным ароматом, от которого кружилась и болела голова. Меркурианские розы росли только в домах, это были исключительно комнатные растения, здесь же принцессе удалось подселить их под своды крытой оранжереи. Подкармливать и поливать капризные цветы приходилось хотя бы через день, иначе невзрачные бледно-голубые бутончики, никогда не знающие полного расцвета, мигом чахли и увядали. Сейчас, когда повсюду стыл холод, розы приходилось еще и укутывать. Как бы не хотела Миливия остаться в теплой постели Зойсайта, ей пришлось встать и спуститься вниз. Они говорили почти всю ночь напролет: Миливия рассказывала о своем коротком детстве, о годах, проведенных в чертогах монастыря, о строгих и замкнутых монахинях. Она так и не решилась сказать заветные слова: «Наш брак всегда был фиктивным», однако это как-будто не было столь важным. Лорд слушал ее и задавал вопросы, взахлеб рассказывал о собственном детстве при земном дворе и горькой военной юности, сделавшей вчерашнего мальчишку генералом. А еще бесконечно целовал ее. Сминал лебяжий пух ее сорочки и так гладил ее волосы, что принцесса забывала дышать. Миливии хотелось, чтобы эта ночь не имела конца — вьюжная, откровенная, сближающая. Ночь, когда прошлое действительно не имело над ними власти, и первое, о чем Миливия подумала, проснувшись, была мысль: «Я не хочу этого утра». А уже потом — о розах. Дворец спал. Зима утихла. Миливия в одиночестве спустилась в оранжерею, привычно повязала фартук, приготовила инструменты. Несмотря на то, что на улице было по-прежнему холодно, а внимания цветам за последние дни доставалось меньше, чем обычно, ее розы все еще были живы. Она сделала все, чтобы их жизнь продлилась хотя бы еще на один день: добавила удобрения, прошлась тяпкой, полила и утеплила слабые корни. Зачем? По сравнению с великолепным разнообразием клумб местного садовника, в них не было ни красоты, ни пользы, но был след ее далекой Родины, ее маленькая миссия, ее роль в этом безразличном и чужом для нее доме. На самом деле, Миливия мечтала, что однажды придет, а роз нет. Не потому, что они погибли, несмотря на то, что она провела столько времени, пытаясь приживить их, а потому что ей больше некогда проводить часы, пытаясь выходить и заставить цвести ослабевшие растения. И острой иголочкой в сознании билась мысль: «Быть может, мечты сбываются?..» Закончив работу в оранжерее, Миливия, с трудом тая улыбку, поднялась в свои покои, умылась и переоделась в бордовое меркурианское платье с бело-розовыми в резных листьях пионами, разбросанными по юбке, и воротником-лодочкой, открывающем верх ключиц. Никогда Миливия не думала, что у нее будет повод когда-то надеть именно это платье — слишком легкомысленное и броское, с ноткой пестроты. Просто на секунду ей представилось, как Зойсайт посмотрит на нее, как зажгутся его глаза… Впервые Миливия сама выбрала себе короткое колье с алыми круглыми топазами, ввитыми в серебряную перевязь; ощутила — до дрожи и предвкушения — сладкое желание быть красивой. И из зеркала на нее словно смотрела какая-то другая, совершенно неизвестная ей девушка со вспыхнувшим румянцем, мягкой, обрамляющими щеки волной волосами, лукаво приподнятыми уголками губ и совершенно невероятными синими глазами, волшебно изогнутыми под сенью черных ресниц. Все ее невыразительные, спокойные черты словно приобрели контур и цвет, осветились глубиной взгляда. Нет, она не стала блестящей красавицей, но человек, в котором родилось столько счастья и надежд, просто не может быть некрасив. В последний раз бросив на себя взгляд в зеркало, Миливия поспешила в покои лорда.