Обманув память

Миливия распахнула двери, не стучась, почти ослепленная темнотой комнаты: надо же, какая соня, даже шторы еще не раскрыл! Впорхнула внутрь, резко дернула тяжелую ткань, щурясь от бледного зимнего солнца, с улыбкой и странным трепетом обернулась к постели. Зойсайт полусидел на подушках, внимательно глядя в ее сторону, однако глаза принцессы все еще не привыкли к свету, и она закрыла их ладонями, не переставая улыбаться. — Почти полдень! Это неприлично! Но Зойсайт молчал. Странно, чего он молчит? Где его жизнерадостная болтовня, ну или, по крайней мере, причитания о том, что Миливия слишком жестока? Принцесса не сразу уловила, что что-то не так. Что молчание какое-то густое. Ненатуральное. Медленное и вязкое, как патока, тягуче и стремительно влившаяся девушке куда-то в грудь и живот, пугающе застывая горячей тяжестью. Теперь Миливия могла оценить вид Зойсайта, его жесткое, будто оледеневшее лицо, цепкий и острый прищур глаз — совсем чужих, почти возмущенных и настороженных. Он застыл, глядя на нее, как на непрошенного гостя, как на лгунью. Как на человека, которому нельзя верить. И ей больше не надо было ничего спрашивать. На секунду растерявшись, бесконечно ненавидя себя за то, как нервно и испуганно дернулась к беззащитно-обнаженной шее ее рука, а кровь отхлынула от щек, девушка, уронив взгляд, сделала деревянный книксен. Ей было больно за свой стыд. Больно, потому что она была ему благодарна, что он хотя бы не смеялся. Больно, ведь он видел ее в минуту фатальной слабости, которой она так страшилась и к которой летела, словно мотылек на огонь. — Я пойду собирать свои вещи, милорд Зойсайт. Голос чужой, далекий, донесшийся словно с другого конца тоннеля, в котором нет и не может быть света. К чему теперь вранье? Она все знает. Она готовилась к этому и всеми силами старалась себя уверить, что выдержит и смирится. Что ж, время пришло. Ты говорила, что ни о чем не пожалеешь, Миливия, говорила, что не будешь верить. Твои розы умрут. А мечты не сбываются. Ты кончишь так, как и предполагала — одна, забытая, покинутая. Вот расплата за твой греховный обман — презрение и забвение. Ты думала, что воспоминания будут греть тебя? Думала, что сможешь остаться столь же безразличной к лорду, как раньше? Думала, что он простит тебе свое неведение? Теперь расплачивайся. Пей, впитывай свое страдание. Ты выбрала его сама. Миливия не помнила, как оказалась в своих покоях, позвала служанку, отдала распоряжение приготовить экипаж и согласовать маршрут с лордом. Наверное, она была не в себе, и все же что-то сдерживало ее, заставляло быть сосредоточенной на своей миссии — уйти. Она думала, что между ней и ее мужем ничего не будет, но, на самом деле, было — это расставание. Быстрое, слаженное, не способное поколебать ничьего комфорта и спокойствия — его спокойствия — такое, как она и хотела. Никто не увидит ни слезинки, не услышит ни одной жалобы, не почувствует, как раздавлены, искромсаны в кровоточащие, стонущие куски плоти и души ее глупые надежды. Чудес не бывает. Миливия жила в реальном мире и должна была это понимать, вторить умным древним книжкам: политика — это про выгоду, не про любовь. Возможно, младшая, нежеланная, изгнанная из своей семьи принцесса вообще для нее не создана. Принцессы рождаются не для этого. И она — не исключение. Миливия взяла только то, что принадлежало ей до брака, совсем скромный по размерам и наполнению багаж, не решилась только уложить бордовое в пионах платье, зная, что никогда его не наденет. — Верни комнате первоначальный вид, — попросила принцесса служанку, в последний раз окинув взглядом свои покои. Мотки пряжи. Мольберт. Вышивку, которую никогда не закончат. Ей и правда хотелось исчезнуть. Раствориться. И помня, как насыщенна, полна и радостна жизнь Зойсайта, у которого есть память, была уверена: у нее это получится.