Устранить нельзя помиловать

Папины письма с заставы мама хранила в специальном ящичке на антресоли, просто так, без какого-либо смысла. Ей нравились его бесконечные байки и рассказы, которые происходили с ним в дни разлуки с семьей. Когда папа звонил, маленький Вист всегда требовал первым сказать ему в трубку особый привет: «Здравия желаю!» — Здравия желаю, сын! Готов к сборам? Мама тапки положила? — громогласно и радостно спросил папа в трубку. — Готов, конечно, куда я денусь. Тапки с собой. — Кто говорит?! Ничего не слышу! — Здравия желаю… Во взрослом возрасте Вист тушевался и бывало, даже вздорил с папой по поводу этого давнего и стыдного приветствия. Уверял папу, что он уже не маленький Вист, а вообще-то, Вист Витальевич! — Ты не представляешь, как у нас тут все круто изменилось… Мы недавно подписали бумаги о неразглашении, поэтому руками не смотреть, глазами не трогать, сам знаешь, как с этим дела обстоят. У нас теперь особенная застава… — К чему ты? — К тому! Это еще даже не все, и когда ты приедешь на службу, я познакомлю тебя с замечательным человеком! Вы обязательно найдете общий язык и поладите! — Я надеюсь, ты не хочешь меня куда-то пропихивать. Это неправильно… — К чему такие подозрения?! Ты меня огорчаешь! Мы с тобой это обговаривали: ты всего добиваешься своим трудом! Ладно, держи связь, тут на трубу уже очередь выстроилась, тридцать первого жду как штык у ворот! С тапками! Без тапок не пущу! Папа вечно пытался его с кем-то насильно познакомить и подружить. Папа ничего не понимал в дружбе, раз связался с таким гнилым и трусливым человеком, как Велиор. Вист так и не узнал, что случилось на заставе в тот роковой день и какие изменения там произошли. Их последний с папой разговор Вист помнил наизусть. Он тогда еще не знал, что папа умрет через пять часов, после того как положит трубку. «Дневник, я почему-то только сейчас понял, что папа умер. Что мне незачем его ждать, что он не появится по волшебству. Его кремировали, а я и не понял. А сейчас, почему-то, понял. Почему это вот прям тут случилось? Почему не на кладбище? Подо мной на койке сладко спит сын Велиора. Сын предателя. Может быть, Велиор не приехал на похороны, потому что сам убил папу? В тихом омуте, говорят, черти водятся. Я поверю, если Велиор убил папу. Или сам Кромвель». Стесняясь собственного уродства, Вист накрылся одеялом с головой и там кое-как снял протез. Ему пришлось спать с ним в обнимку, как с детской, совсем не мягкой и не доброй игрушкой. Карандаш затерялся в простыни и полночи впивался в позвоночник грифелем. Ровно в шесть тяжелая дверь казармы отворилась, и к ним зашел невыспавшийся, с синяками под глазами и обкусанными губами, Смирнов. Вместо будильника он долбил половником по пустой кастрюле и орал. Кем он тут работал, никто пока особо не понимал. Вист спрыгнул на одной ноге вниз, стянул за собой протез и все его составляющие. Он (можно было поджигать спичку и ждать) с потрясающей скоростью, выверенными действиями собрался и примерил новую форму, которую им выдали для службы. Коричневые форменные куртки с желтыми кругами на плечах, такие же коричневые кепки и фуражки для разных случаев. Рубашки были светло-зелеными или выстиранными. «Лестаков. В. А». Кто-то ночью или на складе переклеил ему нашивку на груди. Он не «В.А.»! Он «В.В.»! — Издевательство… — Вист схватил отцовскую нашивку и сунул в карман просторных штанов. Вист не сомневался: это был Кромвель. Кроме него больше никто не знал, где хранилась форма старшего офицерского состава. Их ящики рядами теснились в оружейной, и только те, кто уже был на заставе до этого, могли провернуть такую пакость. Срочники вообще с разных уголков земли понадерганы, остальные неместные, никого отцы по заставе на экскурсии не приводили. Никому больше отцы не показывали, как стрелять по банкам и не кормили в столовой казенными абрикосами. Никого, кроме Виста и Кромвеля. «Тупого из себя строил! Такой же ублюдок, как и Идлен! Вот встретились бы мы до заставы, я бы еще мог сказать, какой это человек! Может быть, Велиор стеснялся знакомить своего здорового сына со мной?» Так во дворе мамочки всегда прятали своих детей, еще когда правая нога у Виста была целая, но тонкая и кривая, как палочка от мороженного. Никто с ним не играл. Врачи заковывали его в специальные металлические трубки, пытаясь что-то выровнять и спасти. Но спасать было нечего. Это Вист узнал в седьмом классе, когда упал на физкультуре и не смог подняться. Слабая косточка лопнула и разорвала кожу. Скорая, кровь, паникующие родители, поседевшая директриса. Тогда сказали срочно оперировать, отрезать, бросать попытки тратить деньги и отпиливать то, что не должно было существовать. Школу Вист заканчивал с протезом. По не совсем понятным ему причинам мама и папа перевели его на домашнее обучение. Это теперь уже взрослый Вист мог смотреть на прошлое объективным взглядом. Тогда — нет. В пограничном институте волшебной охраны Виста просто не замечали. Иногда косились, конечно, но, по большей части, его нога, точнее, ее отсутствие, тревожило только преподавательниц с обостренным материнским инстинктом. Возможно, будь Вист родителем обычного ребенка, он бы тоже испугался такого урода на титановой ступне. Вон, у Бабы Яги нога была вообще костяная, ее весь мир боялся. «Да он сам урод! Разноглазый! И это его папаше было стыдно его такого урода показывать людям! Семья говноедов!» С сегодняшнего дня двадцать новобранцев узнали, что Смирнов не только имел имя, но и должность. Замполит, по-простому: главный по воспитательной работе с солдатами, по совместительству лекарь, пекарь и аптекарь. У него было образование военного психолога, и работал он до этого в приемной комиссии военкомата. Как его занесло на зажимскую заставу, история умалчивала. С влажной земли к небу тянулись испарения, солнце то выходило из-за туч, то снова пряталось. Устранителей отделили от общей массы и выставили на пекло на спортплощадку. — Меня зовут Лемар Маркович. Минимум до конца июня я вам и за маму, и за папу, и за преподавателей. По десять раз я объяснять ничего не буду, переспрашивать не надо. Что запомнили — записали. Дальше сами. Смирнов без интереса читал рукописный текст с листочка, перекатываясь с пятки на носок и обратно, как ребенок. «Как же так? — Вист покосился на Кромвеля. — Где же знаменитый отец-преподаватель? Куда делся Радищев-старший? Надо же, и тут он сбежал! Надеюсь, повесился». — Как специалисты по нечисти, вы пройдете экспресс-курс по знанию своего дела, а наши специалисты, в лице одного меня, оценят вашу физическую подготовку и стрельбу. — Смирнов нервно дернулся и схватился за горловину рубашки, разрывая пуговицу. — Синдром туренты, — шепнул Дамир. Вист косо на него посмотрел, не нарушая строй. — У меня мама в психоневрологическом диспансере работает, — дополнил Дамир. — Я таких сто раз видел! — Может, у него просто аллергия на людей? — к ним в диалог вмешался Идлен. — Иди отсюда, конопатый! Без тебя разберемся! — буркнул Дамир. После короткого экскурса Смирнов разрешил идти на завтрак. Как и ожидалось, на раздаче стояла дородная повариха в белом фартуке и чепчике. Она орудовала половником не хуже, чем солдат винтовкой. На обед каждый получил поднос с тарелкой каши, черным хлебом и курагой. Сухофрукты горстью лежали рядом с горячей кашей, и Вист колебался, не зная, куда их девать. На хлеб? В кашу? Пограничники ели кто как: Идлен вообще курагу игнорировал, Дамир сложил в карман. Наверное, для Джульбарса. Только Кромвель так же потеряно искал среди чавкающих людей какую-то важную мысль. Их взгляды пересеклись. Слегка сощурившись, Вист уткнулся в поднос, взял курагу и впечатал ее в растаявшее масло на хлебе. А потом съел. В принципе, неплохо. Кромвель тоже положил курагу на хлеб и карикатурно повторил за Вистом. «Надеюсь, ты потравишься». Смирнов выгнал парней к терему, но на этот раз приказал взять из оружейной по «лучу». Дуло закрывала прочная воронка, не дававшая лишней магии расплескиваться во время забора. Вист зажал луч в руке и аккуратно положил палец на спусковой крючок. Без зарядки батареи оружие было бесполезным. Пять делений батарейного отсека, несколько трубок с клапанами — по ним магия проходила через фильтр, становясь обычными сгустками. Папа ласково называл их «желейки». И эти желейки потом с трудом утилизировали на специальных сжигательных заводах. Луч лишал магии лишь на некоторое время, все зависело от количества заряда и выстрелов. Если нечисть оприходуют сразу с нескольких лучей, о колдовстве она может забыть на пару-тройку лет. До присяги они тут никто, и свое оружие на руки не выдавали. Парней вывели из оружейной на улицу, показывать навыки по стрельбе. Выставили мишени в виде геометрических фигур: большой квадрат, несколько подвешенных к веревке треугольников, среднего размера шары и пару ромбов. Попасть в квадрат было проще всего: картонная фигура хоть и стояла позади, но занимала много места. В квадрат стреляли все, кроме Идлена. Он навел дуло тренировочного автомата на неустойчивую мишень — треугольник. Ветер раскручивал его в разные стороны. Идлен прицелился, зажмурил один глаз и выстрелил. С выстрелом настала тишина, и даже Смирнов вышел из-под карниза, чтобы проверить результаты. Идлен попал треугольнику ровно по центру. Дамир стрелял неважно и всегда протыкал картонку где-то внизу, у основания, будто боялся ей навредить. Вист вильнул из строя назад, чтобы подглядеть, как будет метиться Кромвель. Кромвель растерял учебные круглые патроны на сером побитом асфальте и судорожно пытался их сгрести в ладонь. «Тоже лох, получается», — подумал Вист. Смирнов записал что-то в блокноте, и Вист тоже захотел добавить характеристику Кромвелю в свой дневник. Не сказать совсем, что Кромвель не умел держать в руках автомат, но все у него шло через одно место. «Промажь, вообще никуда не попади. Или прострели ботинок инструктору. Или Смирнову. Давай. Ошибись!» Кромвель стрельнул, и пуля улетела мимо картонок, куда-то в траву. Обрадовавшись внезапному дару наведения порч, Вист чуть ли не прыгал от радости, жаль не мог. После стрельбища устранителей привели обратно на спортплощадку. Вист почувствовал, как на него уставилась добрая половина присутствующих. Отжимания. Подтянуться он бы смог, там ноги не нужны, лишь сила рук и выносливость, которой у него было предостаточно. Вист наблюдал, как пограничники один за другим падали на асфальт, впивались в него кулаками и пыхтя отталкивались всем телом. Идлен выкаблучивался как мог — то на правой отожмется, то сменит ее на левую. Кожа его переливалась на солнце сотней крохотных блесток, словно он каждый день мазался косметикой. Боялся сгореть? — Посиди на лавочке пока, — к Висту подошел Смирнов. — Я тебе так нарисую что-нибудь в характеристике. Он с блокнотом записывал показатели пограничников, выделял стойких, слабых и хитрых отдельными пометками. — Нет, я со всеми буду. Оставаться на скамье запасных — подначивать коршунов, которые только и ждали момента, когда можно будет упрекнуть Виста в блатных связях. А Вист не блатной, он такой же, как и все. В кулаке зажалась папина дырявая монета. С трудом, но Вист опустился на землю, выставил сначала здоровую ногу, потом рукой подтянул протез. Пока вставал в позу, уже взмок так, что можно было выжимать. В институте его тоже просили сидеть и ждать. Но учеба закончилась, он взрослый парень. Насчет Дамира он даже не сомневался: он спокойно выполнил норматив и теперь отдыхал, наслаждаясь летним утром. Дамир вообще что-то чувствовал? Усталость? Тяжесть? Казалось, что если положить ему на сгиб локтя голову, то он согнет руку и раздавит черепушку как грецкий орех. Дамир не был метким, но Вист думал, ему оно и не надо. Враг мочил штаны еще до выстрела. Вист поставил себе четкую цель: отжаться больше сорока раз. Чтобы перебить результаты Идлена, который даже не вспотел, Висту придется преодолеть порог собственных возможностей и отжаться минимум шестьдесят. Напрягся пресс, затряслись поджилки. Большие пальцы уперлись в острые камушки. По лопаткам вниз к пояснице потекла капля. С непривычки закружилась голова, потянуло мышцу на шее. — Тридцать четыре, тридцать пять, — над ухом, как назойливый комар, отсчет вел Смирнов. «Мало», — пыхтел Вист. Идлен не собирался сдаваться, но замедлился на сорока пяти. У Виста были все шансы поставить новый рекорд этого набора. Вист дошел до заветной отметки в пятьдесят, точно так же, как и Идлен. Только вот Идлен уже лежал на животе и тяжело дышал, а Вист продолжал раскачивать онемевшее от перегрузки тело. — Пятьдесят пять! Пятьдесят шесть! — откуда-то радостно голосил Смирнов. Вист не понимал, кто и где так смог отличиться. Кромвель. Он отжимался так легко, будто ничего не весил. И лицо его не было красным и липким, как у Виста. И все у него получалось без труда! — А-а-а! — взревел Вист вслух. «Гадина! Гадина!» Злоба змеем завертелась в груди, потому что Вист прямо сейчас не смог бы побить рекорд Кромвеля, не смог бы добить шестьдесят, как планировал! Голая спина Кромвеля блестела на солнце, мышцы его не ходили ходуном, как казалось, ходили у Виста, а напрягались ровно и слаженно. У Виста все работало вразнобой. Вист отжимался, но ему что-то мешало. Кто-то упорно мельтешил перед ним и прикладывал к горячему лицу что-то влажное, но почему-то противостоять этому было невозможно. По носу ударил резкий раздражающий запах, зажгло в глазах и глотке, потекли слезы. Вист подавился чем-то спертым и горьким. Он проморгался. Вист лежал уже не на животе, а на спине. Над ним согнулся чуть поседевший бородатый доктор. В его круглых очках отражался вечерний закат, где розовый кисель окутывал алый шар — солнце. За его спиной суетился фельдшер, а там уже и Дамир прибежал со стаканом воды. Вместо того, чтобы предложить Висту попить, Дамир с дуру вылил воду ему на голову. — Ковалев меня повесит! Ты что творишь?! — накинулся на него с криком Смирнов. — Да если он узнает, то скажет, что это я тебя замучил! — Макаренко, проводи Лестакова до медпункта. В строгом старческом голосе доктора послышались нотки важности. Так обычно общались майоры с рядовыми. Виста поставили на ногу Дамир и фельдшер Макаренко. Как и было приказано доктором, его притащили в медпункт. Там пахло хлоркой и лекарствами. Неудобная узкая койка никак не хотела принимать на себя протез и постоянно сбрасывала его со своей скользкой поверхности. Макаренко со знанием дела поронял пробирки и таблетки, запутался в трубке тонометра и перепутал право и лево. Если будущее медицины в таких дырявых руках, Вист отказывался болеть. Дамир охранял Виста, не отходя от дверей. — Давай я тебе хлеба принесу! И компота! С курагой, сегодня на ужин повариха сварила! — предложил Дамир, когда Макаренко все-таки удалось измерить Висту давление. — Не надо. «Я опозорен дважды. Если не больше. И теперь они вообще не станут воспринимать меня всерьез. Я пропал». — Т-ты молодец! — кое-как выговорил Макаренко. Он протер Висту лоб спиртовой салфеткой. — У Кромвеля все равно больше, — огорченно произнес Вист. Не хотелось ничего: ни видеть этого трясущегося Макаренко, ни есть сухой хлеб, который притащил Дамир. — Ну, тут уже кто на что горазд. Стрелок из него никакущий, а вот атлетикой парень занимался, это видно. Может быть, борьба какая-то, — неожиданно на пороге возник Идлен. — С ним тягаться бесполезно. Доктор, ты бы хоть раствор ему какой намешал для восстановления сил, человек в обморок упал! Закивав и забормотав очередное заикание, Макаренко принялся искать что-то по ящикам. — Глумиться пришел? — с нажимом спросил Дамир. — Вы сами с этим прекрасно справляетесь, товарищи сослуживцы, — ответил ему Идлен и проскользнул к Висту ближе. — Мнение остальных про тебя неизменно, даже после этого перфоманса. Но оно может измениться. Ничего не хочу сказать, конечно… От Идлена приятно пахло сладкими духами и свежестью. Даже несмотря на то, что он страдал на спортплощадке вместе со всеми. — А я хочу сказать, вот что: пошел бы ты отсюда, — Дамир встал напротив Идлена и теперь Вист смотрел на них обоих снизу вверх. — Да мне, может быть, человека жалко! По-человечески! Тут на вашей тухлой заставе ни одного доброго… — Ты и не человек, чтобы жалость к людям испытывать. Ты зажравшийся папкин сыночка! Что он тебя в Москве не оставил? Учиться надо было, чтобы сейчас с челядью в тайге не тухнуть! Дамир раздувал ноздри и надвигался на Идлена. — А я и не был в Москве! Я с мамой в Финляндии жил! Сдавшись, Идлен все-же отступил, скрываясь в вечерней июньской темноте. Вист еще долго пролежал в медпункте, почти до самого отбоя, где его уже в сопровождении дежурного ночной смены и часового отвели в казарму.