Устранить нельзя помиловать

На ночь в тереме открыли ставни на всех этажах и двери, чтобы впустить сквозняк и хоть как-то проветрить помещение. Не спалось. Вист садился, ложился, снова садился. Двигал пальцами на ноге и снова ложился. Брелок Зажимска оказался отличной антистресс игрушкой. Не зря он потратился на эту безделушку. Вист раскрыл зажим и прицепил себе на челку. «Дневник. Отец Идлена был тут не просто так. И не просто так приезжал на присягу с сопровождением. Что-то тут случилось, что не попало в журнал оперативного дежурного. И Кот Баюн с этим как-то связан. Я не понимаю, как это все скомпоновать, чтобы была единая картина. Пока какая-то мазня. Комиссия могла приехать для оценки обстановки на месте и проведения беседы. Присутствие начальника отдела кадров или его заместителя — самый непонятный сегмент. Результат не фиксируется в журнале, никто не напишет прямо, не задокументирует диалог вышестоящих, это же не суд! Все выводы прячутся в служебных записках, которые уезжают вместе с ней в город. Спросить напрямую Идлена? А его отец посвятил в дело? Он вообще в курсе?» Вист прикусил монету зубами. Он лежал на боку, а протез втиснул между одеялом и изножьем койки. Внизу ворочался Кромвель. Свернувшись клубком, он зажимал подушку в ногах и тяжело дышал. Его дергало в судорогах. Вист выплюнул монету, и она повисла на нитке. Одеяло стало неудобным и колючим. От жары хотелось пить. Он спрыгнул, надел протез и поковылял к рукомойнику, где из стены торчала трубка с проточной водой. Он выхлебал две кружки, но жажда не уходила. На спине четко ощущался чей-то тяжелый взгляд. Кромвель сидел и качался, повторяя за Вистом. Глаза пересохли, Вист моргнул, и к этому моменту Кромвель уже лежал. Нежно голубое небо плавилось в розовых лучах восхода. Продолжать спанье не было смысла. На улице было прохладно. Кукушка откуковала два раза и вспорхнула с густой еловой лапы. Трава со свежим хрустом примялась под кем-то другим. Вист обернулся. Через порог шагнул и Кромвель. «Вот и что ему надо?!» — Бессонница? — спросил Вист. — Типа того, температура, — Кромвель облокотился о перила и прерывисто выдохнул. — Сходи к Гарину. — Он мне не поможет. — А кто поможет? Кромвель пожал плечами. И отчего-то Висту стало его жалко. Что-то в нем сжалось, обращая заготовленный пистолет в мягкое пуховое облако. Звезды постепенно тонули в персиковом рассвете, солнце вставало из-за холма и окрасило верхушки могучих сосен и тополей. Запели ранние птицы. — Почему ты не бережешь себя, Вист? — вдруг спросил Кромвель. — Зачем? Разве я что-то стоящее, чтобы себя беречь? Беречь надо только полезных. — Ты думаешь, что ты бесполезен? Кромвель посмотрел на Виста. Его перепуганное и внимательное лицо осветил солнечный лучик, в то время как Виста полностью накрыла тень от козырька. Кромвель был на Велиора совсем не похож, возможно, на мать? Разные глаза переливались и отражали в себе заставу, Виста и кусочек забора. — Я не думаю, я знаю, — ответил Вист. — Значит, ты плохо знаешь, — парировал Кромвель. — Ни одно живое существо не может быть бесполезным. Мы рождаемся не для полезности. «Тот человек полезен, который работает, делает общество лучше, добился чего-то в этом обществе. А если ты прожил всю жизнь и ничего не добился, никак никому не помог — ты бесполезен. И я бесполезен, и ты, Кромвель». На темную макушку Кромвеля села бабочка. Она раскрыла рыжие, почти огненные крылья, показывая Висту боевой окрас. Репейница. Вист выдохнул. Вспышки из воспоминаний пробурили голову, продираясь сквозь кровь, кишки, мясо и папин гроб к раннему детству. Маленький Вист любил ловить разных насекомых в сачок. Папа всегда говорил их отпускать на волю… Кромвель скосил разные глаза, а потом приставил ко лбу палец, пересаживая туда бабочку. Она не сопротивлялась, не улетала и трогала кожу Кромвеля завитком хоботка. — А вот она бесполезна? — спросил Кромвель. — Да. — Убей ее. Бабочка беззаботно перешла из руки Кромвеля в руку Виста. Она пощекотала ладонь тоненькими лапками и обосновалась, хлопая крылышками. Убить такую было легче легкого — закрыть кулак и раздавить ее там, размазать пыльцу и мягкое ворсистое тельце. Вист вообразил это. Ничего сложного. Он тупо пялился на бабочку и сам будто окаменел. Беззащитное глупое насекомое. Они умирали каждый день. Каждый день их кто-то давил, ел и ловил. — Мир несправедлив. — Вист сжал кулак. — И если ты своей метафорой хотел меня разжалобить, то не выйдет. Каждый должен нести пользу. А бабочки — вредители. Их гусеницы пожирают побеги. Из громкоговорителя разлился гимн. Подъем. Вист высыпал остатки от бабочки себе под ноги. «Кромвелю стоит узнать, что жизнь — это не только ссоры с папашей. У него не было настоящих проблем. Он не знает, как это, жить по-настоящему, по-взрослому. Вот бы и у Кромвеля случилось что-то плохое, как это всегда случается у меня. Как это случается со мной. Мир несправедлив». Издалека статная пятистенка Павла Евгеньевича выделялась среди других построек своим масштабом. На главном фасаде по три окна, когда остальные дома могли похвастаться одним или двумя, а на крыше, прямо над крыльцом, висела деревянная голова быка. Отвращения клокотало в груди. Что-то похожее Вист чувствовал, когда болел бронхитом: все булькало и дербанило глотку. Павел Евгеньевич стал в десять раз неприятней, чем был на похоронах. Вист пнул ступеньки и постучал в дверь. — Кто там?! — раздался голос Павла Евгеньевича. В детстве, когда они с мамой приезжали к папе на заставу, он никогда не был в кабинете Павла Евгеньевича. Гигантская громоздкая резная мебель, намертво встроенная в стены, портреты президентов за последние тридцать лет, сундуки вместо стульев и липовый стол на толстых ножках, заваленный бумагами. Павел Евгеньевич жил, мылся и работал в пятистенке, не выходя к людям. Повариха приносила ему еду лично по особому заказу. Вист потеребил висящее на стене расшитое красными узорами полотенце. — Доброе утро! Павел Евгеньевич, это я. — В-вист? — Павел Евгеньевич, совершенно заспанный и взъерошенный выглянул из хозяйской комнаты. Он в спешке надел китель и поправил покосившиеся медали. — Доброе! Доброе утро, сынок! Как ты? Все, что собирался ему сказать Вист, почему-то испарилось из головы, язык завязался в узел. — Все нормально… — Вижу же, что что-то не так! От Павла Евгеньевича неприятно пахло перегаром. Вист отстранился от его объятий и уперся протезной ногой в ближайший сундук. И присев на него сверху, Вист ощутил под собой что-то мягкое и упругое. Из сундука торчала бурая спутанная шерсть. Неосознанно Вист дотронулся до нее и дернул, чтобы захлопнуть крышку, но случайно вытянул наружу огромный палец с серебристым когтем. — Нравится? Охотник местный подарил, он на медведей часто ходит! — с усмешкой ответил Павел Евгеньевич, заталкивая лапу обратно. — Чего пришел-то? — Переживаю за вас, — Вист мотнул головой в сторону урны с пустой бутылкой коньяка. Живая коленка тряслась. Мурашки током били от копчика до шеи, пересчитывая позвонки. Медвежью шкуру он видел и ни раз. — А? — Павел Евгеньевич обернулся на урну. — А-а-а! Так это мы вчера со Смирновым распили, Виталика вспоминали… Не бери в голову, это взрослые дела. Твои дела — товарищество и служба. — Верно. Насчет службы… — Вист проглотил слюну. — Я слышал, сюда в мае приезжал Генрих Зорин… — Есть дела, в которые сержанты свой нос совать не должны, — тон Павла Евгеньевича сменился на приказной. — У тебя все? Приведи себя в надлежащий вид и не вздумай больше выставлять напоказ свою железяку. Ты меня понял? Перед комиссией потом краснеть из-за тебя не хочу, и так стараюсь твое дело в чистоте держать. Можешь идти. — Так точно! Козырнув, Вист развернулся и вышел на улицу. Страх нес его к будке КПП мимо коллег, кого-то он умудрился толкнуть плечом. Спертый горячий воздух выжимал легкие, голубое небо давило на голову бетонной плитой. Вист забежал в каморку, перепугав ночную смену. Он прислонился спиной к стене и сполз, задыхаясь от клокотания в горле и давясь кашлем. Руки немели и потели, пальцы перестали гнуться. «Шкура Кота Баюна на заставе». Кто-то принялся хлестать его по щекам. Вист вскрикнул от неожиданности, пелена спала и перед глазами появилась светлая фигура Дамира. Из-за него скромно выглядывал Идлен. — На! На, нюхай! — Дамир настойчиво совал бутылек с резким удушливым запахом. Вист сморщился и попытался отвернуться, но Дамир схватил его под челюстью и вернул обратно: — Нельзя! Нельзя, кому сказал! Нюхай! — Да хватит с него, нанюхался уже! Вон, моргает! — подал голос Идлен. Он протиснулся между столпившимися пограничниками и присел рядом, прикладывая ладонь к холодному и мокрому лбу Виста. — Сколько пальцев показываю? — Отстань! Почему-то Идлена это рассмешило. Вист прокашлялся. Хотелось плеваться. Сменщики стояли у своих мест, никто пост не сдал и не принял. Часы показывали восемь десять, у ворот гудела газель. Кромвеля не было видно. Ударив себя в грудь, Вист окончательно воскрес. Перед глазами мельтешили серые мушки и пол ходил ходуном, но смену Вист принял, как и всегда, без проблем. С небольшими задержками, правда, о которых Смирнов, если он жив после вчерашней попойки, обязательно доложит Павлу Евгеньевичу. Умывшись в бочке, Вист поправил луч, сдвинул козырек фуражки и выбежал к газели. За рулем человек, груз — полтонны плюшевых чебурашек. Нормальность закончилась на том моменте, когда Вист похоронил папу и согласился работать за курагу на этой убитой заставе. Нечисть и люди слились в единое целое, невозможно было отличить их друг от друга, как это диктовали в учебниках, как настаивали в институте. Все было не так. Джульбарс с щенячьей радостью обнюхивал чебурашек, даже пытался вытащить игрушку из мешка, но Дамир быстро пресек это дело громкой командой «Фу». Вист почему-то тоже реагировал на команды Дамира вместе с Джульбарсом. Никакой контрабанды в чебурашках не обнаружилось. Просто Эстонии нужно полтонны чебурашек. Кто-то случайно уронил мешок на землю, и он хором запел: «Я был когда-то странной игрушкой безымянной, к которой в магазине никто не подойдет. Теперь я Чебурашка, мне каждая дворняжка при встрече сразу лапу подает». — Смирнова нигде нет. — Дамир пожал плечами, спокойно наблюдая за тем, как пограничники отпускают газель в Эстонию. Джульбарс все-таки спер одного чебурашку себе за щеку и теперь чмокался с ним в кустах. — Я сегодня планирую к нему, — сказал Вист. Он перевел взгляд на пятистенку Павла Евгеньевича. Померещилось, что в окне отсвечивали два кошачьих глаза. — Зачем? — Голос Дамира эхом отразился от неба, которое снова стало твердым, и врезался в ухо. Сосны качались слишком громко и без ветра. Пчелы, жужжавшие над одуванчиками, замерли и застыли. Пыльца поднялась вверх, будто паря в невесомости. Вист сглотнул, но вместо глотка услышал тихое мяуканье. Кот был рядом. Смотрел на него с витража казармы, из учебников и теперь сидел на месте Павла Евгеньевича, скрывая ото всех свою нечистивую натуру. «У него был мотив — страх разоблачения комиссией, и он вел себя как виновный. Кот Баюн прятал свою шкуру в укромном месте, когда принимал облик человека. Что случилось с настоящим П.Е? Убил? Кот Баюн притворился П.Е, убил папу, запугал Велиора. Все сходится. Теперь понятно, почему П.Е не хотел, чтобы я ехал на заставу. Он боится, что я его разоблачу. А я его разоблачу. Кота Баюна надо убить». — Хочу спросить по поводу папы, может быть, он что-то ответит. — Вист кашлянул, уши разложило обратно, мяуканье прекратилось. Дамира вызвали на досмотр, и Вист снова остался один. В каморке КПП было прохладнее, чем на улице, или Висту уже мерещилось. Он присел на табуретку, которая почему-то снова принадлежала ему, и закатал штанину. Так было намного удобнее и сквозняк задувал под ткань, кожа практически не потела. Почему он раньше так не делал? На правой ладони зияло рыжее мутное пятно. След от мертвой бабочки. Он не стерся. — Как здоровье? — с кресла отодвинулся Кромвель. «Без тебя проблем навалом». — Все нормально, ничего страшного. Спасибо, что спросил, — сказал Вист. Кромвель облизнул губы и как-то странно покосился на Виста, на его руку, в которой он на рассвете раздавил бабочку и стало не по себе. Мурашки пробежались по позвоночнику вверх, забрались в трещину черепа и пощекотали мозги. — Ты давно звонил отцу? — спросил Вист. — Ни разу. — В смысле? Кромвель вцепился в подлокотники кресла, будто Вист собрался его бить. — Вот так… — Кромвель запаниковал, когда Вист дернул рукой. — Он мне сам еще не звонил. — Почему сам не позвонишь? Почему не спросишь, как дела у отца? Разве тебе неинтересно? Он же болел, вдруг умер? Кромвель вжался в кресло. В чужое кресло. Его выдали Висту, а Кромвеля заставили работать стоя. Это Вист должен сидеть на кресле. Мир несправедлив. Кромвель внимательно следил за кобурой, где у Виста хранился зубец. Электрошокер доставался быстро и применялся больно. В институте на студентах испытывали его неполный заряд. «Это тебе за нашивку, за монету, за то, что хотел тогда вырвать у меня луч. Будет еще, наслаждайся». — Он тебе рассказал что-то? Велиор тебе рассказал что-то про приезд Зорина? — Вист подошел ближе. — Нет. — Кромвель встал, выталкивая Виста со своей территории грудью. — Я тебе уже сказал. Мы не общаемся. Как позвонит, я его спрошу. — Мне нужен его номер. Я сам позвоню. — За просто так ничего не дам. Давай меняться! Кромвель выровнялся, вплотную становясь к Висту. Он был выше, сильнее и крепче. Вист опустил взгляд на его рубашку и представил, как вставлял между пуговиц острый нож. Как этот нож проворачивался и разрезал нежную кожу, как наружу выползали… Додумать ему не дали: Кромвель, словно предчувствуя свою скорую кончину, легонько толкнул Виста в плечо. — У меня есть только моя монета. — Вист вытащил из-под рубашки потертую десятку на ниточке. — Идет!