Устранить нельзя помиловать

На сороковой день после смерти папы к доске почета повесили жалкий и куцый венок из пластиковых цветов. Кто-то из местных через дежурного передал несколько живых гвоздик. Они быстро высохли на солнце и превратились в неживые скорченные трупы. Лето выпило из них жизнь. Вист стоял напротив папиного портрета. Папа выцвел слегка, бумага под стеклом отдавала желтизной. Пели птицы, гудела река. Шум в лесу не прекращался, лес всегда был полон различных звуков и затихал только при опасности. Жуки и свиристели не боялись медведей, волков или лис. Но очень тонко чувствовали, когда по их родным тропкам шел кто-то странный и страшный. Вист хотел что-то сказать папе, но забыл. Снова прислушался к ветру и шелесту листвы, к скрипу Смирновской ивы. Тень от доски почета накрыла собой пучок одуванчиков, спасая их от сухой жары. Пчела набрала в мешочки пыльцу и взлетела, с жужжанием присаживаясь на яркую нашивку Виста. Плечо, вместе с пчелой будто окаменело, Вист повернул голову на желтый овал с Жар-Птицей. — Эту не убивай, она полезная, — совсем близко раздался веселый голос Кромвеля. Он встал рядом с ним и улыбнулся сначала Висту, а потом его папе. Пчела оставила на плече небольшое пятнышко пыльцы, вспорхнула и стремительно ворвалась в ясное голубое небо. Вист молчал. Ему стало вдруг неприятно, что кто-то чужой пришел к его алтарю в такой день. Он хотел побыть тут один, поразмышлять о всяком, поговорить с распечатанной фотографией. Горячий июльский воздух парил людей на заставе как в бане. Вист отвернулся от Кромвеля к папе, ожидая, что когда-нибудь Кромвелю надоест с ним торчать и он найдет себе занятие поинтереснее. Но Кромвель сдаваться не собирался, еще бы! Он придвинулся ближе и хлопнул его по спине, проводя ладонью вдоль позвоночника. — Ты точно уверен, что шкура Баюна в пятистенке? — спросил Кромвель. — Да. Я сам ее видел. — Он же собирался ее сжечь, почему не сжег? — Не знаю, если эта тварь убила папу, то ее нужно убить при первой возможности. Ковалев, скорее всего, очень запуган. Или у него другие планы. — А если не убила? — Кромвель оторвал взгляд разных глаз от портрета и посмотрел на Виста, будто сравнивая их с папой. — А если нет, то убьем ее для профилактики, а потом завалим ту, что бегает по лесу и кошмарит Далиса, все просто. Только не предлагай мне вариант, где и та тварь из леса не виновата! — Вист начинал заводиться, злость разрослась в груди бутоном колючей и черной розы. — В чем? От невинности Кромвеля хотелось кричать. И ударить кого-нибудь, желательно, его самого. Вист проглотил гнев и ответил: — В том, что нечисти на границе не место. Они тут не живут! Ни Кот Баюн, ни та тварь. Они тут зачем-то, и ничего хорошего в этом «чем-то» я не вижу. Нечисть всегда… — А люди, разве люди не подозрительны? Ковалев, Смирнов, Велиор? Разве они нормальные? Вист выдохнул. Кромвель был прав. И от этого настигло какое-то бессилие. Кромвель несколько раз обернулся на будку Смирнова, которая, кажется, зацвела вместе с ивой, спряталась за плетьми-ветками и разрослась мхом. — Это меня и пугает. Раньше мне было проще. А теперь как-то все перемешалось… — ответил Вист. — Думаю, это нормально, — Кромвель снова погладил его по спине. — У меня в жизни тоже очень многое изменилось. Тебе спасибо! — Издеваешься? — Висту и самому стало смешно. — Если бы я не встретил такого злого человека как ты, то никогда бы не задумался насчет собственной доброты. Все познается в сравнении, смекаешь? — Смекаю. Стало как-то спокойнее, Вист снова обратил внимание на природу, на папино доброе лицо. Вот, кто действительно был настоящим человеком. Висту, кажется, от него ничего не досталось, кроме генетического кода и группы крови. Выходной проходил бездарно, даже в чипок не отпустили — много косяков, черная метка в личном деле, приказ свыше, отсутствие пропуска. Оружие уже начищенно, сапоги готовы, форма постирана. Вист старался все делать в числе первых. Папа часто в выходные ходил на рыбалку или в лес за ягодами и грибами. Но Висту было не так и обидно: его товарищи тоже никуда не могли уйти и тухли на заставе, как и он. — Что ты чувствуешь, когда смотришь сюда? — спросил Кромвель. — Безнадегу. Я до сих пор не понимаю, как он мог так глупо умереть… Мне кажется, что… Что в лесу он с кем-то подружился, расслабился и та тварь его убила, вот, почему все так сложно. — И ты думаешь, это Кот Баюн? — Да все уже по два раза сказали, что это Кот Баюн, в том числе и Далис, — Вист раздавил ботинком одуванчик. Кромвель снова обернулся к иве, потеребил куртку, снял ее, роняя на колючий асфальт. Следом сел сам, обмахнулся кепкой. Его лицо стало красным и влажным. — Напекло? — от тревоги начало постепенно скручивать желудок, Вист уронил костыли и присел рядом с Кромвелем. Лоб у него был холодный. — Как-то разом дернуло… Как будто душу взяли в кулак и потянули… Кромвель отвечал урывками и много дышал ртом, как собака. Вист в панике огляделся: бочка с грязной дождевой водой стояла практически у каждой постройки. Пробормотав невнятное «я сейчас», Вист сначала на карачках, а потом и на одном костыле доковылял к бочке, вот, только, воды никак не набрать. Нести в ладонях — опоры на правую ногу не будет, черпать чем-то — тоже не вариант. Все упиралось в занятые руки. И Кромвеля он тоже к бочке не дотащит. Тот хоть и был худым, но Вист все равно его не потянет, даже с протезом. Тяжело и нагрузки много. Бабочка присела на пластиковую раковину телефона. — Солнечный удар! У пятого столба! Срочно! — тараторил в трубку Вист. К тому времени, как к доске почета прибежал взмокший Макаренко, Кромвель уже бездыханно лежал на спине и ни на что не реагировал. В медпункте Вист был как родной. Может быть, ему стоило задуматься о смене деятельности? Вон, Макаренко неплохо справлялся, даже с отличием. Отличался он постоянно: Вист видел, как Гарин гонял Макаренко вокруг терема. Про пилюли много знать не надо, сиди себе да солдат штопай, бинты крути. Плевое дело! В узком неуютном коридорчике с костылями Вист занимал все свободное пространство. Оттопырив линолеум деревянным основанием, Вист пытался его дорвать: ковырял и ковырял, но линолеум не поддавался. Прочный. Увлекательное занятие прервал шум. Дверь распахнулась с театральным взмахом. На пороге стоял Макаренко с такой миной, будто сейчас откроет рот и скажет: «Умер, соболезную». — Я вот одного не понимаю, у вас смена называется «Десять негритят»? Лестаков, Зорин, Радищев, кто следующий? — забасил вместо него Гарин. — А что с Зориным? — поспешил спросить Вист. — Бегал в чипок ваш Зорин, и где-то капкан мне на ботинке принес! Думал, не отцепим! Уже представлял, как его папаша мне голову отрезает. — Хорошо вы его залатали, раз не хромает даже. Кромвеля так же почините? — Вист растерял костыли по дороге и ввалился в белую маленькую комнатку. — Температура тридцать восемь и пять, дрожь в жилах, пар в ушах, — констатировал Гарин. Он светил в глаза Кромвеля маленьким фонариком и задумчиво потирал бороду. — Макар! С полки карточку вынь самую рваную! И Макаренко подорвался по команде, запнулся о выставленную Вистом костылю и стукнулся о стеллаж. Потертые и замызганные старые книжки пошатнулись. Тонкие переплеты без названий и фамилий авторов. Вист сощурился и попытался прочесть хоть слово. Гарин выхватил из дырявых рук Макаренко папку и пролистав ее примерно до середины, начал что-то внимательно вычитывать. «Он сам не знает, что с Кромвелем», — думал Вист. Врачи, к которым он ходил, тоже нередко обращались к энциклопедиям или совету старших прямо посреди приема. Тут, видимо, был нестандартный случай. Или что похуже! Гарин поджал губы, закончил чтение и метнул папку обратно в Макаренко. Макаренко услужливо подобрал рассыпавшиеся листы с мелкими карандашными заметками и спрятал все обратно на полку. Вист прочитал лозунг с плаката: «Кто не любит дисциплину — тем займется медицина». Лицо Гарина, увеличенное линзами очков, казалось огромным и злым. Он выхватил из глубины халата цветастый блистер с таблетками и сунул его Висту: — Пять раз в день после еды, запивать водой. — Это что? — Вист не мог прочитать название на блистере, все безвозвратно стерлось. — Парацетамол. У меня тут не волшебный ларчик, из которого выскакивают нужные лекарства, а гниющий медпункт. Медицина бессильна, сходите в церковь. Богов много, какой-то вас и услышит. — Нам не положено нечисти молиться, — твердо ответил ему Вист. — «Не положено» … — повторил за ним Гарин. — Не положено, мало ли, что не положено! Мне вот, не положено с дурачками общаться! Но я же общаюсь! Работа у меня такая. А у вас работа — Родину защищать, и чем больше вас доживет до конца года, тем лучше будет Родине. Все, забирай своего этого и валите отсюда, пока Ковалев сюда не забрел! — Я один не утащу… Мне помощь нужна… Гарин опомнился, посмотрел на Виста, на костыли, на культю, снова на Кромвеля. Почесал затылок, сдвигая назад белый чепчик. Гарин стремительно вышел из медпункта, наверное, за подмогой. Вист остался в тишине, и решил подождать, когда Макаренко сам случайно повернется к нему. Макаренко подкинуло от неожиданности, когда он столкнулся с Вистом. «Пару раз его так напугать и заикаться перестанет…» — Извини, Макар. Я по поводу швов… — Д-две н-недели! — У меня уже все зажило, зачем две недели? Кожа стянулась, корочка появилась. Макар, мне очень тяжело на костылях. Разреши протез! Вист развязал узелок штанов на правой ноге, высвобождая из душного плена культю. Макаренко с видом опытного специалиста обработал место швов и подергал четыре темные ниточки пальцами: — В-все р-ра-равно, протез п-пока рано! Кромвель валялся на койке без сознания. Подмога вместе с Гариным не очень-то и торопилась. Вист косился на стол, полный банок, пробирок и белоснежных чашек. Макаренко сделал все сам: сам поставил спирт на край, сам его уронил. Тряпки в кабинете не хранилось, какая досада! Макаренко выбежал в коридорчик. Висту оставалось только приподняться на одной ноге и схватить книги. Они оказались неприлично длинными и не влезли за пазуху — листы цеплялись за молнию, загибались и топорщились. Макаренко уже шагал обратно с тряпкой. Вист не успевал. И не придумал ничего лучше, чем упасть со стула на живот, закрывая собой украденные артефакты. Бросив тряпку, Макаренко кинулся поднимать Виста, что было совсем некстати. Он неумело обхватил его за грудь и дернул наверх. Началась икота, заболели ребра. Книги плотным прямоугольником провалились и воткнулись за ремень штанов, создавая иллюзию пресса. — Н-нормально?! — Макаренко трясло. — Не удержался, — кряхтел Вист. Макаренко снял швы, но протез надевать запретил. Пришел Гарин вместе с Дамиром, приказал ему хватать Кромвеля и валить. Вся компания дружно свалила. Дамир с такой легкостью нес Кромвеля, что Висту стало противно от своей беспомощности. Собственные руки показались ему вялыми плетями. Дамир даже не задумался, не прикинул свой вес против веса Кромвеля, не сомневался, справится ли. Взял и поднял. — Он что-то с ней делает… — прошептал Кромвель. — Перегрелся, — вздохнул Дамир. — Бывает, особенно вон, с такими задохликами. Не жрете нифига, потому что! Скоро светиться начнете! Надо для здоровья много овощей, фруктов, сбалансированное питание, как у собак. Мясо, рыба! Дамир уложил Кромвеля на место Виста (наверх это бренное тело никто затаскивать не собирался). Кромвель боролся со сном, постанывал и крутился юлой. Чтобы тот не вывалился на пол, Дамиру пришлось связать ему руки и ноги шнурками. — А ты что такой квадратный? — спросил Дамир, когда они уже выходили из терема. Вист стыдливо опустил взгляд и закрыл живот руками. Книги неприлично топорщились из-под майки. — Показывай! — просьба Дамира звучала как команда для собаки, которая подобрала что-то на улице. — Книги украл у Гарина. Думаю, там что-то точно есть интересное, он их доставал недавно. Оба товарища умолкли: в медпункт торопился Павел Евгеньевич. И вид у него был не самый здоровый, больше предсмертный какой-то, инсультный. Павел Евгеньевич с грохотом захлопнул дверь и началась едва слышная перебранка. Слов не разобрать. — Пойдем к амбару, там только связист, но мы ему не нужны, — предложил Вист. Слюна не проходила в пересохшее горло. По позвоночнику шли мурашки и все время казалось, что кто-то смотрел им в спины. Вист не хотел поворачиваться — вдруг и правда? Повернется он, а там хоп, и Кот Баюн! Но Кот Баюн вылез в самом неожиданном месте — в одной из книг, украденных у Гарина. С иллюстрациями, народным творчеством и ссылками на упоминания. Карандашом были помечены абзацы, как для конспектирования. Ничего нового Вист не узнал. Он с напряженной осторожностью перелистнул вялую обложку и вцепился в текст. «…иногда и целая деревня для спасения чудесным образом проваливается под землю или под воду. На ее месте возникает озеро, родник или холм». — Зажимская застава… — шепотом проговорил Дамир и ткнул пальцем в уже прочитанный абзац. Мурашки пробежали по телу. Вист перечитал строку еще раз. На месте старой Зажимской заставы действительно был холм. «Летописцы всех времен описывают появление Кота Баюна как сигнал о бедствии. Он приходил на околицу и начинал петь свои знаменитые колыбельные. Но вместо убаюкивающих мелодий, в них слышались предупреждения или даже угрозы. Провалище не остается бесхозным — внутри устанавливается система охраны. Кот Баюн занимает пост на железном столбе, наблюдая за провалинскими людьми. С него он следит, чтобы никто из умерших людей не покинул место, а из живых не зашел внутрь. Исполинский кот…» Дальше текст плотно был зачеркнут карандашом, ручкой и маркером. На другой стороне не отпечаталось ни буквы. — Гарин… Гарин думает, что Кромвель Кот Баюн? — спросил Вист. — Он так долго там что-то вычитывал… Не у Дамира, а скорее у пустоты, потому что, Дамир вряд ли знал ответ на его вопрос. Дамир встал напротив Виста и выдернул у него книжку. Под ней лежала другая, не менее интересная: «REVONTULO — ФИНСКИЙ ЗВЕРЬ».

«Истинная форма Ревонтуло — лиса-чернобурка. В густом подшерстке рассыпаны белые звезды — чем старше зверь, тем больше небесных тел горит на его шкуре. Морда зверя усеяна звездными крапинками. Когда Ревонтуло открывает пасть, за его клыками нет ни глотки, ни языка. Там бесконечная чернота, и в глубине этой бездны виднеется луна. Ревонтуло не подчиняется фазам луны, ибо он сам ее носит в себе.

Ревонтуло — единственный зверь, способный управлять revontuli (северным сиянием). Взмахнув пушистым хвостом, он может свернуть сполохи в арку или бросить их вперед, создавая сияющую тропу прямо над землей или водой. Если Ревонтуло постелил дорогу из огней, нельзя на нее наступать: это не путь домой, а в его страшную пасть. Жители Суоми изображают Ревонтуло адским чудищем с непропорционально огромной черной пастью. Когда Ревонтуло распахивает свою пасть, чтобы человек увидел в ней луну, происходит непоправимое. Зверь в этот момент крадет жизненную силу из человека. Жертва остается живой и невредимой, но души в ней отныне больше нет. Единственный способ победить зверя — убить его ножом, нагретым собственным сердцем».

Закружилась голова, ее будто обхватили обручем и сдавили. Вист трогал бумагу вспотевшими пальцами, смазывая старую типографскую краску. Виста откинуло куда-то далеко из тела. Он смотрел на буквы и не понимал ничего, из того, что прочитал. Громко дышал Дамир. Кажется, они оба подумали об одном и том же. — Это же получается… — Дамир присел на бордюр и вытер лицо руками. — Это получается, мы пока забываем про Кота Баюна и допрашиваем Идлена. Тиски ушли, ушел и страх. На его месте развилось новое сильное чувство — азарт. И был он настолько яркий, что Вист ощутил невероятную легкость тела, душа вернулась к нему обратно, костыли перестали давить в подмышках, не волновала жара! Прекрасно! Дамир откинулся на спину и долго и тупо пялился в небо. Пролетела пчела. Из громкоговорителя всех созвали на ужин. Ни о какой еде не было и речи. Тем более, что в меню одна курага. — Надо темную ему устроить, — радостно сказал Вист.