Устранить нельзя помиловать

Вист группировался, глотал воздух и пытался всплыть, но оказался заперт в известной кружке, где дна не было и верх запаян. Провалище поглотило сразу, хотя казалось, он барахтался в его трясине целую вечность. Ноги подозрительно перестали болеть, и Вист разорвал штанину: рана на бедре затянулась и пропала, будто и не было ее там никогда. За спиной раздался гул. Ухоженный плац, беленые стены казармы и острый шпиль маленькой церквушки, притулившейся прямо у КПП. На крыше лежал настоящий дерн, а на тумбе у входа стоял боец в выцветшей гимнастерке. — Идет! Идет опять! Новенький! — голос у бойца оказался звонким. — Зажимск-один… — прошептал Вист, делая неуверенный шаг к березовому шлагбауму. Почти такой же, как у них, на Зажимске-втором. Только тут он был из настоящей березы, с сучками и листьями, а там… Из металла. Местные с любопытством выходили из своих домов, наскоро прихорашивались и снимали шапки, будто к ним пришел кто-то очень важный. Вист зашел на заставу без пропуска, никто не спросил его документы. Никто вообще ничего не спросил. Холодом обдало тело. Время замедлилось и затормозило Виста. Женщины и дети, старики и молодняк. Застава поглотила с собой всех, кто искал в ней спасение. Священник нашелся сам. Он вышел из церквушки, когда Вист встал посередине плаца, как новый столб. Все чего-то ждали от Виста, молча наблюдая, что он будет говорить и делать. Но Вист ничего не делал. Рот сомкнулся, будто его сшили степлером. И казалось, что если он его откроет, то сразу же следом расплачется. — Приветствую тебя, сын мой, — сказал священник. Его добрые и уставшие глаза улыбались искренне и грустно. Вист неловко кивнул, больше поклонился, чем просто кивнул. Переборщил и замялся, втягивая шею в грязную устранительскую форменную куртку. — Мне нельзя сюда… Мне домой надо… — затараторил Вист, пятясь назад, к шлагбауму. Священник выдохнул с таким разочарованием. Спина уперлась во что-то ледяное и гладкое. Гигантский железный столб, вбитый глубоко в землю. Даже если Вист помножился бы на двоих таких Вистов, то не смог бы его объять. Исцарапанный столб отражал серое небо, призраков заставы и лес. Точно такой же лес, как и на Зажимске втором, но другой. И все тут было другое, но вот что именно — понять было трудно. Вист прижался к столбу. Местные начали смотреть на него с каким-то подозрением. Вист глянул вниз, на протез. Но протеза не оказалось: на месте правой ноги… Была правая нога. Самая настоящая, живая, отзеркаленная копия левой! — Нельзя отсюда уйти. Провалище никого не выпускает, только впускает. Ты вот, пришел, а уйти не сможешь, — ответил священник. — Я живой, — Вист замотал головой. — Мы все тут живые, — рассмеялся священник. — Юнкерс, когда сбросил бомбу на заставу, все исчезло. И застава, и люди, и бомба. Провалились. А если б разорвалась — деревни бы окрестные снесло. Мы тоже сначала думали, что живые, что Боги с нами в злую шутку играют или леший дурманит, ан-нет. Многие до сих пор думают, что живы, что война идет, что письма их дойдут. Холод сменился жаром. Вист вытер лоб рукавом. Взгляд метался по вышкам, по дозорным и псарням. Будто Зажимск первый окружали невидимые стены, которые ощутить мог только самый внимательный. Столбы. Неподалеку от третьей вышки тоже был вбит такой столб. А дальше еще! И у спортплощадки! И у забора, ближе к лесу! Вист тронул себя за талию, но ремень он сбросил там, наверху. В мире живых. — Располагайся, служивый! — В баню сходи, попарься, легче станет! Мы ее из бомбы сделали. Корпус неразорвавшийся остался, мы его котлами обложили, трубой снабдили… — Есть веревка? — судорожно спросил Вист, игнорируя новую стираную одежду, предложения попариться и перекусить. — Веревка есть у кого-нибудь? Ремень? Дайте что-нибудь! — Повеситься не выйдет. — Вы по столбам не пробовали прыгать? — Вист поднял голову. Солнце на небе не проклевывалось, но смотрело будто бы сквозь пелену. То светило, то нет, при этом никогда не показываясь. — Они же из провалища наружу ведут, по ним… — По ним только Кот Баюн и прыгает, люди на них не могут забраться, — мягко перебил его священник. Местные смотрели сквозь Виста, предлагали махорки или спрашивали, не шла ли подмога из штаба. Вист уже никого не слушал, так же, как и они его. Он рыскал взглядом по избам, по дворам и заборам в поисках чего-то, что могло обхватить толстый столб. Хромая, Вист побрел через толпу, кидаясь от бани к медпункту, к какой-то библиотеке. Все есть. Веревки нет. Ремня никто не дал. Зато дали понять, что психов тут хватало и без него. Вист грубо толкнул дверь чужого дома: — Веревки бельевые есть?! Простыни? — он кричал и голос его был злым и звериным. Женщина с визгом спряталась у печи. Вист перевернул комод, вывалил с корзины тряпье и полез к шкафу. Не успел он найти что-нибудь интересное, как следом вбежали несколько мужчин, подпнули его под коленом и повалили на пыльную мертвую землю. Оскалившись, Вист укусил мужика за руку до крови, и вывернувшись, со всей силы ударил новой живой правой ногой. Боли не последовало. Вист почувствовал внутри горячую вспышку, будто кто-то взорвал петарду в желудке. — Вот гаденыш! Держи его! — Хватит! — вмешался священник. Он встал между мужиками и Вистом. — Оставьте его! Вспомните себя, вспомните всех, кто попадал к нам в разное время! Всем сложно принять свою кончину! Отпустите свою гневливость… Вист тяжело дышал и ядовито смотрел на местных, будто мог стрелять лазерами из глаз. Мужики прислушались к авторитетному мнению, видимо, священник у них тут был вместо старейшины. Или начальников начальник. Виста действительно оставили. Он вновь пришел к столбу и сел рядом, опираясь о холодную металлическую поверхность затылком. Небо оставалось неподвижным. Даже облака стояли на месте. И солнце не садилось. Мысли испарились из головы, там пыхтела пустота и шум собственного сердца. Оно билось и Вист знал это. Он был живым. Ни птиц, ни зверей тут не было. Псарни пустовали, на ветках никто не чирикал, не летали стайками воробьи. Не водилось букашек в траве. И трава тут была такая же, как и наверху: желтая и сухая. Сзади зашуршали медленные и расторопные шаги. Вист собрался в оборонительную позу, напрягая мышцы. — Вот, пять метров, — полушепотом с хрипотцой сказал мужик и кинул в ноги веревку. — Спасибо! — не глядя на мужика, просиял Вист. Под ребром закололо. Вист намотал веревку на одну руку, перебросил другой конец. Он натянул ее как поводья и уперся здоровой ногой в столб. Кожа начала багроветь, но странно, без какой-либо боли. — Путь наш тернист и жесток… — Вист вспомнил гимн. — Но не боимся идти! И он пошел. Переставлял ноги, карабкался по столбу вверх, к миру живых, где у него было еще столько дел… Наверху он бы так не смог, а здесь словно и не существовало никакого протеза, словно он был здоров и силен. Провалище подарило ему возможность забыть об инвалидности. Но все это было обманом. Люди тут — ходячие мертвецы, навсегда отрезанные от родных, товарищей и современного мира. И забытие, в котором они жили, вовсе не подарок, а плевок в душу. Вист предпочел неудобства, вечные натирания, долгие сборы и скрипы, трение протезного механизма. Тут не было ничего. И никого. Не было товарищей, переживаний, грозы, ясного неба, яркого солнца, пений птиц в начале весны, талого снега со следами диких зверей, ссор, слез, рассветов и закатов, радостью тут тоже не пахло. Вообще ничем не пахло! Вист прокусил губу и замычал, перебрасывая веревку выше. Он любил аромат сирени, запах асфальта после дождя. Любил запах маминых блинов на масленицу или случайно принесенный ветром из булочной насыщенный вкус пирогов. Вист и представить не мог, сколько всего простого ему нравилось, сколько он ценил и не замечал! Схватившись мокрыми от пота ладонями за плоскую крышку столба, Вист отпустил веревку и подтянулся наверх. Бесконечный мрачный лес без намека на жизнь. До следующего столба метра четыре, не меньше. Паралимпийские чемпионы хвастались восемью метрами. Чем он был хуже? Присев, Вист завел руки назад, прицеливаясь. Выдохнул дольше положенного, выжимая из легких весь воздух. Застава замылилась и в фокусе остался лишь блеск столба. Места на крышке хватало, чтобы сделать один шаг. Вист согнул колени, оттолкнулся и прыгнул. Прыжок вышел скверным, совсем никакущим. Вист не пролетел и половины расстояния. Крик застрял в горле. Вист отчаянно замахал руками в попытках ухватиться за следующий столб, но не смог. Плохо разогнался, оттолкнулся. Плохо подумал. Его стремительно тянуло вниз, к мертвой земле. Время будто застыло, давая шанс подумать и осмыслить происходящее. Раз. Мир дрогнул. Два. Виста подбросило вверх, точно на батуте. Лицо, грудь и живот ударились обо что-то мягкое и темное. Вист впечатался в чью-то могучую шерстяную спину. Кот Баюн нашел свою шкуру. Тот взгромоздился на столб, осматривая местных. Толпа. Мужики, священник, женщины. Папа. Мысли не успевали за словами. Вист вцепился в холку Кота Баюна и свесился вниз, надрывно вскрикивая: — Папа! Папу оплакали и похоронили, а он все время был рядом: погребенным духом на заставе Зажимск-один. Вист будто стал маленьким мальчиком, растеряв устранительские погоны. Он рванул к папе, пытался спрыгнуть вниз, протягивая руки. Хотел обнять и вдохнуть родной запах, почувствовать, что это не сон. Кот Баюн встряхнул мохнатой головой и вернул Виста обратно себе на спину. Последнее, что он увидел, прежде чем Кот Баюн вынырнул на свежий воздух, был папа, размахивающий шапкой. Он улыбался и щурился от света. Папа был таким, каким его запомнил Вист: с сединой на густых и колючих волосах, с легкой щетиной и морщинами на добром лице. Вист зашелся в припадочном хрипе, ударяясь спиной о холодную, уже живую землю. Над ним нависло бурое пятно. Он лежал на сырой лесной подстилке, повернул голову в сторону, где упал в провалище. Но там был только старый, заросший бузиной пустырь, пара покосившихся плит да одичавшая яблоня. Ни казармы, ни церкви, ни бани из бомбы, ни папы. К шее прикоснулись чьи-то руки и осторожно потрогали бьющийся пульс. Вист моргал и вертелся, но никого не видел. А потом перед ним, как из ларца, возник Кромвель в своем привычном человеческом обличии. Он суетливо поднес к пересохшим губам Виста лист лопуха, наполненный водой. — Пей, давай! Во-от! Глотай-глотай! — приговаривал Кромвель. Вист наконец-то услышал его голос. Рядом с ним стоял Далис. Он наматывал бороду на палец и недоверчиво хмыкал, смотря сверху вниз на валяющегося Виста. Смирновский гнусавый тембр Вист узнал не сразу, но почему-то обрадовался. На руках Смирнов держал что-то темное и пушистое. «Шкура, — подумал Вист, но потом, проморгавшись, увидел шкуру, висящую на самом Кромвеле. Смирнов обнимал и прижимал к себе мокрый и живой комок. — Собачка…» В носу закололо и на ресницы налипли круглые капли слез. Вист попробовал подняться, но не нашел сил, поэтому вцепился в плечо Кромвеля. — Жуля… Жуля! — ласково позвал пса, но слова стукались о язык и вылетали наружу писклявым стоном. Вист стукнулся затылком о камень, сбросил с себя Кромвеля и подполз на четвереньках в кроваво-грязным сапогам Смирнова. — Отстань, у него производственная травма, — холодно сказал Смирнов. — Лежи, тебе нельзя много двигаться! Кромвель пытался успокоить Виста и укладывал, совсем как маленького, обратно на спину. Пальцы вцепились в ворот лживой устранительской рубашки и рванули так, что затрещала ткань. Корявый удар пришелся Кромвелю в скулу. — Убийца! Ты убил сначала папу, потом Радищева! И мужика у реки тоже ты! Я все знал! — заорал Вист. — Не я это! Не нужна мне пролитая почем зря людская кровь! — сорвался Кромвель в ответ. — Если бы мне было нужно, я бы убил тебя в первый же день! А потом твоего Павла Евгеньевича, забрал бы шкуру! И ушел! — Ты лжешь! Скотина! Ты лгал все время! Был рядом и лгал! Ты — Кот Баюн и все время им был! И спал на моей кровати! Говорил со мной о папе! Да чтоб ты сдох! Я тебя ненавижу! Тварь! — Ну, тогда воспользуйся случаем и убей его сейчас, — равнодушно предложил Далис. — Задолбал орать! Я бы лучше вместо ваших семейных распрей передачу досмотрел! В разноцветных глазах Кромвеля действительно отражалась и земля, и небо, и живущие на этих двух пластинах существа. Его глаза блестели и мигали, как фонарики. Вист посмотрел в них и уснул.