Устранить нельзя помиловать

Виста увезли с заставы тем же вечером, в разных с Павлом Евгеньевичем машинах. Личные вещи собирал наспех. Кошелек оставил Дамиру, Идлену он торжественно завещал брелок Зажимска и ежедневник. Половину листов Вист выдрал и перед арестом съел, заперевшись в туалете. Все равно устранители там уже вдоль и поперек перечитали и отсканировали, а товарищам такие гадкие мысли показывать было нельзя. Вист положил руки на колени. Его обкололи обезболом и каким-то опиоидным анальгетиком. Ехали часа два, может, три. Вист сбился со счета, когда за окном кончился лес и начались городские окраины. Пятиэтажки, каменные мосты и башни. Обычная жизнь, которая текла мимо, пока его везли в другую. Остановились у серого здания с решетками на окнах. Не тюрьма — так, что-то среднее. Военная комендатура, как потом объяснили. Виста завели внутрь, провели по длинному коридору, усадили на скамейку. — Жди, — сказали. Ждать пришлось долго. Вист плохо помнил, что вообще там было, кто к нему подходил и что спрашивал. Кидало то в жар, то в холод, глаза слипались. Он сидел и смотрел на стену. Стена была зеленая, облупившаяся, с надписями, которые кто-то пытался замазать, но буквы проступали сквозь краску: «Предатель Родины», «Вист — преступник», «Позор семьи», «Помог нечисти». Потом пришел человек в форме — военный следователь, капитан юстиции, молодой, чуть старше Виста года на два. Капитан провел его в кабинет, усадил напротив, положил перед собой чистый лист: — Фамилия, имя, отчество? — Лестаков Вист Витальевич. — Год рождения? — Две тысяча шестой. — Воинское звание? — Сержант. Капитан заполнял протокол медленно. — Вы знаете, зачем вы здесь? — Да, — вяло ответил ему Вист. Его пришлось растормошить, чтобы он услышал ответ от капитана. Тот щелкал у него перед лицом, кто-то со спины подал воды. Вода была сладковатая и густая. Как компот из кураги. Вист уронил тяжелую голову на стол. — Я все расскажу… Вист рассказал про папу; про письма с деревни; про Павла Евгеньевича с его тайником; про Кота Баюна в шкуре убитого бандитами Кромвеля Радищева; про Смирнова, потерявшего память; про почтальона, которому обещали прострелить шины; про курагу и чучела в деревне; про то, как Ковалев расстрелял Смирнова; как украл шкуру Кота Баюна. Капитан слушал, не перебивая, иногда кивал. Про финского зверя Вист не говорил. Он вообще думал, что Идлен ему приснился. — Да, Вист Витальевич, влип ты, — сказал капитан наконец. — Показания запишем, ты подпишешь. Месяца два-три, может, больше. Сидеть будешь здесь, в комендатуре. Не тюрьма, но и не курорт. Комната есть, кормить будут. Подписку о невыезде возьмем — ты ж местный, никуда не денешься. Из части отчислят сегодня же, с оружия снимут. Будешь ждать суда. — А родителям? Капитан вздохнул: — Уведомим. «Мама умрет, если узнает» — подумал Вист. Маму привезли через три дня. Виста к тому моменту уже заселили в комнату: четыре койки, стол, табуретка, окно с решеткой. Соседей пока не было, он жил один. Утром завтрак, потом прогулка во дворе — пятнадцать минут, круг по асфальту. Потом обед. Потом опять сидеть. Новость принес конвойный: — К тебе мать. Пошли. Свидание дали в странном помещении с прозрачными пластиковыми перегородками, как в банках. Маму завели и посадили напротив. Конвойный встал у двери. Мама выглядела старой. Не постаревшей, а именно старой, как будто за эти три дня прожила десять лет. Глаза красные, прическа не уложена как обычно, тушь растеклась по морщинам на щеках. — Сына… Вист тупо кивнул, так и не найдя, что ей ответить. — Мне сказали, что статья, суд, тюрьма. Я не понимаю… Ты же хороший у меня всегда был, добрый, тихий, спокойный… — Я отпустил Кота Баюна, который незаконно проник на нашу заставу. Она смотрела на него, не понимая. — Зачем ты его отпустил, сынок? Зачем? — мама достала носовой платок, но не успела его приложить к лицу, как зарыдала навзрыд. — Не знаю, подумал, что он хороший человек. — А ты? Ты теперь преступник! Что соседи скажут? Что люди?! Что сын героя — плохой человек?! — Получается, да. Мама плакала. Вист не знал, что еще ей ответить, что рассказать. Он и сам прекрасно понимал, что опозорил всю семью, что подвел папу, маму, что соседи уже наверняка растрепали по всему двору обидные слухи и доводы. Что эти соседи потом испортят жизнь маме. И что Висту теперь путь практически во все сферы заказан. — Я приносить буду передачи. Если можно, — вдруг сказала мама. — Можно. Там скажут, что можно, список должны выдать. Мам, ты… Я не считаю себя преступником. Я думаю, что папа поступил бы так же. Он бы и поступил, если бы выжил. Конвойный кашлянул. Время вышло. Следствие тянулось четыре месяца. Все это время Вист жил будто на паузе в режиме ожидания. Жизнь остановилась. Капитан иногда приходил, рассказывал, как шли дела, как продвигалось дело. Кроме мамы в специальную комнату с прочными стеклами никого не пускали, хотя капитан несколько раз говорил, что под воротами тусовались два каких-то невоспитанных пацана. Мама рассказывала, как ее донимали соседи своими сплетнями, и что она даже задумалась о переезде. Она все равно ждала Виста обратно. Радовало хотя бы это. Письма тоже нельзя было — не положено. Положено было только сидеть и ждать, ничего не делать и отвечать на вопросы. На потолке в общей спальне расползлось сырое пятно. Он рассматривал это пятно часами. В одном узоре Вист видел заставу, в другом Кота Баюна, в третьем — маму. Суд был в конце ноября. Закрытое заседание, на которое Виста привезли ранним холодным утром. Зал в военном суде маленький, как школьный класс, и ужасно неуютный. Хотя странно было бы, будучи обвиняемой стороной, считать это место уютным. Адвокатом назначили пожилого мужчину, который за полчаса до заседания впервые открыл дело и теперь лихорадочно листал страницы. — Встать! Суд идет! Вист со скрипом протеза встал и старался смотреть прямо перед собой, на герб, чтобы не пересекаться взглядом с мрачным судьей. Обвинитель говорил долго: про тяжкие последствия, про то, что преступник скрылся, про ущерб государственной безопасности, и что Вист начинающий молодой преступник, угроза для других. А еще сказал, что инвалидность его от закона не спасет. Просил три года лишений свободы в местной Псковской тюрячке. Вист даже думать себе запретил — мало ли, тут, в городе, и такой прибор найдется, как просветят его дурную голову, а там он смерти прокурору желает, фантазирует, как ему мозги вышибают с пистолета или фура на колесо наматывает. Не-ет, нельзя думать. Вист думал о том, что нельзя думать. Это успокаивало. Адвокат говорил мало, но по делу: отсутствие корысти, чистосердечное признание, положительные характеристики с заставы, раскаяние. — Подсудимый, вам слово. В зале стало тихо, как перед грозой. Вист устал стоять и оперся кулаком о беспонтовый фанерный стол — привык к дубовой мебели на заставе. Что говорить не знал, долго и тупо изображал немого, пока в спину не прилетел тычок. — Я, Лестаков Вист Витальевич, — начал он привычную шарманку. — Помог нечисти уйти. Потому что Кот Баюн не убийца, и в тех делах, в которых его обвиняли — он не фигурировал. Он важен для следствия, для дела по убийству моего папы — Лестакова Виталия Алексеевича. Суд удалился на совещание. — Именем Российской Федерации признать Лестакова Виста Витальевича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью два статьи триста сорок один Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить наказание в виде содержания в дисциплинарной воинской части сроком на два года. Вист знал, что за любое нарушение закона следовало наказание. Он не надеялся на прощение, на милость суда. Так не бывало в жизни, так бывало только в сказках. На душе было пусто, как будто вынули что-то важное и не сказали куда. Через неделю его отправили в дисциплинарный батальон. Сначала автозак, потом поезд, потом опять автозак. За окном была зима. Снег, холодное солнце, дым из труб. Вист пропустит Новый Год. Несколько новых годов. И мамин день рождения, и папину годовщину… «Его, наверное, все-таки застрелят, — думал Вист о Кромвеле. — Поймали и пристрелили. И я так никогда не узнаю, как умер папа. И никто не узнает. Велиор не сознается, Смирнов под землей. А я все-таки уехал в дисбат, как он хотел».