Сквозь девять кругов Ада я вижу Рай

      По мере приближения к Черному озеру Гермиона старалась шагать все тише, все незаметнее. Практически все листья давно уже слетели с деревьев, и хорошо знакомый берег просматривался издалека, так что разглядеть там высокую фигуру в длинном плаще не составляло никакого труда.       Чем ближе юная ведьма подходила к своей цели, тем сильнее ей хотелось остановиться. Драко стоял у самой кромки воды, не шевелясь и не сопротивляясь порывам ветра, которые время от времени ерошили белоснежные волосы и пытались распахнуть его зимнюю мантию. Со спины Малфой даже мог сойти за принца из сказок, которые так любила читать гриффиндорка в детстве, однако стоило ему обернуться и посмотреть на нее своим стальным пронзительным взглядом, как наваждение тут же развеялось, и Гермиона в который раз осознала, что перед ней то самое огнедышащее создание, что и прежде.       Ее личный спаситель и палач.       Ее надсмотрщик. Ее дракон.       А с драконами, увы, ещё ни у одной принцессы не бывало преславутого «долго и счастливо».       — Что-то случилось, святой Гриффиндор?       Знакомый голос потревожил неловкую тишину и привел Гермиону в чувство. Она обнаружила себя замершей, как истукан, в трех метрах от слизеринца, и буравящей его своим взволнованным взглядом подобно глупой очарованной первокурснице. Пришлось даже мотнуть головой и зажмуриться, чтобы вспомнить, для чего именно она сюда явилась.       На долю секунды девушке показалось, что Драко словно бы… изучает ее. Пытается рассмотреть в деталях, будто видит ее впервые — это и заинтриговало, и насторожило одновременно. Хотя после прошлой ночи, проведенной в адском умственном труде и попытках совладать с внутренним раздраем, весь окружающий мир казался Грейнджер подернутым белесой дымкой. Так что не мудрено, что ей теперь мерещилась всякая ерунда.       — Ничего, немного удивлена месту встречи, — голос практически не дрожал, значит, пока все шло строго по намеченному плану. — Такой собачий холод — не лучшее время для прогулок у озера.       — Змеи — хладнокровные создания, Грейнджер.       — Да, но это не значит, что змеи не болеют простудой.       Впервые с момента ее прихода тонкую линию его напряженных губ тронула едва заметная улыбка.       — Мне нужно было как-то выдернуть тебя из-под кипы книг, мой дорогой синий чулок. Не нашел иного способа, кроме как выманить тебя на нейтральную территорию. — Несколько быстрых шагов вперед и легкое касание черной кожаной перчатки к изящной, успевшей заледенеть ладони. — Мы не говорили со вчерашнего дня, если, конечно, скупое «держи себя в руках» в мою сторону во время обеденного перерыва вообще можно назвать разговором.       В хорошо знакомом низком голосе промелькнула тень обиды. Чувство вины внутри Гермионы моментально подняло все три своих головы и засычало, заскулило, звертелось вихрем, сминая мысли в ничтожный комок и грозя выдать ее волнение с потрохами.       Нельзя…       Нельзя терять голову.       «Пожалуйста, не смотри на меня так!»       Гермиона завороженно наблюдала за тем, как изящные аристократические пальцы Драко выныривают из мягкой кожи перчаток, и не могла оторвать от них взгляд. Что-то в его действиях казалось ей странным, необычным. Слишком медлителен он был, слишком много значения придавал каждому своему движению — будто догадывался обо всех ее паскудных мыслишках и нарочно тянул время перед неизбежным.       А затем перчатки, которые были Гермионе явно велики, внезапно оказались на ее промерзших ладонях. Почему-то она сообразила это лишь тогда, когда почувствовала приятное густое тепло, окутавшее руки.       Его тепло.       — Так ты расскажешь, почему избегаешь меня, святой Гриффиндор? Только давай сразу пропустим ту часть, где ты отрицаешь очевидное — на такую хрень я тратить время не хочу. Тем более морозить ради нее задницу.       Драко почему-то не выглядел ни сердитым, ни злым, ни даже раздраженным. На этот случай у девушки был заготовлен целый монолог с тонной аргументов и оправданий, но слизеринец демонстративно скрестил руки на груди, явно не намереваясь играть по ее правилам. Он был… подозрительно холоден. А ещё спокоен. Настолько спокоен, что Гермиона усомнилась, важен ли вообще был для него ее ответ. Когда же она уже собралась с духом и все-таки решилась вывалить на него весь поток своего дрессированного сознания, все ее железобетонные аргументы застряли где-то в районе горла. В этот момент гриффиндорка опустила глаза и чуть более пристально всмотрелась в руки, на которых знакомым казался каждый изгиб и каждый мелкий шрам…       Ее словно электрическим током прошибло.       Внутри все обдало холодом тревоги, и тяжесть камня на душе, казалось, увеличилась в несколько раз. Стало понятно, что именно выглядело странным в движениях Малфоя. Вот почему он был так осторожен и медлителен! Он вовсе не тянул время, как ей сперва показалось…       — Мерлин! Это еще что?!       Гермиона схватила его за пальцы и инстинктивно потянула на себя. Обе руки с тыльных сторон были разбиты вусмерть, а костяшки покрывала едва успевшая запечься кровавая корка. Зрелище было явно не для слабонервных. Но и Гермиона была не из таковых.       — Полегче, Грейнджер! — Драко скривился от боли и застонал в голос, ни разу не ожидая такого внезапного нападения. — Вчера на тренировке руками по стене проехался. Ничего смертельного.       — У тебя пол-ладони стёрто!       — Это ерунда. Заживёт.       — Ты был у Помфри? Накладывал ранозаживляющее?       — Я же говорю — ерунда!       — Черта с два, Малфой! — уперто возразила она, инстинктивно схватившись за волшебную палочку и посмотрев на него так, будто он явился к ней голым, босым и совсем без рук. Как минимум, по локоть.       «Блядство.       Я и забыл, что внутри тебя этот сраный переключатель, Грейнджер. Ты словно машина для ловли людей на обмане — хер тебя проведешь…       Но я все равно попробую, птичка.       Мне терять нечего»       Конечно же, не было никакой тренировки. Ложь он состряпал буквально на ходу, да еще и совсем никудышную. Просто этой маленькой героине самой большой в магическом мире войны не стоило знать, что вчера произошло в комнате Забини. И как после непродолжительного разговора по душам там прекратили свое существование рабочий стол, пара деревянных стульев, комод с кроватью и довольно крепкая полка для книг. Остатки последней глубоко застряли под его кожей — даже пришлось выковыривать их из ран вручную, что омрачило его и без того невеселое утро.       Невеселое, ибо перед Малфоем внезапно снова встал нелегкий выбор.       Снова ему нужно было отказаться от чего-то важного в пользу того, что было правильно. И за это чертово «правильно» выступал его лучший друг и его собственный здравый смысл, чей голос уже едва пробивался сквозь толщу смешанных чувств к этой маленькой лохматой трусихе. Казалось бы, все очевидно — бери и спасай свою задницу, Драко. О чем тут еще можно было размышлять?       Но слизеринец размышлял. И даже завидовал — ведь в мире Грейнджер все было просто, легко и до глупого однозначно. Как и подобает истинной героине, она всегда поступала благоразумно, что полностью исключало вероятность любых душевных терзаний. Потому что она — это, мать его, Годрик Гриффиндор во плоти. Она и есть сама правда и решительность. И если его предположения верны, именно сегодня она должна попытаться привести идиотский план Блейза по его идиотскому спасению в действие. Потому что этот синий чулок наверняка думает, что поступает благородно. А посему — единственно правильно.       Вот только зря они все это затеяли.       В семье Малфой благородство, подобное этому, испокон веков видали глубоко в гробу. Поэтому ни живой, ни мертвый, ни в здравом уме, ни в самой страшной агонии он не позволит им совершить задуманное. Никогда, пока дышит, пока терпит физическую дурноту, пока сохраняет ясность ума и пока знает, ради чего все это делает… он не откажется от права обладать ею.       Его солнце. Навсегда. Останется. С ним.       — Драко?       — М-м?       — Зачем ты терпишь эту боль? Почему не покажешься Помфри?       Гермиона заметно дрожала — то ли от мороза, то ли от пронизывающего ветра — и веки ее трепетали, словно пытаясь обуздать поступившее к уголкам глаз соленое отчаянье. Ее губы робко коснулись кожи на тыльной стороне сначала правой руки, а затем и левой, обдавая их горячим дыханием и даруя им спасительное и столь приятное тепло. Касание за касанием, поцелуй за поцелуем она даровала ему крупицы своей заботы и нежности, пока Драко не почувствовал, как тело его от столь целомудренного прикосновения начинает ныть и наливаться свинцом.       Да, он хотел ее, как и прежде. Так же яростно и бесстыдно — даже сейчас, когда знал истинную причину этого желания. И что бы там ни говорил Забини, Малфой не ощущал в этом никакой неправильности. Не было ничего дурного в стремлении чувствовать себя хоть немного живым. И если ему необходимо было смириться с наличием яда замедленного действия в своем теле — то хер с ним, так тому и быть. Только бы не потерять ее снова, не упустить. Не дай Мерлин не почувствовать опять жаляще-острого одиночества, которое едва не свело его с ума в тот день, когда он подобрал с пола уродливую птицу и ввязался в игру, из которой априори не мог бы выйти победителем. Когда впервые коснулся ее губ, ее кожи, ее хрупкого тела здесь, на берегу Черного озера… И когда вдохнул запах той самой маггловской ягоды, названия которой до сих пор не знал.       — Меньше болтай, святой Гриффиндор. Со своей болью я как-нибудь сам разберусь.       — Гордости тебе не занимать, равно как и самомнения, — укоризненно ответила девушка, осознавая, что ее задача, возможно, обрела пару дополнительных звёздочек сложности.       — Не делай вид, что для тебя это новость, Грейнджер. Самомнение — это мое второе имя.       — Знаю, но не забывай, что ты больше не принадлежишь одному только себе, — слова Гермионы ударили точно в цель, ненадолго сорвав с Драко маску небрежности и безразличия, и глаза цвета ртути наполнились сомнением. — Послушай, с тех пор, как мы… ну… стали близки, ты получаешь травму за травмой. И я… В общем… Я никак не могу отделаться от чувства вины за происходящее.       — Почему я не удивлен? — усмешка одними лишь уголками губ. Странная, безрадостная, с толикой грусти и тайны, которых ещё два дня назад за ним не наблюдалось и в помине. — Подавись где-нибудь в пещере горный тролль своим обедом — ты и тут посчитаешь себя виноватой. Святому Гриффиндору обязательно нужно вытаскивать кого-то из хронической жопы, на то он и святой. Только вот я не выскочка Поттер и не соплежуй Уизли, чтобы со мной нянчиться. Меня спасать не нужно, Грейнджер.       — Почему-то я думаю, что из тех, кто прошел войну, ты больше всех нуждаешься в помощи.       — Да неужели? Например, в твоей? — улыбка слизеринца показалась еще более самоуверенной, даже какой-то хищной. Как будто он, зная правду, поймал Гермиону на мелком хулиганском вранье. Или того хуже — на большом вранье. — И раз ты не помогла мне тогда, то наверняка считаешь своим долгом помочь сейчас, я правильно понимаю?       Он нахмурился и отстранился. В его взгляде сверкали яркие кристаллы льда, и Гермиона поймала себя на мысли, что всегда, с самого первого года в Хогвартсе в любой стычке или перепалке она смотрела на него одинаково — без страха, без благоговения, прямо в глубину этих больших дождливых омутов. Кому-то могло показаться, что она смелая и дерзкая, но нет. Просто их холод был абсолютно неповторим и в той же степени загадочен. А ещё совсем немного — печален. В этом и крылась его поистине неземная красота, которую она смогла облачить в конкретные слова только сегодня и только сейчас. В момент когда было уже слишком поздно для каких-либо осознаний.       — Если бы ты только попросил меня тогда…       — Послушай, остановись, — резко перебил ее он. — Хочешь сказать, что первым делом после войны бросилась бы зализывать душевные раны своего врага?       — Драко…       — Окутала бы его ореолом внимания, провела бы ему сеанс психотерапии и прописала бы ежедневные обнимашки? Грейнджер, да это так смешно, что даже произносить стыдно. Прекращай.       — Мерлин, до чего же ты твердокож! Почему просто не поверишь, что ты для меня в первую очередь человек, и только потом — слизеринец?       — А разве до наших с тобой шалостей ты хоть раз дала понять, что я могу думать иначе?       Малфой еле слышно фыркнул и замолчал, всеми внутренними силами подавив в себе приступ внезапной откровенности. Глаза его забегали из стороны в сторону, и он не заметил, насколько шокировано уставилась на него и без того сбитая с толку гриффиндорка. Каждое слово, каждая его фраза невольно отсекала от Драко грубый шероховатый кусок камня, под которым оказывалось довольно хрупкое стекло, и каждый раз — стекло иного цвета. Он был словно северное сияние — зыбким, неуловимым, загадочным… Непредсказуемым до последней своей клетки и атома.       Он действительно был иным.       И когда с ним произошли настолько большие перемены — после принятого зелья или все-таки до — Гермионе узнать было уже не суждено, и это злило ее до безумия. Кроме злости внутрь ее сердца проникало разве что только отчаянье, но такой роскоши она позволить себе сейчас не могла. Так что да, она безумно сердилась — на Панси, на Забини, на Тео, на себя… На весь окружающий мир с его дурацкими законами, прямо в эту минуту отбирающий у нее элементарное право на крохотную, но такую жизненно важную правду.       …Вид раскрасневшейся от негодования девушки заставили Драко сбросить с себя оцепенение. Он вдруг тепло улыбнулся, приблизился к ней вплотную, ласково обнял за талию и произнес у самого ее лица:       — К чему все эти сложности, святой Гриффиндор? Оставь прошлое в прошлом, забудь о чертовой боли, лично меня она вообще слабо колышет. Тем более, что вот это — не более чем царапины, — в доказательство своих слов он поднял правую ладонь вверх. Их уста практически соприкоснулись и веки Гермионы сами собой расслабились и медленно опустились. — Хватит пустой болтовни, лучше пойдем ко мне. Сначала я раздену тебя и заставлю гореть в огне каждый участок твоей заледеневшей кожи, — на ухо, тихо, горячо, с придыханием… — а потом ты мне уже подробно расскажешь, по какой причине мы не занимались этим предыдущие два дня. Только учти — расскажешь именно правду. Иного я не потерплю.       …Поцелуй.       Он был сладким, медлительным. Долгожданным, как глоток драгоценного воздуха под километрами черной беспросветной водной стихии.       Гриффиндорка выронила волшебную палочку и всем телом прижалась к Малфою, сама того не понимая продемонстрировав ему высшую степень доверия. А Драко при этом как никогда отчетливо ощутил нависшую над ним опасность. Два дня без нее показались ему пыткой, и только получив, наконец, то, чего так сильно жаждал, он окончательно осознал, насколько теперь зависим. Насколько слаб и уязвим, и насколько глубока западня, из которой он сам не захотел искать выход. Но даже это притупленное чувство тревоги полностью меркло на фоне эйфории от того, что он касался ее, вдыхал ее аромат и чувствовал учащенное сердцебиение у самой ее яремной вены.       А затем внезапно…       — Нет, я не могу, — Гермиона нехотя отстранилась. И, словно осознав что-то важное, она резко дернулась назад, задев тем самым свежие раны на руках слизеринца.       — Черт, Грейнджер, ты прям как гиппогриф в посудной лавке! — тот инстинктивно прижал к себе травмированную кисть. Однако ведьма внешне осталась абсолютно безучастной к его возмущению и колкостям. Не извинилась, не окружила привычной заботой, не посочувствовала, как делала это ранее. Даже мимика ее осталась прежней — грустной, задумчивой и совсем немного уставшей.       Она пристально посмотрела в бледное фарфоровое лицо, искривленное в чуть недовольной гримасе. На четко очерченные скулы, раскрасневшиеся от поцелуя губы, на челку, которой ласково касался ветер (о, Мерлин, как же она ему завидовала!), на прекрасные ледяные глаза… и попыталась выковать этот образ в своей памяти. Заклеймить им свое сердце и оставить его себе и только себе, ибо таким его не знал больше никто на целом свете.       Никто, кроме нее.       Драко стоял перед ней, такой близкий и далекий одновременно, такой загадочный и до элементарного понятный, такой чужой и столь внезапно — родной. А тем временем день клонился к закату, и в кармане ее тонкого пальто лежало то, что должно было поставить жирную точку в их странной и короткой истории. То, что было призвано убить человека, от взгляда на которого у нее сейчас так тоскливо сжималось сердце. Человека, до которого настолько сильно хотелось дотронуться, что она ощущала неимоверную, практически физическую боль… И вернуть к жизни дикого огнедышащего зверя, который все это время прятался внутри него, словно в тюрьме. Чтобы так никогда и не понять, каков он настоящий — сторож ее личной башни. Сотканный из полутонов, потрясающе красивый, величественный зеленокрылый демон…       Ещё мгновение — и перед слегка затуманенным взором Драко возникла протянутая рука с раскрытой девичьей ладонью. В ладони покоился маленький резервуар в виде когтя какого-то животного, а внутри мерцающими переливами плескалось его будущее. Будущее цвета ночного неба, которое Малфой ни в коем случае не хотел признавать. Завораживающе красивое, но в той же степени и опасное.       — Зачем ты это делаешь?       Гермиона сперва не нашлась, что ответить. Она задавала себе этот вопрос не один раз, пока, словно одержимая, варила ночью зелье, призванное сделать её несчастной. Попытка за попыткой, рецепт за рецептом, книга за книгой, неудача за неудачей и совершенно нездоровая радость от этих неудач, смешанная с диким отчаянием и стыдом за свое малодушие… Вместе с ней не спали настенные часы, отбивая каждые минувшие шестьдесят минут. А она все готовила, смешивала, пробовала… и порой искала в себе ответ на такой простой вопрос — зачем? А когда привыкший все анализировать разум все-таки находил его, то становилось ещё хуже. И желание избавиться от страданий резко превращалось в желание хотя бы ненадолго умереть. Чтобы не чувствовать, не ощущать, не терзаться сомнениями. Чтобы, в конце концов, не видеть того, что должно было произойти с человеком, которому она теперь всецело принадлежала.       — Это вылечит тебя, Драко. Раны заживут, ты почувствуешь себя лучше.       Малфой отпрянул резко, с силой. Так раздраженно, что даже Гермиона этого не ожидала. Отвернулся, чертыхнулся, по привычке запустил пятерню в полуседые волосы и вновь повернулся к ней. В его взгляде снова дрейфовали айсберги.       — Зачем. Ты это. Делаешь. Грейнджер.       Не вопрос, вовсе нет.       Утверждение.       Даже скрытая угроза, судя по стальному выражению его лица. Хотя гриффиндорка снова легко доказала себе, что все это ей просто привиделось.       — Хочу избавить тебя от боли. Не могу смотреть, как ты мучаешься.       Она крепко сцепила зубы, все ещё протягивая ему пузырек и надеясь… На что, черт возьми? На то, что он его возьмёт? Или что всё-таки откажется?       «Гермиона, ты чудовище! Жадный, эгоистичный монстр! Ты же знаешь, что так будет правильно, ты столько вложила в это сил, столько энергии! Ты дала обещание. Так зачем же теперь втайне мечтаешь об обратном?»       — Разве ты спросила меня, хочу ли я, чтоб ты меня спасала?       — Да от твоих рук едва ли три четверти осталось! Тебе что же, нравится жить в муках?       — Если ты не заметила, то вся моя гребная жизнь — это муки, святой Гриффиндор. Я к ним привык, так что не стоит нарушать мою хрупкую идиллию. Это варево окажется во мне, только если ты подмешала туда дорогого огневиски. Чего-нибудь с выдержкой лет в двадцать, не меньше. Или яда Акромантула — он тоже здорово от мук избавляет, — усмехнулся Драко.       Гермионе же его сарказм показался ни разу не смешным.       — Ты рехнулся, если подозреваешь меня в таком.       — Ты глупа и разочаровываешь меня, если думаешь, что и впрямь подозреваю.       — Тогда пей! — ведьма подошла на полшага и вскрыла пузырек. Тот засверкал миллионом крохотных звёзд и стал источать тонкий аромат его любимых цветов асфодели. — Пей и прекращай идти по пути наибольшего сопротивления. Ты всегда предпочитал вражду дружбе, ненависть любви, хитрость усердию, и вот теперь выбрал терпеть боль вместо того, чтобы забыть о ней буквально за один день! Да что с тобой не так, Малфой? Что с тобой не так?       — А то, что я вне этих страданий могу оказаться кем-то мерзким и противным, тебя не пугает, а, Грейнджер? — Драко взялся за ее запястье, хотя, учитывая травмы, это действие далось ему отнюдь не легко. — Ты не задумывалась ранее, что, возможно, именно боль сдерживает меня от того, чтобы не начать причинять вред другим? Что если вне этих страданий я могу стать кем-то совершенно неуправляемым? Кем-то, кто был бы во сто крат хуже Темного Лорда…       «Сжечь. Чертову. Ведьму. Сжечь! Сжечь!»       Малфой мотнул головой и зажмурился. Руку, которой он держал гриффиндорку, внезапно снова обдало болезненным жаром. Он едва процедил сквозь зубы:       — Я не святоша, Гермиона, и не жажду исцеления. Во мне нет ни капли благородства, которым наделены твои дружки. Прошу, не забывай, где я вырос и кем был мой отец. И, черт возьми, никогда не забывай, что перед тобой сейчас стоит бывший пожиратель смерти, — он резко сбросил мантию и, превозмогая боль, поднял рукав свитера до плеча, демонстрируя девушке пылающую ярким оранжевым огнем татуировку змеи. — Смотри внимательно, святой Гриффиндор, не отводи взгляд. Ты видишь, что со мной происходит? Когда я выхожу из себя, моя рука превращается в гребаный факел! Я, мать его, понятия не имею, предвестником чего это является, так что спрошу тебя на всякий случай ещё разок… Не боишься ли ты, избавив меня от боли, открыть ящик Пандоры, а потом горько об этом пожалеть?       Грейнджер ошарашенно переводила взгляд то на руку Драко, то на его заострившееся от напряжения лицо. Она не понимала, о чем они сейчас говорят — неужели до сих пор его травме? Очевидно же, что нет! Очевидно, что слова его касались чего-то совершенно иного — чего-то сакрального, такого, что имело для него более чем судьбоносный смысл…       И, Мерлин всемогущий, что взаправду может твориться с его меткой?!       Триклятые двое суток недосыпа. Триклятое нездоровое чувство вины! Триклятая Амортенция, будь она четырежды запечатана в книге запретных заклинаний!       «Думай, Гермиона, думай.       Шевели же своими мозгами, черт возьми!»       — Драко, тебе здесь тоже больно? — она робко прикоснулась к змее, переливающейся яркими огнями от алого до золотого, отчего Малфой вздрогнул и зажмурился, не сдерживая выражения омерзения на своем лице. Татуировка выглядела так, словно бледную кожу кто-то пытался прорезать изнутри. — Ты должен прекратить это терпеть. Ради чего бы ты так ни поступал, оно того не стоит.       — Кто знает, — он грустно ухмыльнулся, рукав при этом тут же вернулся на прежнее место. — Иногда мне кажется, что боль — это все, что я знаю о мире, в котором был рожден. Что иного попросту не существует. И даже ты, синий чулок… Даже тебя я заполучил, пройдя через нечеловеческую боль, поэтому, наверное, должен быть ей благодарен.       Не успела Гермиона опомниться, как вокруг нее внезапно закружилась вереница темных тканей — это Малфой обернул ее в свою мантию, видя, как у той начинает труситься все тело, включая кончики непослушных волос… А затем сразу же ощутил слабое тепло. Две тонкие ручонки попытались обнять его за талию и одновременно завернуть в мантию их обоих, хотя места им в ней явно было маловато.       — Драко, я здесь, чтобы тебя вылечить. Ненавижу себя за беспомощность, но это все, что я могу тебе сейчас дать. Позволь мне быть полезной… Пожалуйста.       — Ты правда не понимаешь, да? — прошептал он ей прямо на ухо, попутно целуя в нежный висок, в темную бровь, в уголки карих глаз, а затем несколько раз, подолгу — в тонкие морщинки на напряжённом лбу. — Я не хочу ничьей помощи, святой Гриффиндор. Мне просто нужна ты. Всегда. Каждую секунду. Каждое чёртово мгновение моей жизни. Я хочу быть с тобой, быть в тебе, быть частью тебя, владеть каждой клеточкой твоего тела и никогда не отпускать. Я хочу только тебя одну и нахер умру без тебя, понятно?.. Я достаточно ясно выразился? Или ты все ещё чего-то недопоняла?       Гермиона молча слушала и держала комок эмоций в горле, не позволяя ему прорваться наружу. Она поглощала слово за словом, из последних сил стараясь оставаться спокойной, хотя с каждой секундой ее мир раскалывался надвое, а затем снова надвое, и так до бесконечности, пока внутри не остался совсем крошечный, незаметный камушек. В этот момент внутри нее что-то сломалось, повредилось без права быть отреставрированным, окончательно раскрошилось в пыль…       Драко хотел ее.       Хотел ею обладать, как вещью — всецело, без остатка. Хотел ее подчинить — сделать либо своей, либо н-и-ч-ь-е-й, а в противном случае был готов даже умереть… Гермиона с тяжёлым сердцем осознала, что он действительно был болен, и что Блейз был тысячу раз прав, говоря о серьезности ситуации. Мысль о том, что они поступают верно, многократно окрепла, однако при этом обволокла ее уставшее, истрепанное сомнениями сердце сотней тонких, опасных металлических нитей…       — Ты даже ничего не ответишь мне, да, птичка? — прошептал Драко, с силой сжимая ее тело в своих руках, как личный спасительный круг. — Ведь это ты все это начала. Притащила сюда эту поебень в маленьком пузырьке, чтобы якобы меня подлатать, хотя на самом деле задумала изменить меня. Хотела убить меня, уничтожить того, кем я стал рядом с тобой. Ведь этого человека на самом деле не существует. Он создан искусственно, по ошибке, по чьей-то, сука, блядской прихоти! А испытывать что-то к тому, кого не существует — это полная бессмыслица, правда? Пустая трата времени… — он ещё крепче прижал девушку к себе, нашептывая ей на ухо: — А знаешь, что самое дерьмовое во всей этой истории, святой Гриффиндор? То, что даже после услышанного ты до сих пор хочешь меня уничтожить.       — Вовсе нет, я… — начала было ведьма, но так и не смогла договорить до конца. Ее сознание пронзил нервный импульс — и внутри все опалило кислотой, заставляя душу скукожиться в ничтожное блеклое пятно. Руки затряслись от внезапной догадки, поразившей мозг, как какой-то смертоносный вирус… Вдруг ей стало понятно, о чем говорил Драко. Что так тревожило его в ее поступках и словах, что так пугало его. И отчего он вел себя так, словно был ей родным и чужим одновременно. Причина оказалась такой простой и такой элементарной, что гриффиндорка была готова посыпать голову пеплом — настолько ей было стыдно, что она не догадалась раньше.       Блейз…       Он не сдержал своего обещания. И теперь Гермиона в затуманенном Амортенцией мозгу выглядела законченной лгуньей и предательницей, которая отреклась от него, как и все вокруг — до этого. В его глазах она сейчас была отнюдь не доблестной спасительницей. И в свете происходящего ужасней поворота событий даже представить было нельзя.       — Прости меня, — тихо проговорила ему куда-то в область грудной клетки, словно пытаясь достучаться своими словами напрямую до сердца, — прости, я хотела как лучше. Хотела избавить тебя от боли.       — С меня пять месяцев живьём сдирали кожу в Визенгамоте, Грейнджер. Меня завязывали в морские узлы, бесконечно резали и тут же заживляли мои раны, морили голодом и пытали жуткими кошмарами, от которых хотелось грызть камни под собственными ногами. Я там такое повидал, что танцы с Беллатрисой тебе показались бы развлечением. Так что срать я хотел на то, что ты называешь болью, — выпалил в ответ рассерженный Драко. Однако выражение полнейшего отчаянья на ее лице все же смягчило его гнев. Он взял Гермиону за подбородок и посмотрел ей прямо в глаза. — Тогда я терпел это ради матери. Однако ради тебя сейчас я готов на куда большие потери. Ради тебя я могу даже сдохнуть где-нибудь в канаве, как безродная собака, и меня это больше нисколько не пугает. Наоборот, это единственное, что придает мне сил в мире, который желает мне скорейшей кончины. Если и сдохну, то не от того, что я бывший пожиратель. Пусть у этой смерти будет хоть какой-то смысл.       — Да ты хоть осознаешь, на что себя обрекаешь?!       — Я давно смирился со всеми дурными последствиями своих решений.       — Думаешь, что твоя смерть в канаве сделает кого-то счастливым?       — О, очень многих. Очкарика Поттера и тумбу Уизли как минимум. Еще пару-тройку сотен студентов и преподавателей, и даже кое-кого из Министерства.       — А я?..       — Что?       — Как буду чувствовать себя я, Драко? Об этом ты не подумал? Я ведь сказала: ты больше не принадлежишь одному только себе! Как ты можешь принимать такие решения, не спросив моего мнения?!       Слизеринец замолчал. На этот вопрос он пока что не нашел ответа, и это было тем ещё дерьмом. Привычка думать только о собственной персоне давала о себе знать, хотя нужно было быть реалистом и хоть раз задаться вопросом — а нужны ли вообще Гермионе его жертвы? Захочет ли она добровольно стать его ядом и его лекарством от этого яда? Сможет ли нести эту тяжёлую ношу, а затем всю жизнь расхлёбывать последствия… Нужен ли он ей такой — больной на свои проблемы, страхи и кошмарные видения? Неполноценный, с какой стороны ни посмотри. Ненавидимый всеми, преследуемый призраками прошлого, с кучей внутренних ран и шрамов, а ещё поступков, которые сделали из него ещё большего прокаженного, чем он был ранее. Он ведь, черт возьми, Малфой — обманщик, хам, сволочь и лицемер. Грязная тайна, о которой в приличном обществе не стоило даже заикаться.       Кто вообще захочет связываться с таким?       — Грейнджер, — слизеринец коснулся кончиками пальцев ее шеи и медленно проскользнул ими вниз, — кажется, я совсем перестал тебя понимать. Ты говоришь, что я больше не принадлежу себе, но тут же протягиваешь мне зелье, которое может запросто вырвать тебя из моей грудной клетки с корнями. В постели ты отдаешься мне без остатка, но стоит выйти в коридор, как я становлюсь для тебя сраной невидимкой. Почему ты шарахаешься, стоит мне только задержать на тебе взгляд чуть дольше обычного? Скажи… это все моя метка? Она делает меня настолько мерзким в твоих глазах?       — Благоразумие — не порок, Драко. Вокруг слишком много тех, кто способен превратить нашу жизнь в ад, если узнают, что я… что мы…       — Трахались? — закончил за нее Малфой и разочарованно выдохнул, снова неосознанно запуская ладонь в белоснежные волосы. — Все это сказки для обделенных интеллектом личностей вроде твоего рыжего дуболома, Гермиона. Ничего ты не боишься. Тебе ведь просто противно признаваться своим друзьям, что ты спишь со мной. Я прав?       Пауза длиною в жизнь… Тяжелый взгляд в темнеющее небо, а затем в белоснежное лицо той, чьим проклятьем были извечные попытки стать для всех хорошей девочкой.       — Ты сейчас не способен мыслить рационально, — гриффиндорка едва не выронила зелье из дрожащих рук.       — Да брось, признай это — и я больше не задам тебе ни единого вопроса, — Малфой сделал полшага вперед и губы его вновь оказались в опасной близости от ее лица. — Не подойду к тебе близко, не посмотрю в твою сторону в присутствии кого-то, не притронусь к твоему телу при свидетелях. Облегчи душу, святой Гриффиндор, хоть раз скажи мне правду, какой бы мерзкой она ни была. Не нужно притворяться добродушной паинькой. Просто произнеси это — «я ненавижу себя за то, что трахалась с пожирателем смерти»!       — Нет, я никогда… — Гермиона сжалась и вовремя прикусила свой язык. Еще бы немного — и начала бы оправдываться, глупое создание. Все эти разговоры все равно уже не имели никакого смысла. Больше ничего не имело смысла — только ее попытка вылечить Малфоя, прогнать его недуг в небытие, как и эту необычайно прекрасную сторону его личности. Сторону, которая, как оказалось, может улыбаться. Может быть нежной и ласковой, может дарить другим искреннюю радость и чувство защищенности. Сторону, которая ни на секунду не задумалась о чистоте крови, когда обнимала и целовала ее в шелковых серебристых простынях.       Все это останется в прошлом.       И пусть отныне Драко будет холоден, заносчив, язвителен, груб…       Но он. Будет. Жив.       — Почему ты молчишь? — прошипел слизеринец, ожидая от нее чего угодно, но только не равнодушия. — Будь честна со мной, Грейнджер. Скажи, эта змея настолько сильно меня уродует, что ты не хочешь даже попробовать… — он запнулся, сглотнул нервный ком. — Говори же, мать твою! Что для тебя вся эта история между нами? Какую игру ты ведёшь? И на чьей ты стороне, черт побери, если не на моей?       — Я на стороне правды, — Гермиона потупила взгляд и быстро вытерла глаза тыльной стороной руки. — Змея у тебя там, дементор или сам Темный Лорд — гори они все в Аду! Я остаюсь на стороне справедливости и благоразумия. Ты спас мне жизнь, Драко Малфой, я у тебя в долгу. И мне кажется, сейчас самое время, чтобы вернуть тебе этот долг.       — Долг, говоришь? — холодно блеснул серебристыми глазами Драко, словно из всего сказанного гриффиндоркой услышал лишь одно единственное слово. То, которое встраивалось в картину поведения Грейнджер, словно недостающий пазл. И то, которое запросто могло пробить ощутимую брешь в его, казалось, непробиваемой броне. — Чертово чувство вины! Мне следовало догадаться, раз речь идет о тебе — самом воплощении правильности и ответственности. Только вот незадача — разве это оно привело тебя тогда в выручай-комнату, Гермиона? Что-то я в этом сильно сомнев...       «Нет!»       — Да, — она утвердительно закивала головой, — именно оно.       Ее слова больно резанули по самолюбию, гордости и… чему-то ещё жизненно важному, что заставило Малфоя замереть и затаить дыхание. Пришлось совершить над собой гигантское усилие, чтобы позволить очередному вопросу рассечь воздух:       — То есть, хочешь сказать, что это чувство долга принуждало тебя развенчивать слухи обо мне? Оно двигало тобой, когда я чуть не сдох от удара молнии? Оно — причина твоего появления сегодня здесь?       «Нет же, нет!»       — Верно, — выдавила она уже гораздо тише, с чуть опущенной головой и стараясь скрыть истинные эмоции, прорывающихся наружу ненавистным солёным потоком.       — Салазар! Значит, когда мы спали друг с другом, ты просто желала мне за-пла-тить? Получается, ты и впрямь готова на какие-угодно мерзости, чтобы вернуть этот чертов долг?!       «Господи, это неправда! Неправда, слышишь?!»       — Это были не мерзости. Но если тебе удобно так думать, то да, готова.       — Даже отказаться от меня? От нас?       «Я не знаю, как дальше жить без тебя…»       — Полагаю, это было бы разумно.       Малфой сощурился, испытывающе сверля всю ее измученную фигуру своим выворачивающим душу взглядом. А затем отвернулся и сделал шаг к воде, нервно скрестив руки на груди.       — Ты лжешь.       — Нет, — она попыталась добавить голосу убедительности. — В этот раз я говорю правду, Драко. Послушай, прими зелье — это единственный правильный выход из западни, в которой мы оказались. Зачем рисковать своей жизнью ради той, кто испытывает к тебе одну лишь только жалость?       — Лжешь и не краснеешь, ведьма! Прекрати вливать это дерьмо мне в уши, твои жалкие манипуляции не сработают! — резкий поворот, одна секунда времени — и он снова был на расстоянии буквально пары сантиметров. Гермиона видела, как Малфой замёрз, как растрепались на ветру его волосы, как он тяжело дышал, соображая, верить ей или нет. Она видела, как глаза его меркнут, как тает его решимость, как он отчаянно борется с услышанным… и как люто ненавидит себя за то, что проигрывает. — В тебе всё-таки сломалась какая-то шестерёнка, святой Гриффиндор. Раньше ты терпеть не могла лжецов.       — Поверь, ничего не изменилось.       — В таком случае, если ты солжешь о чем-нибудь настолько серьезном, то не простишь себя еще лет двести, не меньше.       — Это так, — грустно усмехнулась девушка, тут же испытав ужасный стыд за свою нелепую улыбку. — Удивительно, с каких пор ты знаешь меня настолько хорошо.       — Курса с четвертого, я полагаю.       — Ч-что?       Малфой внезапно замолчал. Затих и опустил глаза, впившись взглядом в ее уста и медленно втягивая в себя густой и влажный вечерний воздух. Он думал о чем-то важном. Явно решался, говорить или не говорить о том, что могло исковеркать его образ в ее глазах. И продолжал хранить напряжённое молчание. Однако у Гермионы больше не было ни сил, ни времени, чтобы ждать.       — Что ты сейчас имел в виду?       — Ну, может, с пятого. Не знаю. Просто в какой-то момент я внезапно стал ненавидеть тебя еще сильнее прежнего. Каждый божий день нанизывал твои дурацкие недостатки на невидимую нить своих нервов. Так что да, Грейнджер, я знаю о тебе даже лучше, чем ты думаешь. Раньше ты точно не умела лгать. А ещё, если считала что-то единственно правильным, то уперто боролась за это до конца. Больше всего меня в тебе бесила именно эта черта характера.       «А также то, что ты практически всегда оказывалась права, синий чулок» — добавил он мысленно.       — И… что же изменилось сейчас?       Драко грустно ухмыльнулся, приблизился к ней вплотную, вновь мягко обнял за талию и произнес практически в губы:       — Что изменилось? Просто я решил, наконец, прислушаться к самой одаренной ведьме столетия. Пошел по пути наименьшего сопротивления, прекратив гладить тебя против шерсти — и знаешь, неожиданно все стало до чёртиков просто и понятно. Все стало по-настоящему пра-виль-но. Представь себе, оказалось, что так гораздо легче жить.       Глаза в глаза…       Во влажных карих — страх, печаль и презрение к самой себе за ложь во спасение. В серебристых — кристально чистая, концентрированная боль.       — Так — это как, Драко? — она шумно сглотнула в очередной раз с тревогой посмотрела на слизеринца.       — Не ненавидеть тебя, а любить, святой Гриффиндор, — и не успела Гермиона опомниться, как пузырек в виде когтя оказался в раненой, но все еще ловкой мужской руке. — За тебя, моя птичка. Надеюсь, ещё увидимся. И надеюсь, что ты все-таки подмешала туда хоть какой-нибудь алкоголь.       И Малфой влил в себя все содержимое резервуара, не оставив на дне ни единой мерцающей капли. Когда пути к отступлению были безнадежно перекрыты, он поцеловал ее — так яростно и отчаянно, как не целовал ещё никогда. Вдыхая, впитывая ее, страдая и наслаждаясь, чтобы наверняка навсегда запомнить момент, в котором был абсолютно счастлив и глубоко, беспросветно несчастен, словно сбежавший из Мунго безумец.       Гермиона обхватила ладонями его затылок и провела большими пальцами рук по слегка впалым щекам. Грубые перчатки мешали и казались лишними. Они оба вздрагивали от резких порывов ветра, но им было горячо от ласковых прикосновений и обьятий. Этот поцелуй был последним, и они предпочли на сей раз подарить друг другу финальную яркую вспышку вместо даже самой маленькой надежды на спасение.       «Прости меня» — проговаривали темно-шоколадные омуты глаз, хозяйка которых, наконец, поняла, что нет ничего в мире прекрасней, чем полутона. А затем по ее щекам медленно побежала жидкая соль, она обняла Драко за талию и крепко прижалась к нему, запуская руку в белый бархат его волос.       Мерлин…       Мир для Гермионы моментально разлетелся на молекулы. Сердце неистово взмолило о пощаде, попросило хоть ненадолго продлить ему миг блаженства. А затем в ужасе затрепетало, когда вдруг слизеринец сначала замедлился, а после и вовсе остановился, постепенно распахивая тяжёлые веки и пытаясь понять, что с ним произошло.       Последнее, что Малфой более-менее четко запомнил — то, что ему было чертовски тепло и легко. Все тело его дрожало от удовольствия и близости с кем-то важным и до болезненного нужным. Внутри горел огонь желания, подпитываемый ласковыми движениями крошечной ладони на его взмокревшем от напряжения затылке. Он мысленно называл кого-то маленькой глупой мерзлячкой и был до одури счастлив согревать эту мерзлячку в своих руках…       …А затем туман в голове стал постепенно рассеиваться и картинка перед глазами становилась все более и более четкой.       За спиной слегка шумели воды Черного озера. Над ним поскрипывали голые верховицы деревьев, словно возмущаясь неведомому доселе зрелищу. Вокруг стал воцаряться предвечерний сумрак, из-за которого… Из-за которого совсем не было видно, кого это он сейчас так страстно…       — Грейнджер? — тихо прошептал он ей в уста, сам себе не веря и до сих пор пытаясь собрать мысли в более-менее стройный ряд. — Дьявол, что происх…       Он медленно оторвался от нее и сделал полшага назад. На лице Драко застыло выражение полнейшего недоумения. Затем — вопроса и подозрения. И уже затем — праведного гнева. Он вытер рукавом свои губы, демонстрируя, насколько все случившееся ему претит, и оттолкнул от себя девушку с такой силой, что та от неожиданности повалилась на промерзлый песок. Сам же он застонал и скорчился от боли в раненых кистях.       Драко хотелось орать и материться, проклясть весь род людской от бессилия и отсутствия рационального объяснения происходящего. Но одного взгляда на гриффиндорку, роняющую на холодный песок слезу за слезой и нелепо утирающую щеки мантией, было достаточно, чтобы он прикусил язык и смолчал, продолжая при этом внимательно сверлить ее глазами. Дыхание его так и не выровнялось, сердцебиение так и не пришло в норму. Все это складывалось в совершенно дикую, сюрреалистичную картину мира, в котором он и грязнокровка неистово целовались у берега озера, и он, черт возьми, безумно этого хотел.       Что с ним случилось?       Почему у него так сильно кружилась голова, а внутри, будто там все выжгли кислотой — было пусто и безрадостно? И почему Грейнджер плачет? Что все это значит, черт его побери? Отчего, в конце концов, его руки похожи на полуживые обрубки?!       Пока Малфой пытался сориентироваться, Гермиона в полпрыжка поднялась с земли, попутно подбирая свою палочку. И только теперь у нее хватило смелости взглянуть в лицо Дракону, который благодаря ей, наконец, обрёл долгожданную свободу. И это действительно был он. Тот Малфой, которого она так боялась встретить снова. Стало быть, тот, другой, действительно исчез. Погиб от ее руки… И от этой мысли на душе стало ужасно, ужасно горько.       — Это какая-то уловка? Заклинание? — слизеринец мотнул головой и сделал попытку приблизиться к Гермионе, но та отпрянула ровно на то же расстояние, на которое он подошел. — Что ты со мной сделала, Грейнджер?       — Просто уходи.       — Что?       — Уходи! — прорычала она, взглянув на него совершенно безумными, аффективными глазами. — Прямо сейчас иди к Забини, он все объяснит. Однако у тебя мало времени, завтра твоего друга в Хогвартсе уже не будет. Так что если тебе нужны хоть какие-то ответы — беги со всех ног, Малфой. От меня ты их точно не получишь.       Мерлин, как же эти слова разозлили его!       Буквально в два широких шага Драко настиг Гермиону и угрожающе навис над ней, одаривая взглядом, полным подозрений. Та опустила голову, чтобы он не заметил, как ее собственное тело вблизи него предает ее, и как она, в конце концов, перед ним беспомощна.       У самого ее уха раздалось яростное шипение:       — Я не знаю, что тут произошло, маленькая ты сучка, и как ты умудрилась заставить меня сделать то, что я сделал. Но поверь, я докопаюсь до истины, и тогда тебе несдобровать, — слизеринец раздражённо щёлкнул языком. — А пока держись от меня подальше. Не смотри на меня, не дыши со мной одним воздухом, не смей приближаться ко мне даже на десять ярдов — иначе тебе крышка. Я ясно выразился? Меня слишком воротит от мысли, что я вновь поцеловал чертову грязнокровку.       С этими словами Малфой уверенным шагом прошел мимо гриффиндорки и скрылся в кустарнике, куда уходила тропа в Хогвартс. Гермиона же так и осталась стоять к ней спиной, дрожа всем телом, но не от холода, а от перенапряжения. Сперва она издала звук, который больше походил на скулеж раненой собаки. А затем ее стоны постепенно стали нарастать, и она обессиленно опустилась на колени, всматриваясь невидящим взглядом в мутные неспокойные воды Черного озера. В ее руках все ещё покоилась чужая зимняя мантия, хранящая столь знакомый и до боли родной запах лилий.       Стоя на коленях и неистово прижимая к себе мягкую дорогую ткань, отделанную черным мехом, Гермиона согнулась пополам и, сумев, наконец, вдохнуть достаточно воздуха, позволила себе закричать. Закричать во всю силу своих лёгких, чтобы сказать миру о том, кто именно только что ушел из ее жизни. Ушел, стало быть, навсегда.       Драко Люциус Малфой.       Ее надсмотрщик и палач.       Ее личный Дракон, призванный держать ее в башне из страхов и предрассудков. Слизеринец до мозга костей, привыкший брать то, что считал своим или просто хотел видеть своим. Сволочь и подлец, добавивший ей минимум несколько десятков седых волос. Дикий зеленокрылый демон, без которого не было теперь ни замка, ни принцессы, ни самой сказки.       А еще…       Ее единственная любовь.       Человек, которому она безоговорочно подарила свое сердце. И — Мерлин, помоги — одновременно тот, кому это сердце теперь было не дороже мусора…       Сумрак окончательно пал на берег озера, превращая обычный осенний пейзаж в нечто жуткое и зловещее. Гермиона так и не сдвинулась с места. Она лишь раскачивались взад-вперед, обнимая чужую мантию, вдыхая ее аромат и тихо шепча:       — Правильно… Я поступила абсолютно правильно…