Гильдия Теней

Пока Арахна позвала новые стороны своей и одновременно не своей личности, один амбициозный человек пытался понять, почему с ним обходятся без всякого почтения и почему так быстро проходит его время? Этим человеком был Ольсен. Ему так понравилась идея создавать какой-то народный образ, менять саму народную мысль и настроение толпы, что он не желал сейчас расставаться с этой особенной властью, доступной лишь немногим. На свете много хороших воинов, при желании и упорстве — даже самый неразвитый человек может достичь неплохого результата. На свете много случайных придворных, удержавшихся и получивших славу после какого-то поступка или деяния, подчас даже неосознанного. Даже ловкая фраза могла построить карьеру… Ольсен же злился сейчас даже не на это. Его раздражало то, что ему дали лишь немного власти, раззадорили и теперь вот ясно дали понять сухими строками письма, что «Маара благодарит вас за службу и сообщает о постепенном закрытии вашей деятельности», или, другими словами: «вы нам больше не нужны». Ольсен не сомневался, что их не отпустят просто так. Особенно отличившихся должны были взять на заметку, и, если они действительно больше не понадобятся, уничтожить. И он был в их списке. Пусть и не как поэт. Но он не хотел уходить и ждать, когда его опять позовут и если вообще еще позовут. Он хотел оставаться и творить во всё большем и большем масштабе. Даже поэзия так не увлекала Ольсена теперь, как те взгляды, которыми он мог теперь управлять и голоса, которые ему покорялись. Ольсен считал, что никто из всей Маары не в силах оценить его заслуг и был прав. Все блестящие методы, острые словоформы и метафоры, блестящие воззвания — всё это сейчас было каплей в море, впрочем, и раньше тоже, но болезненнее ощущалось именно в эту минуту. Ольсен создал из Лагота совсем другого человека и понимал, что ни он сам, ни его создание больше не нужны — смута успокаивается, так зачем казне тратить ресурсы на пропагандистов? И всё же! Всё же… как можно уйти от власти, которая не приходит с мечом и огнём, рождением и удачным именем или богатством и удачей? Ольсен выстрадал свою власть бессонными ночами и метаниями, когда искал слова для блестящей, им же созданной ширмы. Ольсен создал свою власть и теперь должен был всё утратить. Но в нем было уже пламя, не желавшее угаснуть в одно мгновение по причине ненужности. И не утешить было то пламя. Арахна и Мальт совершили ошибку, позволив Ольсену подняться так высоко и совсем не контролируя его. И уже сама Арахна совершила следующую ошибку: не имея собственных, столь же болезненных амбиций, она не подумала, что другие могут их иметь. Ольсена невыносимо жгло. Полученное им письмо — ядовитое, сухое, официальное, травило взгляд. Ольсен сначала отложил его на дальний угол на стола, затем, поняв, что взгляд все равно больно режется об это письмо, переложил в нижний ящик, но и там оно не давало ему покоя и он очень ярко воображал себе тот конверт… Болезненное самолюбие было задето в самое неподходящее время и самым неподходящим образом. В вареве обстоятельств, отступающей смуты и собственного чувства ненужности, начала восходить чудовищная сила. далеки были еще отблески той силы, далека была её дорога до власти, но появилась сама мысль! Он начал сочинять своё творение. Очень злое, обиженное, и от этого еще более циничное, чем раньше. Ольсен не думал об обстоятельствах и вообще особенно не думал — задетый и израненный его ум требовал действовать и действовать, не откладывая ни минуты, не испытывая сожалений. Странное творение выходило бодро, отражая всю суть обиды, но облачая эту обиду во что-то более величественное, трагическое и мрачное. Ольсен боялся этого письма, такого далекого от его пропагандистских стишков, но отдавался ему с головой, и даже перестал писать для Лагота — к чему народный поэт отныне? Ольсен потерял интерес к этому проекту и сам нашёл себе новый… Прежде он не подозревал за собою ту глубину, и прекрасно понимал, что эта его работа — путь в один конец, но странное равнодушие овладело им к собственной жизни: болезненное самолюбие нашло себе место в роли мученика. Ольсен не сомневался: сейчас ничего не выйдет, но поколение или два спустя его идеи найдут последователей и тогда память о нем вернется и сам образ его обретет небывалую прежде власть, власть, не снившуюся ни одному королю. Его руки дрожали от предвкушения этой власти, выводя страшные для Маары в своей дерзости строки: «Сосредоточение всей власти в одних руках и руках малых лиц ведёт к духовному обнищанию и раболепию народа. Каждый простой человек, не имеющий знатного рождения, обречён на серость и подчинение, и не имеют значения ни ум его, ни таланты, ни уж тем более — желания. Между тем власть имущие подчас лишены самых человеческих качеств добродетели и милосердия, они погружаются в алчность, порок и ленность, полагая себя за одно это происхождение и удачу, которой ничем не обязаны, существами на ранг выше других. Именно такие люди, разлагающие общество изнутри, верят, что могут без всякого труда и угрызения совести, использовать людей, слабее и незащищеннее себя. Они могут устраивать перевороты, затевать интриги, травить и убивать, уничтожать, разменивать и проигрывать. Они не считаются с жизнями, в которых нет знатности и удачи, в которых нет необходимости. И это — самый высший яд. Всякий же, возжелавший сопротивления, возжелавший по своему разумения определять свою судьбу, попадает в заточение темницы и на эшафот! Простой человек не имеет защиты и гарантий. Король может снести ему голову и никто не укорит короля. Советник может войти в дом простого человека и взять себе все, что найдет в нем. Простой человек: ремесленник, пекарь, крестьянин…все это люди без надежды и без опоры. Они живут только по воле своего короля и безмолвно покоряются всякой вздорной воле…» Долгие строки были непривычны Ольсену, но он превозмогал боль в руке и всё выводил и выводил бесконечные строки. Конечно, была в его словах правда. Частично была. Маара знала многих королей за свою историю. Были и пьяницы, и воители, и настоящие звери в ошибочном облике человека. Были почти что святые и те, кому подошло бы больше быть жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, чем королем. Были и разные советники. Интриганы, завистники, казнокрады, сплетники, люди чести и милосердия, жертвенные и яростные натуры…вся палитра человеческих существ из любого сословия королевства была так или иначе обличена властью… И вся проблема была в том, что нигде не было идеала. Нигде не было того безукоризненного порядка, которым можно было бы похвастаться. Всюду — какие недостатки, какие-то смерти. Человек ошибается. А человек в короне ошибается и того заметнее. Но и то, к чему подводил Ольсен в своём бешеном саморазрушении, тоже не было бы идеалом. Но он не задумывался об этом. Им двигало одно желание: уязвить как можно больнее, задеть как можно сильнее свои будущих врагов и уйти мучеником. Чтобы воскреснуть великим мыслителем. И он выводил дальше: «Должен существовать такой закон, который будет стоять выше всякой человеческой власти, который будет ограничивать её проявления. Должен быть такой закон, который будет внушать одинаковый ужас и в знать, и в крестьянство, в ремесленника и жреца Луала и Девяти рыцарей Его… закон над законами. А всякая иная власть, подчинённая закону, должна распределиться равно по достойным людям, чье достоинство не определяется удачей или предками». Маара ненавидела «равенство». Советники, намешавшиеся при короле Мирасе, пришедшие из знатных, как Шенье, Боде, Моран и Сонор, граничили вместе с Арахной, Мальтом и Эжоном по причине своей полезности королю в заговоре и перевороте, да в отстройке нового порядка. На этом равенство заканчивалось. Простому человеку не попасть в совет из ниоткуда, да и время текущих советников заканчивалось — бесспорно! Ольсен всё меньше походил на себя прежнего, заменяя себя на кого-то другого. Зато Лагот был почти счастлив. Конечно, ему хотелось бы и дальнейшей славы, но он считал, что должен бы заслужить ее полностью, а не прикрываться чужими мыслями. Да и вообще — вся эта ширма, созданная Ольсеном, изматывала. Он требовал повтора, оттачивания, а сам Лагот не видел разницы ни в своем произношении, ни в своей жестикуляции. Да и произошедшее с Вимарком, убийство, судя по всему, практически забытое законниками, не отпускало его. Но Лагот больше находил хорошего в своем приближающемся забытье и пытался подбодрить снова и вновь Ольсена, чувствуя в нем какую-то разительную и страшную перемену: -Да ладно! Побуйствовали, помутили народ, да хватит! займемся делом. Я вот думаю поступить куда-нибудь… В мыслях Лагота залегла одна мысль и он, надеясь на совет, озвучил ее осторожно: -Думаю, может быть мне с Арахной поговорить? Люди нужны ведь, а? Ольсен не ответил. Его мысли были прикованы к его злобной работе, и к мыслям о далеком будущем, где он обретает пусть и посмертную, но нерушимую власть. -С Мальтом, конечно бы, лучше поговорить, — продолжал размышлять Лагот, — но я его недолюбливаю. Мне кажется, что Арахна…ну, человечнее. Да, наверное, поговорю. Устроюсь, обживусь по-настоящему в столице, женюсь… Мысли Лагота были столь просты, что оскорбили улетевшего за пределы земного восприятия Ольсена: -Устроюсь, обживусь, женюсь! — передразнил он и рассмеялся безжалостно и бешено. — Ты думаешь, что твоя слава тебя не нагонит? -Скажу, что потерял музу, — нашелся Лагот, уже не первый день обдумывающий свое будущее. — такое ведь бывает у поэтов? А? -Не бывает! — отрезал Ольсен. — Поэт, как и всякий творец, должен иметь жесткую дисциплину! Вдохновение не приходит каждый день, по заказу, на два часа. И всякий творец должен уметь выдавать промежуточные, проходные качественные вещи между очевидно более лучшими работами. Вдохновение — это еще пустяк. Нужно анализировать, учиться и постоянно думать! Лагот полагал прежде, что весь творческий мир живет более свободно, и сейчас удивился таким словам, но спорить не стал, спросил лишь мирно: -Так чем займешься, когда…ну? Ольсен внимательно взглянул на свое создание, вздохнул, жалея о том, что ему не с кем поделиться в полной мере всеми своими мыслями и раскрыть все тяжелые решения, что он принял и, кто знает, может быть, еще примет. И одно из таких решений даже испачкало его руки в крови. Как-никак, дезертирства в вверенных ему областях работы, Ольсен не мог допустить и когда вышла у Вимарка ссора с прежней жизнью, пришлось быстро действовать… Слабакам нет места в борьбе. Слабакам нет места в дисциплине. Ольсен легко решил этот вопрос. Труп юноши, пусть хоть трижды поэта, потомка знаменитого казненного отца, просто появился на улице. Так что с того? В ту ночь убили и советника — кому есть дело до какого-то мальчишки? Законникам не было дела. Вот и все. А с совестью можно и потом разойтись по счетам. -Пожалуй, я выпущу вот это публике, — хмыкнул Ольсен, придвигая пару листов от своего странного творения ближе к Лаготу. Тот удивленно взглянул на листы: -Не стихи? -Не стихи, но поэтично! — фыркнул Ольсен, — прочти… Лагот, заинтригованный сверх меры, взял первый листок и принялся читать и едва взгляд его коснулся первых строк, как весь он изменился в лице, белея и выцветая даже от ужаса. Дрожь прошла по чертам. А строки безжалостно гласили: «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее — мнение…» Лагот не стал дочитывать. Он вскочил, листок беспомощно вылетел из его пальцев, спланировал в замедленности на столешницу. Ольсен остался невозмутимым. -Ты…ты что? — Лагот задохнулся от ужаса, от внезапного предательства Ольсена, от откровения, которого он не желал. — ты что? -Пишу, — Ольсен был спокоен. Его забавляла реакция Лагота, ясно свидетельствующая о реакции большинства. — Они испугаются. Как ты! -Ты что? — жалобно спросил Лагот. — Прекрати! -Не прекращу, — возразил Ольсен. — Я обрел смысл и хочу запечатлеть пару своих мыслей. Разве это запрещено? -Ты-ы…- у Лагота явно не хватало возмущения. Он был парализован ужасом. Одно дело — разглядывать еще в патрульном штабе стишок о советниках, пусть и оскорбительный, совсем другое дело — полновесная работа с такими страшными строками. -Я, — согласился Ольсен почти весело. — Кто-то должен, так почему бы и не я? -Тебя казнят! — выкрикнул Лагот и затих, испуганно оглядываясь по сторонам. -Обязательно. -Отрубят голову! Осудят! Арестуют! — Лагот выкрикивал уже не осознавая, что именно он выкрикивает. -Сначала арестуют, потом осудят и казнят, — поправил спокойный Ольсен. — Но зато я проживу с властью. Я умру во власти. Они испугаются меня. Я буду властью, вставшей над их властью. Глаза безумца радостно вспыхнули на мгновение, и снова он стал целиком и полностью невозмутимой фигурой. -но ты не понимаешь меня, да? Даже ты…- закончил он своё безумие тихой фразой. Лагот покачал головой: -Не понимаю. Я не советую тебе влезать во все это…ну, это не для нас. Это для великих или трагичных. То есть…мы просто попали не в то время, а вся эта суета и смута — это не нам. -Не тебе, — поправил Ольсен. — Не тебе, бездарная ты серость. Тебе бы забиться в уголок и ждать смерти. Где бы ты был без меня? Несмотря на жестокие фразы, тон Ольсена не поколебался. Он оставался все таким же холодным и собранным, тихим и жутким от этого еще больше. -Ну знаешь! — Лагот обиделся. — Воля, конечно, твоя, но я хоть и серость, а все-таки за тебя заступился. И это не я где бы был без тебя, а ты! И на твоем месте я бы такое у себя в кабинете не держал. Но, хвала Луалу, я не на твоем месте! Ольсен устыдился. Ему как-то постыдно легко забылось, что Велес едва не уничтожил его в первый же день в Штабе, и что только благодаря Лаготу… Нет, Ольсен не бросился с извинениями за удаляющимся Лаготом, не бросился в коридор, не помчался по ступеням вниз, а лишь пожал плечами, и отогнал стыдливость. Рука у него отошла от долгого письма и он снова мог приступить к своей работе — то ли великой, то ли безумной, а может быть, одновременно и той и другой. А Лагот выскочил в раздражении и страхе. Даже в досаде и обиде. Куча эмоций переполняли его существо, и он не знал, куда деться. Шел, не видя толком пути, не разбирал дороги и едва-едва из-за этого не влетел в кого-то. -осторожнее! — посоветовал знакомый голос и Лагот заставил себя взглянуть на человека, едва не ставшего жертвой его слепого хода. Что может быть хуже, чем встреча с «бюрократической сволочью» в ту минуту, когда ты сам никого не хочешь видеть и говорить? -Извините, — буркнул Лагот, — господин Мальт. Я не хотел. Но дознаватель не бывает бывшим. Он, даже уйдя со службы, прекрасно чувствует состояние и умеет разговорить слабую в плане эмоциональной стабильности жертву. -Ну постойте же, постойте! — Мальт улыбнулся со всем расположением. — Что у вас случилось такого, что вы советников короля готовы сбить с ног? -Всё в по…- Лагот осекся и вдруг взглянул на Мальта совсем иначе. До бывшего патрульного, а ныне до символа народного мнения дошла вдруг простая мысль: а нужно ли покрывать Ольсена? Не будет ли большей беды? -Всё в по? — уточнил Мальт, изучая собеседника очень внимательно. — точно «в по»? может быть просто «всё пло…»? Лагот колебался. Мальт прочел по лицу его вину и рявкнул: -Если у вас есть сведения, касающиеся короны, трона и народа, вы должны немедленно изложить их. Это ваш долг! И это сработало куда быстрее. Лагот из чувства страха вдруг выложил про творение Ольсена, без прямой прочитанной цитаты, чтобы не сложилось у Мальта впечатления о том, что Лагот слишком уж хорошо знает содержание. Рассказ получился коротким, да и Лагот постоянно увиливал от прямой нападки, обходясь формулировками «мне кажется», «боюсь, что я мог не так понять» и «он, без сомнения, так не думает…» Мальт выслушал холодно и профессионально, не выдав ни одной эмоции. Лишь когда Лагот закончил и опустил, винясь, голову, сказал: -Вы, мой дорогой друг, поступили очень верно, рассказав мне — советнику короля и законнику, о таком важном происшествии. Работа подобного рода может вызвать новую смуту в только что успокоенном, в том числе и вами, народе. Лаготу стало легче — Мальт, точно зная людскую натуру, подарил ему успокоение. -К тому же, написать работу для самого себя, — здесь уже пошла ложь, — еще не преступление. Может быть, он вас разыграл? Или, может быть, сочиняет какой-нибудь саркастический памфлет? Вы же не прочли всего, верно? Так что… Мальт многозначительно развел руками, и Лаготу стало еще легче, хотя, бывший дознаватель, конечно, лгал. Даже если это строки из памфлета, который пишется во славу короны, строки слишком опасны и будут подвергнуты цензуре. -Ну и последнее, — Мальт улыбнулся еще шире, — никто не арестует Ольсена или кого-либо еще сию же минуту! Вот если он будет вести себя странно, собирать тайных друзей или…печатать свое творение тайком, или же, словом, если он будет вести себя только так, как может вести себя заговорщик, тогда мы уже поговорим с ним на другом уровне. Мальт положил руку на плечо Лаготу и ободряюще кивнул ему, мол, все в порядке. Лагот от этого совсем успокоился (во всяком случае, совесть, сжавшая его на мгновение, успокоилась точно). -Господин Мальт, — Лагот вдруг решил, что это неплохой шанс и само веление Луала, — а нас правда закроют? -Ну, времена меняются, меняются с временами и потребности! — Мальт удивился, но постарался не выдать этого удивления. — Твои соратники подавлены? -Да нет, — Лагот неопределенно повле рукой. Он мало общался с кем-либо, в основном им занимался Ольсен, творя и оттачивая мастерство притворства и масок перед толпой. Но лицом к лицу с одним человеком, он не успел научить его притворяться. -Тогда почему ты спрашиваешь? -Я…ну, я был патрульным. А до этого никем, особенно-то и не был. Теперь я поэт, но не совсем. -И ты не знаешь, куда идти? ищешь покровителя? — догадался без проблем Мальт. — Похвально! Что ж, в наших рядах всегда не хватает людей. Я думаю, если ты поговоришь с Арахной… Мальт осекся, словно произносить ему ее имя вдруг стало неприятно. Лагот же запоздало догадываясь о том, что вопрос такого рода неуместен, спросил: -А может быть, вы поговорите с Арахной? Я был бы… -Я? — тихо переспросил Мальт и лицо его странным образом ожесточилось и омрачилось, — я с ней не в ладах. Хорошего дня! И быстро, пока Лагот не успел извиниться, исчез с его пути в сторону. И только тут Лагот понял, что вообще-то давно не видел их вместе, только по одному, да и вид у Арахны, таскающейся теперь с Персивалем, был какой-то ледяной и жуткий… Означенный же Персиваль постигал новые тяготы. Арахна рассказала ему в общих чертах о своем разговоре с королем, и дознаватель, который никогда не бывает бывшим, спросил: -И по какому закону, по какому обвинению мы будем карать союзников короля, да будут дни его долги? -Его величество дал понять, что невиновных нет, а обвинения его не очень интересуют. Их нужно найти… -Найти или сделать? — уточнил Персиваль. — Найти доказательства грехов, или подвести обвинения, как Юстасу? -Если возможно — найти, — ответила Арахна и не стала заканчивать фразы. -Понял… Арахна кивнула, принимая ответ. Ее устраивала покладистость Персиваля. Зато его не устраивало резкое превращение Арахны из человеческого существа в какое-то дисциплинированно-выдрессированное и равнодушное. Ему хотелось бы больше изящества в решениях, что должны были привести к падению того или иного человека, а тут ему сказали, что можно хоть с потолка придумать обвинения и все со всем согласятся. Персиваль пребывал в крайне мрачном расположении духа. Сегодня прозвучал приказ о переходе патрульного штаба, об амнистии и о том, что теперь все правосудие, все законники находятся в гордом Трибунале… И мрачно Персивалю было от предчувствий! Поэтому появление советницы короля — Эммы, занявшей место Атенаис, показалось ему куда более занимательным явлением, чем могло бы таким показаться в иной день. Они обменялись краткими любезностями, а затем Персиваль уточнил: -Вам, наверное, хотелось бы увидеть Арахну, госпожа Эмма? -Я вообще хотела бы видеть Мальта, — не стала скрывать советница, — однако, говорят, что они больше не так близки друг к другу как прежде. «Говорят», — Персиваль с трудом сдержал усмешку. Ага…на улицах, видимо, говорят! Быстро работает девица — далеко пойдет, если не сглупит. -И тогда я пришла к вам, — Эмма держала себя строго. С вежливой холодностью, но без высокомерия. Это льстило и настораживало. — Недавно я встретилась с Арахной, поднимаясь к его величеству. Наша встреча была короткой и неприятной. Боюсь, что я могла задеть ее случайно. -Не переживайте, — успокоил Персиваль, — вы ей никто, чтобы по-настоящему сильно задеть. Задевают лишь близкие. -Да, — Эмма кивнула, — пожалуй, вы правы. Но я не держала в уме ничего дурного. Я искренне хотела помочь ей. -Ей уже мало что поможет, — Персиваль вздохнул, — к сожалению. -Но всё же! — настаивала Эмма. — Я могу мало, и мы знакомы плохо… -именно поэтому: вам это зачем? Недоверие есть даже у меня, чего же вы хотели дождаться от Арахны? -Я знаю, каково быть одинокой, — сказала Эмма, стараясь говорить мягко. — Поверьте, хоть вы и не обязаны. Я вижу в ее глазах пустыню и тоску, боль и ужас. Она мечется и не знает, куда пойти. -Какая вы добродетельная! — восхитился Персиваль. -Издевайтесь, — разрешила Эмма, — но во мне, на самом деле нет интереса, кроме сочувствия. Я просто хочу спросить у вас, как у близкого ей человека — можете ли вы сказать мне, как ей помочь? Могу ли я помочь ей? -Иногда лучшая помощь — не лезть! — напомнил Персиваль. Эмма вспыхнула: -Равнодушие? Это самая губительная черта. Люди нуждаются в помощи и должны получать ее. -Вы ей никто. Вы ничего не сможете сделать. Вас не пустят. -А вас? -И меня нет, — ответил честно Персиваль. — Я могу чуть больше, чем вы, но все же — те, кто имел самое большое влияние на ее жизнь, мертвы. -Она, правда, убила своего наставника и своих друзей? — жадно спросила Эмма. — Бедняжка! -Не убила, а покарала. Не наставника и друзей, а преступников, — жестко поправил Персиваль. — И вам, благородной даме, стоит держаться дальше от этих слухов, не ровен час еще запачкаетесь! Он уже жалел, что вообще допустил разговор об Арахне. Да, он мог не выносить ее, презирать, бояться или обожать, но они оба были законниками и все их отношения должны были оставаться в пределах Секции закона — ныне Трибунала. -Вы угрожаете мне? Напрасно, ведь я с миром. -А я не угрожаю, а защищаю этот мир. У нас не принято сплетничать. У нас принято повиноваться закону. -Значит, — она не испугалась, лишь испытующе взглянула на Персиваля, — я ничем не могу помочь бедной Арахне? -Лучше позаботьтесь о себе, — посоветовал он. — После падения барона Боде и его казни, вам лучше подумать о своем положении. -Почему? — удивилась Эмма. -Вы — его протеже. Вы невеста его сына. У вас плохо с памятью? -У вас плохо с памятью, — поправила Эмма, поднимаясь с места. — Я давно не невеста сына покойного барона Боде. С самого ареста этого предателя…кажется, сейчас мы именуем его только так? А то, что я его протеже — вы протеже Арахны, она пришла с Мальтом…все приходят с кем-то и благодаря кому-то. Персивалю очень захотелось поместить нагловатую советницу в кандалы и придать пытке. Но он улыбнулся и пожелал хорошего вечера. -И вам, советник, и вам, — Эмма улыбнулась и уже в дверях сказала, — если все-таки бедняжке понадобится помощь, или вам…я всегда помогу всем, чем смогу! И с этим отвратительным дружелюбием на лице, наконец, вышла, оставив Персиваля в еще больше мрачности.