Гильдия Теней

Арахна не сразу обрела голос. Ужасные чувства — стыд и ярость боролись в ней ещё мгновение. Гул, нарастающий в зале, ещё более противный и едкий чем прежде, определил наконец, её состояние. Ярость! И будь что будет. Она вскочила. На этот раз Персиваль также предпринял попытку её удержать, но Арахна грубо спихнула его руку и рявкнула: -Отвяжись! Совет обратил на это внимание. Некоторые из «судей» повернули головы в её стороны, но Арахне было всё равно, впервые она не могла остановиться, но, что было ещё страшнее — не желала останавливаться. -Советники! Нам было вверено правосудие. И мы вершили его. Тот, кто считает себя куда более праведным для закона, чем… -Арахна! — это был уже отчаянный возглас Мальта. Он сам не ожидал её заступничества. Отойдя от шока, бывший дознаватель прекрасно понял, что сейчас всякое слово в его защиту будет просто новой ступенью к эшафоту. Он и сам умел выворачивать слова и признания, пользовался тем же оружием, что сейчас обращали против него. Но Арахна этого не учитывала. -Ты тоже замолкни! — Арахна даже не взглянула на Мальта, но дрожь, скользнувшая в ее голосе, выдала, насколько этот человек ей был небезразличен. — Советники, мы, не имеющие полномочий, например, казначеев и дипломатов, не владеющие уделами севера или запада…мы не лезем в ваши дела и в ваши отчёты, так? -Арахна, ты забываешься! -Ни я, ни кто-то ещё из членов Трибунала не вмешивается в это. Мы существуем, поддерживая, но не пересекая полномочия друг друга. Мы храним закон, вы храните свои сферы — земли, договоры, торговлю и благоустройство. Если у вас нет доверия к нам, откуда мы можем доверять вам? Арахна никогда не отличалась особенным красноречием. Да и вообще — откуда бы взялось её красноречие? Сейчас она говорила то, что (только сейчас осознавала) хотела сказать. И странное облегчение касалось всей души… Вот оно, оказывается, спасение! Вот оно, оказывается, как правильно! -Мы не выказали недоверия ко всему Трибуналу, — заметил Алмос очень мягко, таким самым тоном, каким говорят обычно с умирающим человеком, обещая ему бесконечную благодать в чертогах Луала и Девяти Рыцарей Его. — Арахна, вы бы успокоились и не тратили сил на бесполезные обвинения, а то так легко и ошибиться… -Ошибиться? — фыркнула Арахна. — Не выказали недоверия всем? Мальт создал Трибунал! А вы сейчас… -Первым Трибуналом, согласно нашим записям, его величество, да будут дни его долги, назначил вас, Арахна, — напомнили ей. Арахна хватанула воздух, осеклась. Персиваль предпринял ещё одну попытку к спасению ситуации: -Уважаемый совет, я прошу вас извинить Арахну за такую резкость. Как вы понимаете, Мальт для каждого из нас… -Персиваль, во имя Луала и Девяти! — прошипела Арахна, — не открывай рта! Ты ненавидел Мальта и с удовольствием готов был подставить его в каждую минуту! -Если я знаю о преступлении, я обязан о нем сообщить, даже если мне это неприятно. -А как насчет твоих преступлений? Это и была та самая ошибка, что выстраивала ступени к эшафоту. Переход с обвинений, что были предъявлены, на предъявление обвинений другому. Это бесконечный проигрыш, и дальше бежать уже некуда. Арахна поняла свою ошибку, с ужасом обернулась к молчащему Мальту. -Арахна, сядьте! — с плохо скрытым торжеством велели ей советники, — иначе вы будете арестованы за неуважение, проявленное к членам совета. Арахна замерла и совсем поблекла, чувствуя, как внутри почему-то расходится кругами успокоение. Хотя ни о каком успокоении речи идти не могло, но она вдруг стала успокаиваться! И совсем успокоилась, и, как осталась — поблеклая, болезненная, и совсем измученная, просто смирно села в кресло. Персиваль до боли сжал её руку, и процедил, почти не разжимая губ: -Не вздумай…еще хоть раз… И еще сильнее сдавил ей запястье. И, хотя, запястье ощутимо покраснело и заныло, Арахне почудилось, что боль донеслась до нее как будто бы издалека. Никто из советников не заметил этого быстрого предупреждения от Персиваля. Снова обратились взоры к Мальту: -Отрицаете ли вы свою вину во всех обвинениях, включающих в себя убийства, заговоры, шантаж и происки с целью разложения политической ситуации в Мааре? Обвинение было составлено так, что всего Мальт отрицать не мог. Это было бы глупо. Но признаться в чем-то одном и сказать, что к другому он не имеет отношения (особенно, когда обвинение было более чем на половину правдиво), было нелепо. -Я прошу дать мне слово, — решился Мальт. — Согласно параграфу семнадцать, подпункт «б», вторая категория — я имею право обратиться к судьям, если нет прямых свидетельств вины. А прямых свидетельств нет. бумаги, протоколы могут быть подделаны, а свидетель так нелеп и труслив на вид, что никто в здравом уме не посчитает его за реального свидетеля. Но против каждой бюрократической сволочи в любую минуту может подняться другая, куда более цепкая и едкая. И она нашлась в лице представителя «нового» дворянства, вошедшего в совет лишь недавно, но в уже отметившемся в дуэлях, стычках и разгульности лице — баронет Скарон. Арахна не знала его. Да и не до того ей было. До этого момента она и вовсе не воспринимала баронета среди судей — он был молод и имел скучающий вид, а для Арахны весь совет сейчас был на одно лицо. Но вот — этот скучающий и вечно затянутый в интригах и скандалах человек, без тени какого-либо сострадания вдруг оказался опасным знатоком бумаг. Арахна не знала его и не ждала этого. Для многих советников баронет тоже был до этих пор всего лишь избалованным юнцом, непонятно зачем принятым в Совет королем Мирасом, да будут дни его долги. Но вот Мальт успел свести с этой личностью недолгое знакомство и был готов к чему-то подобному. Он знавал этого Скарона ещё до смуты, при прежнем короле. Тогда Мальт вёл дело о распространении в городе оскорбительных памфлетов. Следы привели Мальта не к какому-то бродячему и наглому поэту с улиц, от которых, как известно, можно было ожидать всего, а к нагловатому баронету из чистого, нетронутого скандальной славой (до самого баронета) дома. И Скарон даже не пошел под суд. Лениво выслушав предъявленные ему обвинения, Скарон просто сунул кошель с золотыми монетами и вышел, ни слова не говоря, из залы прочь. Позже спустилась мать Скарона и, плача, пала к ногам Мальта, умоляя не трогать ее любимого сына. Тогда Мальт сам проникся горем этой женщины и взял с нее слово — то самое — материнское — что она прекратит все поэтические изыскания своего сынка. Возымели ли слова матери действие на Скарона, или он сам, пресытившись, успокоился, или же отец — барон Скарон — личность мрачная и скорая на расправу, прознал об этом, но вскоре памфлеты затихли. Но еще тогда Мальт понял. Как сильно ненавидит всех этих творцов. Кто же знал, что совсем скоро ему самому придется прикрывать пропаганду и проводить ее среди жителей родной Маары? У Луала и Девяти Рыцарей Его было отличное чувство юмора. Мальт, конечно, узнал Скарона еще среди членов Совета, и, зная ум юноши, не был удивлен замечанию того: -Вообще-то, при наличии трёх косвенных свидетельств вины подозреваемого, решение о его выступлении остаётся на усмотрение членов трибунала. Вы сами составили этот закон. Арахна, отыскав взглядом говорившего, наградила его яростным взглядом, но баронет даже не взглянул на нее — много чести! Мальт спокойно принял это: -Я надеюсь, что судьи, представленные сегодня членами совета короля, да будут дни его долги, не проявят ко мне никакой предвзятости и позволят говорить открыто. Скарон пожал плечами и снова погрузился к тоску. Советники переглянулись, наконец, как самый смелый — Палу, хоть смелость его и не вязалась с щупловатым видом, решил: -Единогласно! Мальт, вы можете говорить, но учтите, что каждое ваше слово должно быть взвешенным и оно должно отражать ваше стремление к светлому будущему. Фраза про «светлое будущее» была чужа уху зрителей, но мало кто обратил на это внимание. Но и Арахна, и, конечно же, Мальт, четко поняли — жизнь сына Мальта — Льва или Львенка зависит сейчас напрямую от выступления. Говоря же еще проще, Мальту дали понять, что одно неверное слово и всякое светлое будущее — то есть, жизнь сына, не будет ничего стоить. Но Мальт не изменился в лице. Он заставил себя сдержать рвущийся наружу крик боли, и ответить: -Конечно, я прекрасно понимаю, что обвинения, предъявленные ко мне, это очень спорные обвинения. Их недостаток в том, что они звучат убедительно и их достоинство в том, что они очень трудны в реальном доказательстве. Я — служивший закону и Мааре человек, никогда не пытался искать собственной власти. Я понимаю, что запятнал себя некоторыми действиями, но все они имели собой настоящую цель — привести к власти человека, который был бы настоящим правителем, который знает, о чем говорит его народ…я прославляю дни короля Мираса, я надеюсь на долгое его правление. Это было почти правдой. Мальт не всегда был предан закону так, как пытался показать это. Да и, откровенно говоря, помыслы короля Мираса были чисты далеко не с первого дня. Как и многие деятели, оставляющие свой след в истории, он начинал свой путь с мятежа, с обиды и разочарования, с досады за то, что он — младший брат. Это уже после его разум посетили идеи о народе, и он сумел оправдать свои действия заботой о благе и будущем. А на сегодняшний день король Мирас и не знал, о чем по-настоящему говорят в народе. В этом куда больше сейчас разбирался баронет Скарон, потому что именно в его руки попал один из уничтожавшихся экземпляров памфлетов Ольсена, и именно Скарон работал над переводом этого памфлета из области едкой в область понятную и деятельную. -Я совершал благие поступки и подлые. Но руководили мною не инстинкты выживания и не алчность до власти, не жадность. Одно благо… -Я сейчас расплачусь! — заметил Скарон издевательски. На него для приличия посмотрели с усталым возмущением, но, разумеется, в уме поддержали. Нет лучшего оружия против врага, чем насмешка над всей его защитой. Это должно парализовать и лишить опоры. И парализовало бы, и лишило бы опоры, если была бы она — эта опора! -Значит вы, Мальт, хотите сказать, что все ваши неблаговидные деяния продиктованы были королем? Я правильно вас понимаю? Перевирание! Неважно, что сейчас скажет Мальт, в народ уже совершенно точно уйдет: «он против короля! Он оскорбляет Его Величество!» -Нет, я хочу сказать не это! -Но вы имеете это в виду?! -Этот вопрос не может быть верным! — Арахна почувствовала бесконечную усталость. На этот раз, чтобы предпринять очередную жалкую попытку к спасению мальта, она даже не смогла встать. — Закон имеет дело с фактами. -И с умыслом, — напомнил издевательский Скарон. -В вопросе умысел, порочащий ответ! -Арахна, вас предупреждали, что если вы продолжите в том же духе, то вас арестуют за неуважение? -Арахна больше не будет, — пообещал, и пообещал очень опрометчиво Персиваль. он уже не мог схватить Арахну за руку и не мог её одернуть, потому что теперь к ней приковано было слишком много внимания. -Это последний раз, когда Арахне прощается такое, — заметил Алмос. — В следующий раз… Мальт, вы не ответили на вопрос, вас перебили. -Арахна права, — мрачно отозвался Мальт, — вы говорите изначально в неверной формулировке. Вы говорите об умысле. Слова — это слова. Умысел может быть в деянии. И в словах, что несут в себе ложь. Я говорю то, что на самом деле думаю. -На самом деле, вы просто порочите имя короля! — Палу поднялся с места. От этого, конечно, мало что изменилось — слишком уж щуплой и тонкой была его фигурка, да и личность, на первый взгляд, ничтожная. Но тонкий голос его аж дрожал от предвкушения триумфа. — Поправьте меня, дорогие мои советники, поправьте меня, члены Трибунала, если в словах подозреваемого не сказано, пусть и не открыто, но косвенно подведено, что он-де не виновен, и все грехи его, как человека, нужно переложить на короля?! -Нет! — отчаянно крикнула Арахна. -Да! — одновременно громыхнул зал. Восклицание Арахны потонуло в общем гуле. Она побледнела еще сильнее. Теперь они были вдвоем с Мальтом против всех. Вернее, Мальт должен бы был быть один, но Арахна уже проиграла свою жизнь, обнажив мятежность на этом бессовестном судилище. -Поправьте меня, если я ошибаюсь…- ничтожный человечек начинал обретать всю большую мощь. Теперь, казалось, он овладел вниманием всего зала, и даже Скарон — этот скучающий разбалованный баронет слегка поднял голову, чтобы слушать его речь. — Если ошибаюсь, конечно, на самом деле! Но разве служители закона имеют политические убеждения? Разве не должны они хранить закон? Как могут они поддерживать или не поддерживать деяния трона? Как могут они выступать и интриговать против или за короля? Это было уже слишком. Даже очень. Но никто и не думал остановиться. Чем гнуснее речь, чем хуже обвинение, тем лучше! Кто захочет оправдать гнусность? И пусть будет даже трижды перебор в обвинении — кому до этого есть дело? Это зрелище — страшное и разрушительное, торжественное и убийственное в своей силе… Но народ — большой охотник до них, а толпа — поклонница кровавых и унизительных зрелищ, и для нее «перебор» и «слишком» не существует. И если Палу даже не знал этого, то ощутил всем своим сердцем прямо сейчас и возвышался теперь над толпой, готовой к разрушительному представлению и ликующей, что кому-то хуже, чем каждому из представителей толпы по отдельности. -А что, нам следовало стоять в стороне? — возмутился Мальт. Его потрясло новое, совершенно нелепое обвинение. Ему вменяли в вину то, что он поддержал короля Мираса! — Наш народ страдает, наша Маара — в едином порыве… Но кому нужно было его возмущение? -Значит, вы не отрицаете, что предали прошлого короля, разложили свою бывшую Коллегию? -Да, но… -Значит, вы признаёте за собой эту вину? -Нет, это не вина. Это… -Вы не считаете виной отступление от служения закону и предательство во имя короны? -Это было в прошлом! Я боролся за короля Мираса! Я… -А кто дал вам право отступать и бороться? Ваша задача хранить закон, — Скарон действовал Арахне на нервы, и от этого его замечания она особенно разъярилась и спокойно предложила: -В таком случае, судите и меня… Ей было всё равно — осудят её или нет, будет она жить или нет. усталость сжала её горло железной рукой и не было теперь отступления. Да и не хотелось. Арахна вдруг подумала, что поступает очень свободно и решительно. Она, которая не знала прежде, чего хочет, и не могла ответить на простой вопрос: что такое Арахна? — теперь точно знала, как быть и как себя вести. Арахна — это не струсившая больше никогда, когда-то советница и палач. Арахна — это человек, который понесет с готовностью и даже радостным успокоением любую участь, и не вздумает пожаловаться. Потому что Арахна — это существо уставшее, измученное, допустившее не меньше трех сотен ошибок, не думающее, глупое, нарочитое… Но наконец-то свободное! В зале воцарилась тишина. Мальту потребовалось мгновение, чтобы осознать, затем еще мгновение, чтобы понять, что она не шутит, но он выкрикнул: -Нет! — но выкрик оборвался и уже сдавлено он продолжил, — Арахна… Она обещала себе не смотреть на него, чтобы не сдаться, но все-таки посмотрела. Нельзя было не посмотреть, когда голос этого прежде сильного интригана вдруг так отчаянно сорвался. Он умолял ее взглядом взять все слова назад, покаяться, умолять — сделать все, что угодно, но не продолжать этого пути. Мальт знал, что путь на эшафот, а Арахна все отчетливее понимала вдруг, что даже если она переживет Мальта, то все равно долго уже не задержится. Она должна была сгинуть вместе со своей Коллегией, а если честно — и того раньше, когда ее родители оставили ей сиротство. Но в первый раз спасение пришло в Регаре. Второй раз в Мальте. Это спасение продлевало Арахне жизнь, но чем дольше она жила, тем яснее понимала, что не сдалась ей такая жизнь! Персиваль оцепенел. Он знал, что Арахна себе на уме, но был уверен, что её трусость равна его трусости и она не посмеет не выжить. Побоится выступить! Боялась же прежде? А еще ему хотелось думать, что его власти она будет покорна куда больше, чем власти Мальта. Но куда там! Арахна в эти минуты сама себе была не покорна. Сама себе удивляясь, но тоже очень отдаленно, даже не пытаясь постичь своего удивления, она была собрано-равнодушной. В первую очередь — к себе самой и угасающему своему будущему. -Вы шутите? — поинтересовался Алмос вежливо, насколько вообще дана была ему эта вежливость. — Уважаемая Арахна, если вы шутите… На этот счет у них не было приказа и намека. Арахну Мирас, да будут дни его долги. Считал пока очень нужной. -Я не шучу, — подтвердила Арахна спокойно и равнодушно. — Я предала прежнего короля, задолго до смуты узнав о короле Мирасе. Я также не предотвратила смерть Атенаис — советницы, хоть и могла. Я выступала за убийство Велеса, хоть и убили его без моего ведома…неустановленные лица. И я предприняла все попытки и все свои средства, чтобы остановить и уничтожить измену среди советников короля и Маары, но если методы и средства Мальта вызывают сомнения, то и мои, следовательно… -Она спятила! — нашелся Персиваль. — Советники, после попытки покончить с собой. Она, честно говоря, немного… -И я протестую против суда над Мальтом. Всё, что он делал было связано с благом Маары. Да, это были не всегда самые благие деяния, но они были направлены на пользу…а также диктовались. Вот после «диктовались» шанса у Арахны на спасение точно не было. -Ка-ак? — Скарон обратил на нее внимание, найдя ее фигуру, наконец, его достойной. — Ка-ак это — диктовались? Его тон был таким же издевательским, и он прекрасно понимал, что имеется в виду под этим «диктовались», но ему нравилось смущать других людей. Скарон ощущал полную безнаказанность — он изведал всё, что мог только изведать в этой жизни и от этого совершенно не боялся смерти. Может быть, даже приглядывался к ней и оценивал, пытаясь понять, годится ли она ему для скорого (в этом он не сомневался) знакомства. -Диктовались условиями…- неуверенно начал Персиваль, сам злясь на себя за то, что не может справиться с ситуацией. -Диктовались короной! — Арахна смотрела так, как может только смотреть победитель. То, что должно случиться с ней — было уже для нее лично неважно. -Ч…что? — как легко было свергнуть минутного титана! Это Палу вообразил себя триумфатором, но вот, на простую проверку оказался всего лишь трусом. Стоило ему услышать обвинения в сторону короля, как дрогнула всякая уверенность в нем. Если бы Арахна еще могла смеяться, то прыснула бы, без сомнений. -Вы…- Алмос ориентировался быстрее, — вы выдвигаете обвинения королю? И снова — неважно, что Арахна скажет. Народ уже услышал: она обвинила короля. И в народ уйдёт именно эта часть. И ничего больше. Проблема только в том, что уже не весь народ примет эту новость с возмущением и проклятием. Слишком много шелестов уже поползло среди этого народа, слишком опасным оказался памфлет Ольсена — пусть и был он пока единственным, пусть и люди пока не знали, что делать с этим памфлетом и чего искать, но первый шаг был сделан. -Ни в коем случае! — Арахна оставалась нахально-равнодушной. Ей нечего было терять, кроме жизни. А до жизни она и не цеплялась. Близких у нее не было — Мальта едва ли можно было считать живым после такого судилища. Уважение к себе она потеряла уже давно, а целей так и не обрела. Даже мести в ней не было. И отчаяния. И ярости, чтобы выживать назло. Просто хотелось спать, спать и не просыпаться. -Как же вас тогда понимать? -Я говорю, что королю нужны были наши результаты. Он не спрашивал о наших методах. Я такая же преступница как и Мальт. Я также предала закон прошлый и меняла, подстраивала под себя закон нынешний. Это не входило в планы обвинения, поэтому Арахне задали самый глупый из всех вопросов, который можно было только задать: -Вы в этом…уверены? -Разумеется, нет! советники, во имя Луала и Девяти Рыцарей Его…- Мальт с трудом скрывал своё отчаяние, не имевшее ничего общего с его собственным и давно ожидаемым им положением, — Ара… -Не к вам речь! — оборвали его. — Арахна, вы обвиняете себя? -Обвиняю, — согласилась Арахна и почему-то улыбнулась против собственной воли. -В том, что предали прошлый закон, последовав за королем Мирасом? — здесь был последний шанс на то, чтобы избежать казни. Если бы она сказала, что ее вина лишь в этом, ее бы судили и отстранили. Но никто лучше Арахны не знал полностью ее вины: -Не только в этом. Я убивала невинных, я способствовала тому, чтобы не вскрылось деяние Мальта против короны. Когда в протоколе Лагота вскрылось, что Мальт знал о памфлете Ольсена, именно я уничтожила оригинальный протокол допроса. А позже — способствовала убийству свидетеля. То равнодушие, с которым она говорила, ужасало. Мальт обхватил голову руками и глухо застонал — он мирился со всем, что творил Персиваль, только для того, чтобы тот защитил Арахну! Защитил, а не позволял творить глупости. Очень сложно было советникам произнести это незапланированное и от этого еще более ужасное предложение об аресте и приговоре. Арахна, не скрывая, признала за собой все преступления, за которые сама казнила и в которых обвиняла других, когда это было угодно королю. Никто бы не взял на себя такую ответственность. Но всегда есть люди, что умеют находить выход в самых тяжелых ситуациях. Представитель востока — покладистый и тихий прежде, держащийся в стороне наблюдателем, поднялся и провозгласил спасительное: -Советники, я думаю вы, как и я, в затруднительном положении! Я думаю, нам необходимо прервать наше судилище до согласования приговора. До тех пор, однако, господин Мальт должен оставаться пленником. Как и госпожа Арахна, проявившая сознательность или враждебность к Мааре, раскрыв ли оболгав саму себя. -Единогласно! — это действительно было спасением. Пока отстраниться, запереть обоих и пойти к королю с рассказом о злой-злой шайке законников, что вот так запросто громят правосудие и выставляют Маару на посмешище, а заодно с ней и короля, и народ, и Луала… Мальт отвернулся, чтобы не видеть, как Арахну с нарочитой грубостью хватают стражники и сводят вниз, из-за стола вниз, к Мальту. Ее пихнули без расчета силы, но она даже не дернулась, а проходя мимо Мальта, не взглянула на него, потому что точно чувствовала, что ее сердце смотрит вернее и не нуждается в оправдании. А о прочем Арахна старалась не думать. Ей ещё предстояло узнать, что самое страшное в судилищах — ожидание казни.